# Письма Сиднея Рейлли

Сидней Рейли

17 писем А. Г. Мягкову, В. В. Мягковой и В. В. Савинкову за 1924 год.

Минувшее: Исторический альманах. 14.

М.; СПБ.: Atheneum: Феникс. 1993.


## Письма Сиднея Рейлли


## 1. А.Г. Мягкову


8.VIII.24. Hôtel Montplesier

12, rue de Richelier

Paris


Дорогой Александр Геннадьевич!


В[ера] В[икторовна] расскажет Вам подробно какие тревожные и вместе с тем глубоко знаменательные дни мы прожили здесь1. Как ни велико наше беспокойство за дальнейшую судьбу Б[ориса] В[икторовича], каким бы волнующим догадкам мы не предавались, мы все здесь единодушно поняли, что иначе он не мог поступить ни с точки зрения политической, ни по своему психическому состоянию.

На все есть времена и сроки, и, если в течение последних двух лет я всячески, по мере моих сил, старался сдерживать стремление Б[ориса] В[икторовича] уехать2, но на этот раз я чувствовал, что дальнейшие убеждения будут и бесполезны, и неуместны, ибо, совершенно объективно рассуждая, я думаю, что действительно времена и сроки близки теперь и что он не мог упустить этого момента.

Если все обойдется благополучно (а я инстинктивно верю в звезду Б[ориса] В[икторовича]), то я убежден, что его поездка ознаменует собою эпоху в ходу событий. Во всяком случае она откроет пути к широкой деятельности. Если даже предположить, что он, не сделав ничего окончательного, вернется через 6-9 мес[яцев] и оповестит мир (посредством соответствующей книги) о своей поездке, о том, что он видел и о своих выводах, то и это одно будет огромно и сразу выдвинет его на первое место как в России, так и всюду и откроет новые перспективы работы.

Тяжелее всего нам, которые должны остаться по эту сторону, надеяться и ждать. Тем важнее становится более тесная связь между нами. Мы условились с В[ерой] В[икторовной] поддерживать отныне правильные сношения и могущие получаться известия немедленно сообщать друг другу.

Мои личные дела находятся в отвратительном положении. Обнищал чрезвычайно. 20-го сент[ября] уезжаю в Нью-Йорк, где 6-го окт[ября] слушается мое дело (около $ 750 000)3. У меня очень солидные шансы выиграть это дело. От благополучного его исхода для меня зависит почти все. Или пан -- или пропал. -- До поездки в Америку буду здесь или поблизости. Во всяком случае о всякой перемене адреса буду извещать Вас. Из Америки я вернусь не позднее 15-го декабря и первым делом поеду в Прагу и Варшаву4.

Таким образом мы скоро увидимся и, надеюсь, сможем поделиться хорошими вестями.

Всегда искренне преданный Вам


Сидней Рейлли


Сердечный поклон В[иктору] Викторовичу] и его супруге5.

1 Мы -- имеются в виду Б.В. Савинков, А.А. и Л.Е. Дикгоф-Деренталь, готовившиеся к поездке в СССР, а также сам С. Р., его жена и В.В. Мягкова, помогавшие им в сборах. Глубоко знаменательные дни -- первая неделя августа 1924, когда все шестеро съехались в Париж. См. предисловие к наст. публ. и прим. к письму 3.

2 С. Р. не совсем точен. Он не столько сдерживал стремление Савинкова нелегально съездить в СССР, сколько подчеркивал неоправданный риск поездки: "Это в Вашем случае может привести только к провалу /.../ Еще один триумф сволочам" (С. Р. -- Савинкову, 7 декабря 1923); "Я с очень тяжелым сердцем думаю о Вашем намерении /.../ страшно, чтобы сволочи получили лишний триумф" (С. Р. -- Савинкову, 9 июня 1924).

3 Мое дело -- иск С. Р. против нью-йоркской фирмы "Baldwin Locomotive Company", отказавшейся оплатить ему комиссионные за посредничество при поставке в Россию военного снаряжения в годы Мировой войны (в декабре 1917 советское правительство аннулировало все обязательства России по внешним займам). С названным иском были связаны как две предыдущие поездки С. Р. в США (август-декабрь 1923 и май-июль 1924), так и последняя, о которой идет речь (она была отложена на две недели -- см. письма 14 и 17). Для С. Р. характерно, что, не имея денег даже на билет в Европу, он отказался от предложенного ответчиками отступного: 25 тыс. долларов (С. Р. -- Савинкову, 25 мая 1924; ср. также в комментируемом письме -- или пан -- или пропал).

4 Проиграв в ноябре 1924 процесс (писем к Мягковым из США в фонде нет), С. Р. застрял в Нью-Йорке до августа 1925. Ни в Праге, ни в Варшаве он больше не побывал.

5 О В. В, Савинкове -- см. предисловие к наст. публикации и нашу справку о нем: Арцыбашев. С.64. Его жена -- Александра Юрьевна (ум. 1925).


## 2. В.В. Мягковой


20.VIII.24. Hôtel Montplesier

12, rue de Richelier

Paris


Дорогая Вера Викторовна,

Можете себе представить, с каким лихорадочным вниманием я следил эти дни за всеми газетами. Т.к. до сегодняшнего дня никаких тревожных известий нигде не появлялось, то мы можем с полной уверенностью принять, что самый критический момент, т.е. проезд до места, прошел вполне благополучно. Если бы что-нибудь случилось в пути, то эти господа не преминули бы раструбить это всему миру1. -- Теперь можно хоть немного успокоиться -- остальное это "risques du métier"2 и воля рока.

Из Америки получил письмо, что книга черезвычайно понравилась издателям, сейчас идет вопрос об условиях и времени издания3. Об этом скоро получу второе письмо. -- Мой сердечный привет дорогому Александру Геннадьевичу. С нетерпением жду нашей встречи в ноябре; надеюсь, что выиграю свой процесс и что тогда мы снова примемся за издание нашей книги, которая причинила А[лександру] Г[еннадьевичу] столько хлопот4.

Привет также В[иктору] В[икторовичу] и его супруге.

Глубоко преданный Вам


С. Р.


Пепита5 шлет Вам самый дружеский поклон.

Пожалуйста, напишите мне немедленно как только что-нибудь узнаете.

1 С. Р. знал о маршруте и расписании поездки, предложенных Савинкову "друзьями": переход польско-советской границы в ночь на 16 августа, остановка в Минске, затем -- "проезд до места" ("конспиративной дачи" в Подмосковье). Его наивная уверенность в том, что о произведенном аресте ГПУ "не преминуло бы раструбить /.../ всему миру", заставляет усомниться в профессионализме С. Р. как разведчика. В действительности Савинков, А.А. и Л.Е. Дикгоф-Дерентали были арестованы именно в Минске утром 16 августа и в тот же день доставлены в Москву во Внутреннюю тюрьму ГПУ.

2 Профессиональный риск (фр.).

3 Речь идет об английском переводе повести Савинкова "Конь Вороной". Повесть была закончена в июле 1923, автор мечтал превратить ее одновременное издание на нескольких языках в мировую литературно-политическую сенсацию (см. его переписку с А.Г. Мягковым, Л. Козловским и А. Маделунгом -- ГА РФ. Ф.6756. Д.20. Л.46-47; Ф.5831. Д.92. Л. 1-4; Д. 112. Л.1). Всем этим надеждам не суждено было осуществиться: состоялось только чешское -- почти безгонорарное издание; о русском издании повести и реакции на него эмигрантской критики см.: Переписка. С. 120, 126. Перевод на английский и предисловие к изданию Савинков попросил сделать бывшего британского разведчика сэра Пола Дюкса (1889-1967, в России в 1909-1917 -- гувернер, студент Петроградской консерватории; в декабре 1918 -- августе 1919 -- резидент британской секретной службы "под крышей" корреспондента социалистических газет). Работа над переводом (к ней подключился и С. Р.) затянулась почти на год и закончилась только в июне 1924 (см. три письма Дюкса к Савинкову -- ГА РФ. Ф.5831. Оп.1. Д.70; а также многочисленные упоминания в письмах С. Р. к Савинкову в августе 1923 -- июне 1924). Американское издание не состоялось, а английское (Savinkoff В. The Black Horse. London, 1924) вышло в свет после суда над Савинковым, несмотря на попытки С. Р. его остановить (см. письмо 14, а также письмо С. Р. к В.Л. Бурцеву из Нью-Йорка от 25 октября 1924 -- ГА РФ. Ф.5802. Оп.1. Д.507. Л.4-5).

4 Наша книга -- задуманный С. Р. осенью 1922 сборник статей к пятилетию большевистской революции -- "Великий блеф". Он предложил Мягкову заказать обзорные статьи ведущим деятелям русской эмиграции, гарантируя оплату и последующее издание сборника в США. Весной 1923, полностью разорившись, С. Р. утратил интерес к этому замыслу и перестал отвечать на письма Мягкова, так что последнему пришлось разыскивать его в Лондоне с помощью А.В. Тырковой-Вильямс (сообщено Г.Г. Суперфином; см. также: ГА РФ. Ф.6756. Д. 18. Л.25-30).

5 Пепита -- домашнее имя актрисы Жозефины-Фернанды Рейлли (урожд. Бобадилья), жены С. Р. с мая 1923. С. Р. пытался заинтересовать ее русскими делами, учил русскому языку, знакомил со своими русскими друзьями. Ссылку на ее мемуары см. в прим.1 к предисловию.


## 3. В.В. Мягковой и А.Г. Мягкову


29.VIII.24. Hôtel Montplesier

12, rue de Richelier

Paris


Дорогие друзья, завтра, вероятно, Вы прочтете в Ваших газетах это потрясающее известие (прилагаю вырезку из сегодняшнего Temps)1. Мне оно было сообщено из одной знакомой редакции сегодня утром. Исходит от Аг[ентст]ва Havas, которое его получило вчера ночью с датой 28-го.

Оставляя в стороне наши личные переживания (и Ваши и мои), я спешу поделиться с Вами теми соображениями, которые вызваны у меня этим известием.

1) До получения точных подтверждающих данных, это сообщение не следует считать положительным и окончательным. Для этого есть целый ряд оснований.

a) Если арест и произошел 20-го, а суд 25-го, почему эти факты предаются гласности только 28-го? Казалось бы, все говорит за то, что немедленно похвастались бы.

b) От 20 -- 28 прошло достаточно времени, чтобы за границей появились перепечатки из "Известий", в которых такой крупный факт непременно был бы напечатан. Обыкновенно самые интересные известия из Советской] прессы передаются за границу телеграфно из Риги и из Ревеля.

c) Возможен ошибочный арест совершенно другого лица.

d) Возможно, что арестован Ал[ександр] Ар[кадьевич]2, намеренно выдающийся за Б[ориса] В[икторовича].

e) Возможно, что большевики, что-то такое зная, прибегли к такому способу, чтобы усыпить внимание и т.д.

2) Считаю поэтому, что до полного подтверждения, мы все должны занять в высшей степени сдержанную позицию -- и даже подчеркивать крайнюю невероятность этого события.

3) Если же событие подтвердится (вероятно, уже в течение 2-3 ближайших дней), то, каждому, по мере сил и связей, поднять самую энергичную агитацию, в основу которой положить защиту человека с огромным прошлым и с большим литературным талантом. (Слишком большое ударение на антибольшевицкой деятельности могло бы отозваться крайне прискорбно).

4) Слишком большая поспешность и потому нежелательна, что каждый час может одному из нас принести известие, дающее нужное руководство. Известий я жду от С[ергея]3, А[лександра] А[ркадьевича], Л[юбови] Е[фимовны]4, о которых пока ничего не сказано.

5) Приложенная вырезка явно содержит в себе невероятные несуразности, на которых даже не стоит останавливаться.

Сегодня утром я телеграфно запросил Диму5, имеет ли он подтверждение. Затем повидал Вл[адимира] Льв[овича] Б[урцева]6 (который во все был посвящен Б[орисо]м) и просил его (до окончательного подтверждения) никому никаких сведений не давать. Через Вл[адимира] Льв[овича] передал то же самое Фунд[аминскому]7 (тоже знающему).

Составил программу немедленных действий во всех доступных мне кругах -- на случай подтверждения.

Надеюсь, что Вы согласитесь с высказанными мною выше соображениями и моим способом действия.

Совершенно нет слов сказать Вам, что переживаю.


Душевно Весь Ваш

С. Р.


Жена совершенно убита горем; горячо обнимает Веру Викторовну.

1 "Temps" -- вечерняя парижская газета. Потрясающее известие -- перевод трех информационных сообщений ТАСС, распространенных в ночь на 29 августа 1924. -- "Арест Б.В. Савинкова", "Суд над Б.В. Савинковым" и "Последние известия" (Известия. 1924. 29 августа. С.1), где арест Савинкова датировался "20-ми числами августа", вручение ему обвинительного заключения -- 23 августа; говорилось о двухдневном судебном заседании и последнем слове подсудимого, которое он закончил "призывом ко всем любящим свой народ безоговорочно признать Советскую власть и подчиниться ей". Французский перевод, очевидно, был неточен -- ср. пункт 1а комментируемого письма.

2 Александр Аркадьевич Дикгоф-Деренталь (1885-1939). Справки о нем см.: Переписка. С. 106, 107 и Арцыбашев. С.63-64. Во время суда над Савинковым находился в зале.

3 Сергей Эдуардович Павловский (ум. 1924?) -- ближайший помощник Савинкова по боевой работе в 1921-1923 (справку о нем см.: Арцыбашев. С.68). С. Р. был знаком с ним с осени 1920 (оба участвовали в "мозырском походе" С.Н. Булак-Балаховича), виделся с ним в Париже в июле 1923, незадолго до поездки П. в ССС. Р. В письмах к Савинкову С. Р. постоянно интересовался вестями "от Сержа"; писал, что завидует ему; читал письма, пересылаемые П. "из подполья" (в действительности продиктованные сотрудниками ОГПУ); предлагал "обработать его приключения на американский лад" для Голливуда. Ко времени суда над Савинковым П., очевидно, уже был убит.

4 Любовь Ефимовна Дикгоф-Деренталь (урожд. Броуд, 1890-е -- 1970-е). О ней см.: Арцыбашев. С.67. Подруга Савинкова с 1920 (формально оставалась женой А.А. Дикгоф-Деренталя). Во время суда над Савинковым находилась в зале.

5 Дима -- Дмитрий Владимирович Философов (1872-1940). О его отношениях с Савинковым см.: Переписка. С. 124, 129 и Арцыбашев. С.50-57, 62-69..Местонахождение переписки его с С. Р. в 1922-1925 нам неизвестно; цитируется в The Adventures... (см. предисловие к наст. публ.).

6 Владимир Львович Бурцев (1862-1942). См. о нем и его отношениях с Савинковым: Переписка. С.75, 158. Познакомился с С. Р. в Париже в 1919 (увлекательная версия об их знакомстве с 1890-х, когда оба жили в Лондоне, работающая на гипотезу о С. Р. как прототипе Овода, подтверждения не нашла). О звонке Бурцеву, которым С. Р. известил его 29 августа 1924 об аресте Савинкова, см.: Бурцев В.Л, В сетях ГПУ: Исповедь Савинкова // Иллюстрированная Россия (Париж). 1927. 15 октября. No 42 (127). С. 1-6. Там же -- версия мотивов поведения Савинкова, во многом совпадающая с имеющейся в публикуемых письмах (ср. письмо 12 наст, публ.). Переписка Б. с С. Р. продолжалась после отъезда последнего в США -- ГА РФ. Ф.5802. Оп.1. Д.507. Позднее Б. предал гласности сведения о провокации ОГПУ по завлечению С. Р. в СССР в сентябре 1925 и высказал версию о его убийстве после "откровенных показаний", вынужденных зрелищем расстрелов в подвалах Лубянки, -- Бурцев В.Л. В сетях ГПУ // Указ. изд. 1927. 8 октября. No 41 (126). С.3-4.

7 Фундаминский (Фондаминский) Илья Исидорович (1880-1942). См. о нем: Минувшее: Исторический альманах. Вып.3, 5, 8, 9, 13 (по указ.). Друг Савинкова с 1906. Единственный член бывшего руководства ПСР, поддерживавший с ним личные отношения в Париже в 1922-1924. Отказался публично осудить "отступничество" Савинкова, чем тот был "глубоко обрадован" (Савинков -- В.В. Мягковой, 5 февраля 1925 // РФК. Ф.1. Оп.1. Д.40. Л.2).


## 4. В.В. Мягковой и А.Г. Мягкову


30.VIII.24. Paris


Дорогие друзья,

Все мои вчерашние соображения (продиктованные естественным чувством осторожности) оказались "бормотанием" (по выражению Б[ориса] В[икторовича]).

Сегодня уже нет никаких сомнений, что арест, суд, осуждение на смерть и изменение приговора на 10 л[ет] тюрьмы -- состоялись. Понятно, не нужно придавать никакого значения так называемым "признаниям". Это очередная большевицкая грязь. Напротив, даже из этих отрывочных сведений ярко выступает, что Б[орис] на суде держался так, как именно ему подобает. -- Подробности мы узнаем из "Известий"1. -- Главное, что теперь уже можно почти что с уверенностью сказать, что пострадал только он. -- Поэтому мы теперь со дня на день можем ожидать известий или даже приезда2. -- Тогда видно будет, что делать дальше. Ясно, однакож, что теперь ввиду смягчения приговора -- у всех нас вырвана почва для какой-нибудь агитации в личную пользу Б[ориса] В[икторовича]. -- Мне кажется, что с этой точкой зрения Вы все, хотя и с болью в сердце, должны согласиться. -- Я уверен, что [это] и отвечает желанию Б[ориса] В[икторовича]. -- Что активно можно будет сделать для Б[ориса] -- будет видно (постепенно) по мере получения известий оттуда. -- Если друзья свободны, то они во всяком случае принимают все возможные меры. -- Я думаю, однакож, что в течение, по крайней мере, трех месяцев, ничего нельзя сделать. -- А дальше будет видно. -- В том, что случилось (раз не суждено было осуществиться нашим прежним упованиям), я готов видеть много хорошего и в настоящем и будущем. -- Быстрый (можно сказать скоропалительный) процесс и смягчение приговора -- указывают на боязнь и слабость противника, а созданная гласность и тюремное заключение увеличат легенду, славу и силу.

От Димы у меня пока еще нет ответа на мою телеграмму. -- Буду с величайшим нетерпением ждать как Ваших, так и его известий и возможных указаний. Меня немного беспокоит, как все это может отозваться на Ваших делах, в особенности материальных3.

Крепко обнимаю Вас всех


С. Р.


1 Очевидно, С. Р. получил распространенный телеграфными агентствами французский перевод приговора и Постановления Президиума ЦИК СССР от 29 августа 1924 (Известия. 1924. 30 августа. С.3). Его реакцию после знакомства с самим этим номером газеты см. в письме 8.

2 С. Р. рассчитывает на возвращение А.А. и Л.Е. Дикгоф-Деренталей, а возможно и С. Э. Павловского.

3 В 1922-1924 Савинков и супруги Мягковы получали от правительства Чехословакии ежемесячную субсидию, выдававшуюся в рамках Акции русской помощи, направленной на поддержку русских эмигрантских ученых, студентов и общественных деятелей демократической ориентации.


## 5. А.Г. Мягкову и В.В. Мягковой


2.IX.24. Париж


Друзья мои, страшно беспокоясь, что от Вас ни слова, я Вам писал 29 и 30 на адр[ес] Khronice1. Получили ли. -- На мою телеграмму от 29, я 30-го от Димы получил ответ, что у него никаких подтверждений нет. -- Писал Диме 31-го и жду теперь его ответа. -- Как Вам, несомненно, известно, положение с каждым днем становится кошмарнее. Одна агентская телеграмма хуже другой. Последняя уже долгалась до того, что Б[орис] В[икторович] назначен начальником иностр[анного] отдела ГПУ!!!

285

Но, понятно, не в этих клеветах дело! А главное в двух вопросах 1) какова действительная судьба Б[ориса] В[икторовича]? 2) как реагировать по отношению к мировому общественному мнению? (Ведь впечатление всюду -- потрясающее!) На оба эти вопроса я жду ответа, главным образом, из Варшавы. -- По первому вопросу -- я думаю, что поляки скорее всех могут узнать истину; по второму директиву, по своему положению, должна дать "Свобода"3. -- У меня готовы статьи для англ[ийских] и американских] газет, но Бурцев настоятельно удерживает меня от публикации. Отчасти я присоединяюсь к его доводам: все, что я или другие испытанные друзья (в том числе и Бурцев) можем сказать -- это будет голословно -- и может никого не убедить. Самой-то сути мы сказать не можем, т.к. не знаем, как это отзовется на Б[орисе] В[икторовиче]. -- Понятно, я рвусь кричать на весь мир, что Б[орис] В[икторович] не предатель и т.д. -- но я решил подождать пару дней -- авось мы получим какие-нибудь данные о его судьбе. Авось мы узнаем что-нибудь такое ошеломляющее, что все клеветы сразу и навсегда будут раздавлены. -- Весь день теряется в самых фантастических догадках. Наиболее вероятная для меня та, что Б[орис] В[икторович] погиб, сопротивляясь при аресте на границе, и что в Москве инсценировали суд над заведомо иным лицом. К этому предположению меня склоняют четыре маленьких факта.

1) что заседание трибунала, по сведениям "Times", происходило при закрытых дверях3.

2) что в "Известиях" по 28 включительно еще ни слова о Б[орисе] В[икторовиче] не упоминается!!!

3) что все так называемые] "показания" состоят из одного старого общеизвестного хлама4.

4) что не упоминается об аресте А[лександра] Ар[кадьевича] или Л[юбови] Е[фимовны].

Провокация А[ндрея] П[авловича]5 для меня теперь уже почти что вне сомнения. Сергей, вероятно, уже давным-давно погиб и все известия от него были мифические Ив[ана] Тер[ентьевича]6 держала в лапах Чека через его жену.

У меня явилось предположение, не остались ли А[лександр] Ар[кадьевич] и Л[юбовь] Еф[имовна] в последний момент где-нибудь в Вильне или т.п.? Но в таком случае от них что-нибудь уже было [бы] слышно!

Всюду -- непроницаемая тайна. -- Настаиваю перед Вами, как я настаивал в своем письме к Диме, что в такой момент мы должны быть в тесном контакте, сообщать друг другу малейшую важную подробность и согласовывать свои действия и заявления.

Не стоит говорить о том, что я и жена переживаем. Уже какую ночь не спим.

Письмо В[еры] В[икторовны] от 27-го мы получили. Ваш новый адрес буду употреблять до 1-го окт[ября].


Весь Ваш

С. Р.


1 Khronice -- пригород Праги, где Мягковы жили летом.

2 "Свобода" ("За Свободу!") -- русская ежедневная газета. Выходила в Варшаве в 1920-1932 (см.: Переписка. С. 115 и Арцыбашев. С.50-57, 61-62; там же -- С 66-67 -- сведения о реакции газеты на процесс Савинкова). О психологическом состоянии членов редколлегии в эти дни М.П. Арцыбашев сообщал А.В. Амфитеатрову 5 сентября 1924 (автором ошибочно датировано 5 августа): "Кошмар неописуемый. Философов едва не умер. Португалов совсем сварился". (Amfiteatrov manuscripts. Manuscripts Department. Lilly Library. Indiana University. Bloomington. Indiana. USA; сообщено Э.Гарэтто).

3 "Times" -- лондонская ежедневная газета. Сведения о "закрытости" процесса неточны: помимо присутствовавшей в зале все два дня избранной советской и коминтерновской публики, на последнее заседание (вечером 28 августа) были приглашены три корреспондента буржуазных газет.

4 Имеются в виду показания Савинкова о его роли в Ярославском восстании 1918 и деятельности в Польше в 1920-1921, уже широко освещенных к тому времени в советской и эмигрантской прессе.

5 Андрей Павлович Федоров (1888-1937) -- сотрудник Контрразведывательного отдела ОГПУ. См.: Переписка. СИЗ, 114; Арцыбашев. С.58-61, 65. Познакомился с С. Р. в Париже в июле 1923, виделся с ним там же в мае и летом 1924. Никакого недоверия к себе со стороны С. Р. тогда не вызвал. Ср. об отношении к Ф. жены С. Р. в письме 14. Через три дня после комментируемого письма награжден орденом Красного Знамени.

6 Иван Терентьевич Фомичев -- крестьянин с.Романовского Каширского уезда Московской губ. В 1906-1918 -- член ПС. Р. Участник стреко-пытовского восстания (Гомель, 1919). Воевал в армиях Юденича (1919) и С. Н. Булак-Балаховича (1920). В 1922-1924 -- представитель НСЗРС в Вильно (см.: Переписка. С. 143; Арцыбашев. С.60 и 68). Роль Ф. в заманивании Савинкова в СССР неясна: сам Б.В. называл его "мерзавцем", а В.Ардаматский описал сцену сложной мистификации Ф. во время его поездки в СССР в мае-июне 1924 (Возмездие. М., 1968. С.407). См. также: Фомичев И. Письмо-покаяние // Известия. 1924. 17 сентября. С.2; Бывший польский шпион Фомичев // Там же. 19 сентября. С. 3 (с портретом и факсимиле письма). Обещанных дальнейших разоблачений не последовало. Судьба неизвестна.


## 6. В.В. Мягковой и А.Г. Мягкову


3.IX.24. Paris


Дорогие друзья,

Дольше молчать не могу. -- Написал и отправил сегодня в Morning Post статью, с которой прилагаю копию для Вашего сведения1. -- Спешу, чтобы еще сегодня отправить Вам ее.


Весь Ваш

С. Р.


Надеюсь, что поймете меня и одобрите.

1 "Morning Post" -- ежедневная лондонская газета, орган крайних консерваторов (русская революция трактовалась в ней исключительно сквозь призму "германских денег" и "Протоколов сионских мудрецов"). Упомянутая копия (машинопись, на англ. яз.) хранится среди публикуемых писем С. Р. (Л.45-48) и представляет собой ответ на редакционную статью (Savinkoff s Nominal Sentence // Morning Post. 1924. 1 Sept.). Изложенная в этом ответе аргументация С. Р. в пользу версии гибели Савинкова и подмены его на суде загримированным артистом -- почти текстуально совпадает с содержанием письма 5. Кроме того, автор сообщает о своем участии вместе с П.Дюксом в переводе "Коня Вороного" и пребывании в Париже с 19 июля по 10 августа для подготовки поездки Савинкова в ССС. Р. Это письмо, помещенное в газете 8 сентября (перепечатка: Sayers M., Kahn A. The Great Conspiracy: The Secret War Against Soviet Russia. Boston, 1946; русс, перевод: Тайная война против Советской России. М., 1947. С. 144-145), стало едва ли не единственным документом, где С. Р. публично заявил о себе и своей политической деятельности (его имя даже в переписке Савинкова и его окружения обычно заменялось инициалами или условными кличками; напр., в письмах Мягкова -- Lery). Будучи пересказано в советской печати (Отклики на процесс Савинкова /.../ Корреспонденция "Морнинг Пост" // Известия. 1924. 12 сентября. С.4), это письмо, очевидно, повысило интерес к его автору со стороны ОГПУ, а возможно и подсказало будущую комбинацию с его собственным задержанием в Москве и инсценировкой убийства на границе.


## 7. В.В. Мягковой и А.Г. Мягкову


Paris, 4.IX.24.


Дорогие друзья,

Прилагаемая фотография из "Times-a" совершенно уничтожает мою теорию о том, что Б[орис] В[икторович] погиб и что вместо него судят подставное лицо1.

Приходится искать другого объяснения этой убийственной клеветы. -- Уповаю, что оно не заставит себя ждать, ибо мы все живем в кошмаре -- как в смысле личном, так и в смысле общественном.

Меня страшно беспокоит, что от Вас ни слова. С 30-го уже было время от Вас услышать. Я Вам писал -- 29, 30, 2 и 3. -- В чем дело? Как здоровье Веры Викторовны?


Весь Ваш

С. Р.


1 Упоминаемая фотография -- очевидно, один из многочисленных снимков Савинкова на скамье подсудимых, появившихся в советской печати начиная с 30 августа 1924.


## 8. В.В. Мягковой и А.Г. Мягкову


Париж, 5.IX.24


Дорогие друзья,

Сегодня получил Вашу телеграмму. Прийди она вчера -- она была бы для меня большим утешением и опорой, но сегодня меня уже ничего утешить не может. Сегодня я получил No "Известий" от 30-го авг[уста]1 и два раза прочел его от первого до последнего слова. Пусть это будет официальный орган "сволочей", пусть это будет величайший в мире рассадник лжи и клеветы, но под заглавиями "Письменное показание Савинкова" и "Заключительное слово Савинкова" говорит никто иной, как Б.В. С[авинков] -- это его слова, это его стиль, это его образные выражения. Подпись его они подделать могут -- сколько угодно2, но этого даже они не могут сфальсифицировать; это только его, это неподражаемо! -- Мы стоим перед абсолютным фактом (мне слишком тяжело его квалифицировать); оспаривать этого факта мы не можем -- единственное, что мы можем, это -- искать мотивы и разобраться в них. -- Каждый из нас это будет делать по-своему -- но от этого ничего не изменится. Факт свершился; ОПРАВДАТЬ его ничем нельзя. Совершился величайший грех -- "грех против Св.Духа" -- это неизмеримо больше, чем грех против родины, друзей, товарищей и пр., и пр.; нанесен величайший удар анти-большевицкому движению во всем мире; дан неоценимый по размерам триумф большевикам (куда больше, чем победа над Колчаком, Деникиным и др.).

Ввиду этого нам, поскольку мы общественные деятели, поскольку мы верим в правоту нашего непримиримо антибольшевицкого дела, непозволительно дальше заблуждаться или искать самоутешения в фантастических предположениях. Мы должны пренебречь своими личными чувствами и считаться только с политическими и идейными соображениями. Поэтому сегодня я всецело присоединяюсь к заявлению (правда, пока еще предположительному) передовой статьи "Свободы" в No от 2-го сент[ября] и всецело одобряю упущение имени Б[ориса] В[икторовича] из списка редакционной коллегии3.

Вы должны понять, как невыразимо тяжело мне это сказать -- но я, по совести, не могу иначе. Простите, если сегодня я не буду писать больше. Чтобы сказать все, что роется в голове, -- нужны томы. Сегодня я и физически и душевно -- не в силах. -- С величайшим нетерпением жду Вашего письма, после прочтения Вами "Известий".


Душевно весь Ваш

С. Р.


1 В указанном номере, кроме упомянутых приговора и Постановления Президиума ЦИК, были помещены: "Письменное показание Б.Савинкова, данное 21 августа 1924 г." (С.2), "Заключительное слово Савинкова", (С.3), "Обвинительное заключение" (С.2) и начало стенографического отчета о процессе (С.3-4).

2 После текста "Обвинительного заключения" было помещено факсимиле автографа: "Копию настоящаго обвинительнаго заключенія получилъ 23 августа въ 23 ч. 30 м. Б.Савинковъ". Здесь характерна подчеркнутая приверженность старой орфографии -- ср. прим.1 к письму 15.

3 До 1 сентября 1924 включительно "За Свободу!" выходила с подзаголовком, включавшим фамилию Савинкова в список пяти "ближайших сотрудников". Только 2 сентября эта фамилия (а также А.А. Дикгоф-Деренталя) была снята. См.: Арцыбашев. С.66-67.


## 9. В.В. Мягковой и А.Г. Мягкову


Hôtel Montplesier

12, rue de Richelier

Paris. 7.IX.24.


Обратите внимание на мой адрес: Вы ошибочно пишете на rue Rivoli вместо Richelier

Дорогие друзья,

Получил Ваши письма от 3 и 5. Из моего письма от 5 Вам уже известна моя позиция, и теперь я обязан еще раз и уже обстоятельнее ее подтвердить. Я всей душой с Вами в Вашем горе, я глубоко понимаю, что Вы, как родные, переживаете, но даже из уважения к Вашей скорби я не могу молчать. Я имею право сказать, что я никому не уступал в моей любви, дружбе, преданности и жертвенности по отношению к Б[орису] Викторовича1 и поэтому я имею право сказать, что измена и предательство Б[ориса] В[икторович]а для меня вне всякого сомнения. А раз я в этом убежден, то мой долг, как врага большевиков и друга России, -- резко отмежеваться от Б[ориса] В[икторович]а и всюду, всячески клеймить его измену и предательство. Поэтому я высказываю мое полное несогласие как с Вашим заявлением в Редакц[ионную] Коллегию "Свободы", так и со статьей Виктора Викторовича2. Объясняю себе и то, и другое только тем, что Вы еще не читали в самих "Известиях" "Письменного показания" и "Заключительного слова" Б[ориса] В[икторович]а. Каждый, кто их читал, не может не быть убежденным в измене и предательстве Б[ориса] В[икторович]а. -- Повторяю то, что я сказал в своем письме от 5-го: большевики все могли подделать -- и подпись, и факт, и сведения -- все что хотите -- но стиля Б[ориса] В[икторовича] даже они не могли подделать. А здесь подлиннейший собственнейший стиль Б[ориса] В[икторович]а и больше ничей. -- Раньше, чем подробнее разбираться в этих двух документах, я постараюсь Вам нарисовать ту гипотезу, к которой пришел Бурцев и к которой я всецело должен присоединиться, т.к. только она все объясняет. -- Мы оба убеждены, что он отсюда уехал тем честным антибольшевиком, которым мы его знали. -- Трагедия, по-видимому, начинается в Минске. Там он, вероятно, впервые попадает в руки ГПУ. -- Перед ним отверзлась во всем своем кошмарном ужасе та пропасть, к которой его привели. -- Явная провокация; позор, что он, искушенный конспиратор, доверился ей, несмотря на все наши упорные предупреждения; открытие, что Сергей давно уже погиб; что вся Московская организация -- миф3; что искусно подосланные, в последний момент перед отъездом, известия о наличии больших денег -- ловушка4; что его собственная гибель и гибель А[лександра] Ар[кадьевича], а в особенности Л[юбови] Еф[имовны], неминуемы; хуже того -- ему грозят позорящими интимными разоблачениями в связи с Л[юбовью] Еф[имовной], его запугивают грозящей ей участью. А с другой стороны, к нему подсылают (пусть это будет в Москве) крупных людей из правого лагеря (назовем их "Красиными" -- все равно они действовали заодно с Дзержинским)5, которые ему говорят: Вы давно уже наш, с Вами мы всегда могли сговориться, разногласия между нами незначительные, мы любим родину, как и Вы, нужно спасти ее от расхищения иностранцами, настало время, когда мы должны заодно действовать ради спасения родины, нужно ликвидировать этих мерзавцев -- крайних, Вы единственный, который может это сделать, затем мы с Вами образуем новое правительство, за Вами пойдет вся Россия, Вы будете спасителем родины. Идите с нами, и мы Вас спасем и спасем Ваших друзей; мы охраним Вас от позора интимных разоблачений, от смешения с бандитом Павловским. Для того чтобы мы Вас спасли и дали Вам возможность спасти родину -- нужно, чтобы Вы громогласно заявили, что Вы уже давно с нами и пр. и пр. Никаких позорных покаяний от Вас не потребуется; не нужно, чтобы Вы выдали фамилии своих друзей6,-- нужно только Ваше мотивированное заявление, что Вы искренне ошибались и что теперь Вы с нами. -- Вы хотите гарантий? Отлично. Какие большие гарантии мы можем Вам дать, как то, что Вас, Б.В. С[авинкова], нашего злейшего врага, не расстреляют, а даже совершенно освободят; что Ваших двух друзей даже судить не будут, что никаких позорных разоблачений о Вас не будет допущено? С Вами поступят с достоинством, подобающим такому человеку, как Вы. И вот всему этому Б[орис] В[икторович] поверил и пошел по пути, который ему указали. Поверил он, пожалуй, не сразу, т.к. его по-видимому целую неделю донимали, но, раз поверивши, он пошел до самого конца. -- Вот это есть самое великодушное, самое милосердное объяснение его измены.

-- Но разве оно может в какой-либо мере послужить ему оправданием! Разве от этого объяснения его предательство становится меньше? Разве, ввиду такого объяснения, мы, его политические товарищи, можем его простить? Нет и тысячу раз нет. Он был наш идейный и политический вождь, он стоял во главе С[оюза] З[ащиты] Р[одины] и Св[ободы], сотни членов Союза гордо шли на смерть, поминая его имя (см. протокол суда), он не мог не знать, какой ужасающий удар он наносит своей изменой антибольшевицкому делу; -- он сделал ошибку, он попался в ловушку -- он должен был исполнить свой последний долг, т.е. достойно умереть. -- От исполнения этого долга -- никакие политические соображения, а тем паче никакие личные чувства его не должны были удержать. -- Но он не умер, а предпочел игру играть с большевиками, надеясь, что он их перехитрит. Нет -- не перехитрит! Потому что левые его ненавидят, а правые его презирают; оба действуют заодно и проявили величайший ум; использовали его гениально как для внутреннего, так и для внешнего употребления, используют еще, выжмут его, как лимон, и выбросят за границу или, по первому предлогу, пристрелят7. Нет; нет ему оправдания!

Вы говорите -- это все махинация и ложь и клевета большевиков. -- А почитайте-ка "Письменное Показание" и "Заключительное Слово" -- в особенности последнее. -- Про сестру и ее мужа -- большевики выдумали?8 Лирика и пафос эпизодов с Сазоновым и Каляевым -- большевицкие?9 Разве из каждой строки не лезут стиль и выражения Б[ориса] В[икторович]а? Это бесподобное "Я целую в губы Каляева"! Это тоже большевики выдумали? -- Оба эти документа пересыпаны выражениями, присущими только Б[орису] В[икторович]у. Оба эти документа представляют собою строго продуманное, в высшей степени стройно созданное литературное целое, могущее принадлежать только Б[орису] В[икторович]у. А если это так, то и каждая фраза, каждая мысль в нем принадлежит Б[орису] В[икторович]у. А каждая сколько-нибудь значительная фраза свидетельствует о неопровержимой измене. Но нигде она ярче не выразилась, как в этом ужасном афоризме: "Остались только идейные разногласия: Интернационал или родина, диктатура пролетариата или свобода?! Но из-за разногласий не подымают меч и не становятся врагами". Вот на этой фразе, больше чем на чем-либо другом, -- лежит Каинова печать. -- Пусть все показания в ответах Б[ориса] В[икторович]а на допросе были выдуманы большевиками -- но эти два документа только его. Впрочем, относительно показаний тоже нужно оговориться; есть там масса подробностей, которые были известны только Б[орису] Викторовичу] и очень немногим друзьям, но во всяком случае уж не большевикам. -- Спрашивается, почему в показаниях ни слова о личностях -- о Вас, о варшавских друзьях, обо мне и еще о других? Вы думаете, у него не спрашивали? Будьте уверены, что спрашивали до мельчайших подробностей и Б[орис] В[икторович] не мог не сказать. Очевидно, что был пункт взаимного договора, чтобы такие "личные" сведения не публиковались. Это могло умалить Б[ориса] В[икторович]а. А большевикам, как это из всего процесса видно, нужно было роль Б[ориса] В[икторович]а в контрреволюции возможно возвеличить и сделать его покаяние чисто идейным. Иначе, ведь, грош ему цена была. -- Вот, и самый большой ужас в тех показаниях, которые не преданы гласности, -- потому что они остаются у большевиков в качестве постоянного дамоклова меча против Б[ориса] В[икторович]а и посредством их его еще не то заставят делать.

Вот в общих чертах -- те выводы и соображения, к которым должен прийти всякий беспристрастный, спокойно анализирующий человек. -- Никакие чувства, никакие мысли о прошлом Б[ориса] В[икторович]а не должны затмить нашей логики. -- А эта логика ставит нас перед неопровержимым фактом измены и предательства Б[ориса] В[икторович]а. Вот это есть единственное, с чем мы, как политические деятели, должны считаться и согласно чему мы должны действовать. -- Иначе мы сами вычеркиваем себя из списка борцов против большевиков и играем в их руки. -- Мы защищали Б[ориса] В[икторович]а покуда это было возможно; теперь мы раз навсегда должны его заклеймить как изменника и предателя. -- Это наш святой долг, и никакие личные чувства нам не должны помешать его исполнить.

Я старался честно Вам высказать мои мысли; всех не выскажешь -- нужны были бы тома. -- Теперь судите и поступайте так, как Вам подскажет Ваша политическая совесть. Моя дорога мне совершенно ясна. Я Вам не говорю о том неописуемом личном горе, которое я переживаю, потому что как ни велико оно -- оно ничтожно в сравнении с постигшим нас политическим идейным бедствием и оно не может помешать мне исполнить мой долг. -- Последние слова, которые я сказал Б[орису] В[икторович]у, были: "Помните, Б[орис] В[икторович], Вы самый дорогой для меня человек в мире; есть только одно, что мне дороже Вас, -- это наше дело". -- Это Вам все должно сказать.

Для Вашего сведения: я протестовал (в письме к Диме) против упущения имени А[лександра] Ар[кадьевича] из списка ред. коллегии10. -- Это по-моему и ошибка и несправедливость -- потому что о А[лександре] Ар[кадьевиче] большевики нигде не упоминают. Лично я уверен, что он в измене не участвовал. -- Бурцев в самые ближайшие дни выступит в мировой прессе со статьями приблизительно в том духе, в котором я Вам писал, только, понятно, для общественности, он поставит весь вопрос в значительно более широкие рамки11. -- С нетерпением жду сюда Диму, приезд которого сюда, по-моему, настоятельно необходим12. -- Понятно, очень хорошо было бы, если и Ал[ександр] Ген[надьевич] мог бы сюда приехать.

Сколько боли мое письмо Вам ни причинило бы, подумайте, что мною руководит только безграничная преданность нашему делу. Душевно весь Ваш


С. Р.


P.S. В Вашем заявлении в Варшаву в последнем абзаце Вы говорили об одном обстоятельстве, которого не знает эмиграция и т.д. Неужели Вы намекаете на присутствие Л[юбови] Еф[имовны] и неужели Вы в этом обстоятельстве видите какое-нибудь объяснение или оправдание случившегося?!

Я прямо недоумеваю!

1 Не исключено, что под своей жертвенностью С. Р. подразумевает и постоянную материальную помощь, которую он оказывал газете "За Свободу!" и лично Савинкову до лета 1923, когда разорился.

2 Савинков В. Почему не расстреляли? // За Свободу! 1924. 4 сентября. С.2 ("Если бы нам даже показали документ, написанный рукою Бориса Савинкова, мы не поверили бы"). Заявление Мягковых в газете опубликовано не было.

3 О Московской организации см.: Переписка. С. 114 и Арцыбашев. С.55-56, 58-69.

4 Имеется в виду письмо Савинкову от С.Э. Павловского (во всяком случае написанное от его имени и датированное 21 июля 1924), переданное уже в Польше 15 августа: "Только что получены сведения о благоприятном исходе нашего предприятия в южном отделении. Сделка заключена на очень выгодных условиях" (ГА РФ. Ф.5831. Оп.1. Д.394. Л.26).

5 Леонид Борисович Красин (1870-1926) -- в тот момент нарком внешней торговли ССС. Р. Встретившись с Савинковым в Лондоне в начале 1922, предложил ему (вероятно, по праву бывшего коллеги по боевой работе против царского правительства) прекратить борьбу против Советской власти. Версия С. Р. (и Бурцева) о беседах с Савинковым в тюрьме кого-то из "крупных людей" не нашла подтверждения -- как видно из полного текста его предсмертного письма, самым высокопоставленным из его собеседников был именно Дзержинский (Служба безопасности. М., 1992. Пробный номер. С. 19). Вопрос о роли отдельных членов Политбюро ЦК ВКП(б) в судьбе Савинкова можно будет выяснить, если станут доступными касающиеся его документы из архива Политбюро, хранящиеся ныне в архиве Президента РФ.

6 Эта догадка подтвердилась. См. запись в тюремном дневнике Савинкова от 1 мая 1925: "Недаром я слышу, что у меня "дурной характер". Дурной характер в том, что я не хочу называть людей, которые верили мне и которые теперь уже не могут принести вреда?" (Служба безопасности. 1992. Пробный номер. С.20).

7 Прогноз дальнейшей судьбы Савинкова ("выжмут его"...), верный в общем, расходится с имеющейся ныне информацией относительно конкретной формы гибели. Хотя самоубийство Савинкова нельзя считать вполне доказанным, версия о тщательно подготовленном его убийстве, выдвинутая еще в мае 1925 эмигрантской прессой и поддержанная впоследствии В.Т. Шалимовым и А.И. Солженицыным, оспаривается содержанием доклада Дзержинского 8 мая 1925 на заседании Политбюро, в котором речь идет именно о самоубийстве (РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.3. Д.503).

8 Сестра и ее муж -- Надежда Викторовна и Владимир Христофорович фон Майдель, расстрелянные большевиками в годы Гражданской войны. Савинков мотивировал свою многолетнюю непримиримость к Советской власти тем, что не мог "переступить через их трупы".

9 Иван Платонович Каляев (1877-1905) и Егор Сергеевич Сазонов (Созонов, 1879-1910) -- члены. Боевой организации ПСР, исполнители организованных Савинковым терактов. К., кроме того, был другом детства. Увековечение памяти погибших товарищей (К. был казнен, С. покончил с собой на каторге), апологетические воспоминания о них, где сам Савинков представал единственным хранителем заветов легендарной Боевой организации, были постоянными мотивами его публицистики. Савинков бережно хранил их архивы (ныне -- в составе его фонда: ГА РФ. Ф.5831. Оп.1. Д.543-554 -- Созонов; Д.555-571 -- Каляев). Свое "Письменное показание" в 1924 он начал словами: "Я, Борис Савинков, бывший член боевой организации ПСР, друг и товарищ Егора Сазонова и Ивана Каляева...", постоянно апеллировал к их памяти и на суде.

10 Редакция мотивировала это свое решение необходимостью оставить в своих рядах только тех лиц, местонахождение и политическая позиция которых ей известна (От редакции // За Свободу! 1924. 8 сентября. С.1).

11 См., напр.: Из письма В.Л. Бурцева о Савинкове // За Свободу! 1924. 24 сентября. С.2; Бурцев В.Л. Торг, измена, предательство // Там же. 15 октября. С.2-3. Последняя статья была переслана в Варшаву самим С. Р. Сообщая об этом автору, он писал ему в Лондон 2 октября 1924: "Судьба правительства Макдональда, по-видимому, решена. Это, наверное, в очень желательном смысле отразится на здешней политике. У большевиков сорвалось! Не начинает ли лопаться по всем швам? С[авинков] выбрал поразительно подходящий момент для своего вольта!!" (ГА РФ. Ф.5802. Оп.1. Д.507. Л.З). Статьи Бурцева широкого резонанса тогда не получили.

12 Д.В. Философов приехал в Париж только в середине октября 1924, когда С. Р. там уже не было.


## 10. В.В. Мягковой и А.Г. Мягкову


Париж, 10.IX.24

Hôtel Montplesier

12, rue de Richelier


Дорогие друзья,

Вы понимаете, что как ни больно мне было читать Ваши письма от 7-го и приложенные копии Ваших заявлений, я по существу с ними согласиться не могу. Установившееся у меня (и у Бурцева) непоколебимое убеждение в измене Б[ориса] В[икторович]а сегодня получило то капитальное подтверждение, которое я с уверенностью ожидал. Сегодня я получил номер "New York Times" от 30-го авг[уста] (это яро антибольшевицкая газета, оказавшая нашему движению неоценимые услуги в течение 7 лет). William Duranty1, их корреспондент, убежденный антибольшевик, присутствовавший с начала до конца на суде, отлично знающий русский язык, в длиннейшем кабеле на трех столбцах дает полное подтверждение самых существенных, позорнейших показаний и покаяний Б[ориса] В[икторович]а, его отказа от всей прежней деятельности и безоговорочного признания большевицкого правительства.

Что теперь еще можно сказать? Что Duranty подкуплен большевиками? Нет, довольно! Нужно прозреть и уметь посмотреть правде в глаза. Б[орис] В[икторович] изменник, подобного которому мировая история не знала со времен Июды2 -- и нужно иметь храбрость это заявить громогласно. -- Это наш долг и это величайшая услуга, которую мы можем оказать нашему делу. -- Никакие колебания, никакие соображения тактические или чисто личные более недопустимы. -- Весь объем предательства Б[ориса] В[икторович]а нам еще неизвестен; но он еще вскроется и, я уверен, очень скоро. -- Подумайте объективно о том, что я Вам писал 7-го, постарайтесь восстановить детали -- и Вы ужаснетесь так же, как и я.

Я сегодня телеграфировал "Свободе" об отчете Duranty3. -- Я был очень поражен и огорчен, что "Свобода" в No от 7-го как будто берет некоторый курс назад4.

Мое письмо от 3-го появилось в "Morning Post"5, и я теперь считаю своим долгом в самой определенной форме отказаться от него и печатно заклеймить в Англии измену Б[ориса] В[икторович]а6. Бурцев это сделает в фр[анцузской] и русск[ой] прессе.

Я говорю Вам все это, зная что я рискую потерять Вашу дружбу, которая мне очень дорога. Но я смотрю на Вас не только как на своих друзей, но еще больше как на политических товарищей, служащих той же идее, и потому считаю своим неотступным долгом говорить Вам всю правду -- до конца.

С нетерпением жду Вашего ответа.

Душевно весь Ваш


С. Р.


1 Уолтер (а не Уильям, как у С. Р.) Дюранти (1884-1957) -- корреспондент "Нью-Йорк Тайме" в Москве в 1921-1934. Сыграл видную роль в установлении дипломатических отношений между СССР и США.

2 Это написание (а также иные орфографические ошибки, отчасти сохраненные нами в публикуемых письмах) позволяет предположить, что С. Р. учился грамоте не в русской, а в польской школе.

3 См.: Американский корреспондент о процессе Савинкова // За Свободу! 1924. 12 сентября. Cl. Подробный пересказ репортажа У.Дюранти (очевидно, посланный по почте) появился в газете через неделю (фамилия "парижского корреспондента", приславшего его, названа не была).

4 Мотивы смягчения приговора // За Свободу! 1924. 7 сентября. Cl. Советские газеты, запрещенные к распространению в Польше, поступали в Варшаву с опозданием, поэтому ключевой номер "Известий" от 30 августа был получен в редакции "За Свободу!" только 10 сентября. На следующий день там началась публикация материалов суда.

5 См. письма 5 и 6 и прим. к последнему из них.

6 Русский вариант письма см.: Англичанин о Савинкове // За Свободу! 1924. 19 сентября. С.2. Об авторе говорилось только: "один англичанин, бывший другом Савинкова". Имя С. Р. оставалось табу на страницах этой газеты до середины декабря 1925.


## 11. В.В. Мягковой


11.IX.24.


Дорогая Вера Викторовна,

Только что получил Ваше письмо от 8-го. Верьте, мне бесконечно больно за Вас. Я тем более Вас могу понять, потому что Б[орис] В[икторович] был мне -- в чисто личном отношении -- как брат -- несравненно больше чем брат. Но согласиться с Вами я ни в коем случае не могу. В служении идее -- разграничение должно быть резкое: белое или черное; верность или измена; с нами или с ними. -- Борис с ними; для меня он перестал существовать. -- Мотивы, побуждения его измены могут быть очень сложны, разнообразны и интересны, но измена остается во всей своей чудовищности. -- У Июды тоже были мотивы.

Ваша сестра (С.Турчинович) поместила письмо в "Веч[ернем] Вр[емени]"1 о расстреле бар[она] Майдель. -- Я могу поклясться, что в пятницу 8-го авг[уста], Б[орис] В[икторович], делясь со мною своими воспоминаниями, рассказал мне этот инцидент в точно той же версии, как он рассказал его на суде, т.е. что бар[он] Майдель, будучи офицером, отказался стрелять в рабочих 9-го янв[аря] и что он был одним из первых расстрелянных большевиками. Этого, сказал Б[орис] В[икторович], я им простить не могу.

Понятно, я и не думаю опровергать это, тем более в "Веч[ернем] Вр[емени]".

Неизменно весь Ваш


С. Р.


1 София Викторовна Турчинович (урожд. Савинкова, 1888-?) -- младшая сестра Савинкова, в 1906-1917 -- член ПСР, активная участница нелегальной работы. Самый известный эпизод -- участие (по просьбе Бурцева) в побеге из ссылки за границу раскаявшегося сотрудника Варшавского охранного отделения М.Бакая. После 1920 Т. -- в эмиграции. Там жила одиноко, бедствовала; в конце 1923 переехала в Варшаву, стала работать в редакции "За Свободу!" (корректор, ведущая отдела шахмат). Упоминаемое письмо послала, очевидно, в редакции многих газет (За Свободу! 1924. 6 сентября. С.З). Опровергала подлинность показаний брата ссылками на допущенные неточности в биографиях Н.В. и В.Х. фон Майделей. Т. виделась с братом в Варшаве 12 августа 1924; в письме к нему во Внутреннюю тюрьму ОГПУ спрашивала его об обстоятельствах встречи, чтобы убедиться в аутентичности корреспондента. "Вечернее время" -- парижская газета, издававшаяся Б.А. Сувориным (см.: Переписка. С. 149).


## 12. В.В. Мягковой и А.Г. Мягкову


Париж, 13.IX.24.


Дорогие друзья,

Получил Ваши письма от 9 и 10, а сегодня Бурцев показал мне письмо В[еры] Викт[оровны] от 11-го. -- С глубокой скорбью, с самым искренним уважением к Вашим чувствам, я еще раз должен заявить Вам, что мое убеждение в измене Б[ориса] В[икторовича] остается бесповоротным. Я считал своим долгом публично высказать его в моем сегодняшнем письме в "Morning Post". (Прилагаю вырезку).

Мое убеждение основано на следующих неопровержимых данных:

1) На "Письменном Показании" и на "Заключительном Слове" Б[ориса] В[икторовича]. Оба эти документа для меня так же подлинны и достоверны, как будто бы я сам присутствовал, когда Б[орис] В[икторович] их сочинял. Этих двух документов никто подделать не мог.

2) На подробнейшем отчете. Duranty, кор[респондент] a "New York Times", присутствовавшего на процессе от начала до конца1.

3) На отчете кор[респондент]а "Berliner Tageblatt"2, тоже присутствовавшего на суде. Этот отчет я пока знаю только по выдержкам.

4) На сведениях, полученных мною от таких лиц в Англии, которые имеют возможность знать то, что знает Мин[истерство] Иностр[анных] Дел.

Все эти данные сходятся полностью и в точности. Но самые убедительные доказательства я вижу все-таки в словах самого Б[ориса] В[икторович]а в "Письменном Показании" и "Заключительном Слове".

Вы ищете оправдания своей точки зрения в том, что Б[орис] В[икторович] не на свободе, а в тюрьме. А для меня это лишнее доказательство какого-то происшедшего торга. Вы говорите, что большевикам было полезно быть великодушными. Да, согласен; это было не только полезно, но даже гениально. И все-таки, если бы Б[орис] В[икторович] держался так, как ему подобало, они его расстреляли бы, несмотря на все тактические соображения. Они это не сделали, значит он дал им возможность этого не сделать. -- Вы несколько раз в своих письмах намекаете на Л[юбовь] Еф[имовну]. Я не сомневаюсь, что она сыграла очень большую роль в измене Б[ориса] В[икторович]а, но в этом обстоятельстве я и вижу самый большой ужас, самое глубокое падение.

Бурцев и я, стараясь реконструировать происшедшее, понятно, можем ошибаться в деталях (мы на них и не настаиваем), но в общих чертах мы безусловно правы. Б[орис] В[икторович] арестован -- он не расстрелян; значит, был торг, была измена. -- Ничто не может изменить моего убеждения: Б[орис] В[икторович] был вождь, он посылал людей на смерть; его час пришел -- он должен был умереть. Умереть, как Каляев, которого он так часто упоминал на суде. -- Своей смертью он оказал бы движению величайшую услугу, поднял бы его на небывалую высоту и стал бы для всех символом близкой и неминуемой победы. Он этого не сделал; он отрекся, признал "их" и он жив.

Вы говорите -- большевики все выдумали. Неужели Вы на минуту допускаете, что они посмели бы это выдумать, что они такие идиоты? Ведь пройдет еще одна неделя, другая и все обнаружится. Если выдумали -- так этим они дали бы величайшую победу всемирному антибольшевицкому движению! Нет, это не из области реального и не стоит обсуждения.

Итак, мое убеждение бесповоротное. Моя позиция занята, и ничто ее не может изменить. Близкое будущее меня оправдает и заставит и Вас присоединиться к моему убеждению. Его полностью разделяет и Бурцев, и я уверен, что будь с нами прежний Б[орис] В[икторович] -- борец, вождь и непримиримый враг большевиков, он первый одобрил бы меня.

Вы вероятно заметили, что ни в одном из моих писем я не говорил о своих личных чувствах. Я имел бы некоторое право говорить о них, но считаю, что они имеют несоразмеримо ничтожное значение в сравнении с той катастрофой, которую измена Бориса] В[икторовича] причинила всему антибольшевицкому движению. Я могу думать только об этом и потому считал своим долгом, убедившись в измене Б[ориса] В[икторовича], честно, открыто, не считаясь с своими личными чувствами, и частным образом, и публично об этом заявить. Казалось бы, что Вы должны были бы понимать, как невыносимо тяжело это было делать мне. Я не считаю уместным отвечать теперь на упрек, брошенный мне Ал[ександром] Ге[ннадьевичем], что "мне хорошо писать -- сидя в Париже"; достаточно чудовищно, что это сказано мне.

На это письмо я уже не жду ответа. Это мне бесконечно тяжело, но я уверен, что пройдет время, когда наши прежние отношения восстановятся.

Искренне преданный Вам


Сидней Рейлли


1 Удивительно, что С. Р., переведя репортаж У.Дюранти, где корреспондент говорит о том, что слышал только заключительное слово Савинкова и приговор, пишет о его присутствии на суде "с начала до конца".

2 Корреспондентом "Berliner Tageblatt", присутствовавшим на заключительном заседании суда, был Пауль Шеффер. См.: Немецкий корреспондент о суде над Савинковым // За Свободу! 1924. 11 сентября. С.2.


## 13. В.В. Мягковой, А.Г. Мягкову и В.В. Савинкову


Париж, 17-го сент. 1924 г.


Дорогие друзья,

Получил письмо Веры Викторовны и письмо Виктора Викторовича и еще раз пишу Вам, хотя мало верю в то, что сейчас между нами может установиться согласие. На этот раз обращаюсь больше всего к Виктору Викторовичу и очень благодарю его за сдержанный тон его письма. Да, я согласен, что в моем психологическом построении случившейся катастрофы могут быть ошибки. Пойдем дальше -- процедим через самое тонкое сито все, известное нам -- из советской и несоветской прессы -- о процессе С[авинкова]. Что останется? Для Вас -- только факт ареста, суда и приговора к 10 г[одам] тюремного заключения. Для всякого объективного человека -- значительно больше: те показания, которые были ничьими иными, чем С[авинков]а; целые абзацы из "Письменного Показания" и "Заключительного Слова", которые несомненно целиком исходят от С[авинков]а и только от С[авинков]а, и, наконец, сведения двух беспристрастных свидетелей, корреспондентов N.Y. Times и Berliner Tageblatt. Будем еще строже, выбросим все, за исключением свидетельств этих двух иностранцев, из которых каждый является представителем яро антибольшевицкого органа. -- Что же мы видим? Оба, в один голос, почти что в тех же самых выражениях описывают процесс и его детали. Оба, с изумительной точностью (т.к. они не стенографировали) передают нам произнесенное С[авинковы]м "Заключительное Слово" и устанавливают, что он признает всю свою прежнюю деятельность ошибочной и что он безоговорочно ("unconditionally" -- "bedingungslos") признает власть большевиков. Что же больше нужно, чтобы доказать измену С[авинков]а? Но Вам этого мало! Вы наполовину готовы признать, что эти свидетели правдивы, но Вы сейчас же для оправдания С[авинков]а пытаетесь найти "мотивы" и Вы говорите о "пытках"! Мы знаем, что на суде Савинков] был цел и невредим, -- значит, физической пытки, не было. Были моральные? Вероятно; но речь ведь идет о Б.В. Савинкове], а не об институтской барышне! Как "ultima ratio"1 Вы несколько раз выставляете ту же Л[юбовь] Еф[имовну]! Я обращаюсь к Виктору Викторовичу как к активному борцу, контрреволюционеру и человеку, бывшему в боях: считает ли он такой глубоко позорный мотив позволительным или оправдывающим? С одной стороны -- родина, идея, дело, товарищи; с другой -- женщина!

Итак, извольте отбросить мотивы. Мотивы были -- несомненно -- но мы в этом деле никаких мотивов признать не можем и не имеем права.

Ужас падения и измены С[авинков]а огромный, но он не весь в тех фактах, которые бесспорно установлены данными иностранных свидетелей. Весь объем этого ужаса кроется за этими фактами. Он в том, что у С[авинков]а, на суде, в единственный момент, когда он был физически свободен и в присутствии какой-то гласности, не нашлось даже малейшего намека на какую-нибудь критику большевиков и хотя бы самого слабого протеста против них. -- Этим ли языком говорили на суде Каляев и Сазонов? -- Тут уже нужно взять не одно "Заключительное Слово", но и "Письменное Показание", и многое, безусловно достоверное, из допроса. -- И что же мы видим? Красной нитью через все это проходит желание оправдаться и просьба о помиловании. Согласие и поддакивание во всем и даже забегание вперед. Ни одного намека на критику, на протест, даже на разногласие. "Они" во всем правы. (Не вспомнилось С[авинков]у, что рабочая власть расстреливает рабочих за один факт забастовок, что крестьянство эту власть в своей массе знать не хочет (сами же "они" это признали), что нет свободных выборов в советы, что единственное духовное достояние народа -- православная вера, поругана, что есть Чека и Соловки, не вспомнилась вся бесконечная духовная пропасть между "нами" и "ими" и проч., и проч., и проч.). Если бы хоть что-нибудь такое вспомнилось, так где-нибудь (а в особенности в подлиннейшем "Заключительном Слове") мы бы нашли хоть малейший намек на это и отклик его дошел бы до нас. -- Вот в этом величайший ужас, падение, измена и предательство.

А вместо того, чтобы их заклеймить, Вы говорите мне и Бурцеву: "Вы клеймите Савинкова, Вы называете его изменником, -- Вы помогаете большевикам, Вы делаете именно то, чего они хотят". И тут же Вы прибавляете: "Не надо усиленно защищать С[авинков]а, а то большевики его могут расстрелять". Значит, что нужно делать? Скрыться, молчать? Нет, молчать мы не можем! Во всяком случае я не могу. -- Сейчас, -- до поры до времени -- я сказал все, что нужно. Теперь нужно оглядеться, собраться с силами и решить, как дальше продолжать дело.


Душевно Ваш

Сидней Рейлли


1 Последний довод (лат.).


## 14. В.В. Мягковой и А.Г. Мягкову


Париж, 20.IX.24.


Дорогие друзья,

За три недели беспросветного кошмара и глубокого горя Ваши письма от 17-го дали мне впервые некоторое душевное утешение. Я рад, что непоправимая потеря Бориса не усугубилась еще потерей Вашей дружбы. -- Рано еще подводить итоги всему происшедшему, но я хочу, чтобы Вы твердо понимали, что в моем осуждении Б[ориса] мною руководила и всегда будет руководить исключительно моя преданность нашему общему делу. Повторяю, все личное несоразмеримо ничтожно, и я еще не успел о нем подумать. Я глубоко убежден, что прежний Борис, тот, который мне был действительно больше чем брат, меня всецело бы одобрил; в этой мысли я черпаю и новые духовные силы и утешение. -- Я, понятно, Вам буду сообщать все то новое, что я узнаю. -- На днях ожидаю целый ряд весьма достоверных сведений из немецких источников. Немного позже жду еще из английских источников. -- Мало-помалу вся правда откроется перед нами. -- Бурцев глубоко уверен, что при первой возможности Б[орис] напишет Вам, Диме, ему и мне1. Я мало в это верю. -- Все-таки полагаю, что раньше или позже он должен сделать какие-нибудь распоряжения хотя бы относительно Левочки2. -- В связи с этим, я должен сказать, что я сейчас в полной неизвестности о судьбе американского и англ[ийского] издания "Коня Вороного". -- Не знаю, сочтет ли еще Dukes возможным издавать ее. Все это я выясню сейчас же после приезда в Нью-Йорк и сообщу Вам. Моя поездка -- ввиду происшедшего -- немного отложена; выеду отсюда не раньше 27-го, а то и несколько дней позже. Понятно, и дела оттуда и адрес свой Вам сообщу.

Необходимо, чтобы мы остались в самом тесном контакте. Если уж кто получит непосредственные сведения от Б[ориса], так это будете Вы -- первые.

Кстати, не знает ли кто-нибудь из Вас фамилии Анд[рея] Павл[овича]. -- Мне из одного иностранного источника, весьма достоверного, сообщают, что агент ГПУ, который Б[ориса] привез в Россию, назывался Антоненко (Анд[рей] Пав[лович] был похож на хохла). -- В одной заграничной советской делегации провокация против Б[орис]а была известна уже давно и знали, что он скоро после 10-го авг[уста] должен прибыть в Россию. Мой осведомитель знал все это приблизительно за неделю до отъезда Б[ориса], но считал это вздором и не сообщил мне об этом, т.к. еще раньше знал от меня, что Б[орис] уезжает на Балканы!! По уговору с Б[орисом], я уже недели за две усиленно распространял это.

Дима обвиняет меня в том, что я не сумел удержать Б[орис]а от поездки!3 Я спрашиваю Веру Викторовну: что же больше я мог сделать? Ведь я ему в течение месяца ежедневно рисовал картину провокации точно в том виде, в котором она в действительности и произошла! А из-за поездки Л[юбови] Еф[имовны] я ведь с ним почти что разошелся! Что же больше можно было делать? Ведь он абсолютно никого и ничего слышать не хотел! Никто все это так хорошо не знает, как Вера Викторовна.

Впрочем, все эти рассуждения "post factum" ни к чему. Случившегося не изменишь. Нужно думать, что дальше делать. -- Встало очень много весьма сложных и трудных вопросов. В ноябре нужно нам непременно собраться и решать.


Всегда весь Ваш

С. Р.


Жозефина Францевна шлет самый сердечный привет, в особенности дорогой Вере Викторовне. -- Она очень много перестрадала за это время. Поразительно, что она единственная из нас всех, которая ни на одну минуту не переменила своей глубокой уверенности в провокаторской роли Анд[рея] Павл[овича].

1 Предположение Бурцева полностью подтвердилось. Всем названным лицам Савинков написал из Внутренней тюрьмы. Об обмене посланиями с Философовым см. письмо 15 и прим.1 к нему; с Бурцевым -- Переписка. С. 158; письмо самому С. Р. (местонахождение оригинала неизвестно, машинописные копии хранятся в фондах Бурцева и Мягкова: ГА РФ. Ф.5802. Оп.1. Д.530. Л.9-12; Ф.6756. Д.18.), самое обстоятельное, осталось без ответа. Супруги Мягковы стали единственными людьми из ближайшего окружения Савинкова, отказавшимися его публично осудить и поддерживавшими с ним частную переписку до последних дней его жизни (ксерокопии писем -- РФК. Ф.1. Оп.1. Д.33-38, 40-45; машинописные копии -- ГА РФ. Ф.6756. Д.18).

2 Левочка -- Лев Борисович Савинков (1912-1987) -- сын Савинкова и его второй жены Е.И. Зильберберг (в первом браке -- Сомовой). С 1920 жил с матерью и бабкой, М.А. Зильберберг, постоянно получавшими от Б.В. денежную помощь. Его письма к отцу за 1920-1924 -- ГА РФ. Ф.5831. Оп.1. Д. 179. Л. 1-55. В дальнейшем -- поэт (Аванпост. Париж, 1936), журналист. В 1937-1938 воевал в составе Интербригады в Испании.

3 О колебаниях самого Философова относительно "русских друзей" и возможной поездки Савинкова в СССР см.: Арцыбашев. С.69.


## 15. В.В. Мягковой и А.Г. Мягкову


Париж, 21.IX.24.


Дорогие друзья,

Как я и ни был уверен в измене С[авинкова], но даже я был невыразимо потрясен его письмом Диме1. Такой глубины падения не только в нем, но даже вообще в человеке нельзя было бы предположить. Нет примера, нет слов! -- Понятно, с точки зрения политической, вся трагедия теперь превращается в какой-то похабный фарс, который уж никак не может быть на пользу большевиков и во вред нашего дела. Зато, с точки зрения психологической, мы стоим перед такой уж пропастью омерзения, что мы, обыкновенные люди с обыкновенной человеческой моралью, с обыкновенными человеческими чувствами, никогда дна ее не сможем узреть. -- Теперь подтвердилось то, что я только самому себе, и то только в последние дни, смел говорить: измена старая, никакой провокации не было, в течение целого года он нас всех околпачивал. Как вспомнишь все, и большое, и малое, что было за этот год, а в особенности за последний месяц, -- нет, не имею слов выразить, что думаю и чувствую!

Сейчас весь мой интерес сосредоточен на письме, которое получит Вера Викторовна2. Я надеюсь, что Вы мне сейчас же пришлете полную и точную копию; я думаю, что в этом деле между нами не может быть секретов. Моя дружба к Вам и преданность общему делу повелевает мне сказать Вам, что это письмо (составляющее в первую очередь исторический, а не частный документ) требует самого осторожного к нему отношения. Во-первых, я считаю, что оно, так же как и письмо к Диме, должно быть немедленно передано гласности. Во-вторых, я думаю, что всякий ответ на него должен быть коллективный (за подписями А[лександра] Ген[надьевича], В[еры] В[икторов]ны и В[иктора] Викторовича) и тоже должен быть немедленно передан гласности. (Даже в той части, которая может касаться семейных дел). В-третьих, я думаю, не должно быть никакой частной переписки. -- Я надеюсь, что Вы не увидите в моих словах никакой попытки нескромного вмешательства. Я говорю исключительно из дружбы к Вам и из преданности общему нашему делу. -- Тут малейший или поспешный шаг может нанести и Вам, и делу огромнейший вред. -- Я уверен, что Вы меня одобрите.

Соглашательство Деренталя для меня явилось новым и уже совершенно неожиданным кошмаром! Не могу выразить, с каким восхищением я прочел полное достоинства и твердости письмо Димы3.

Жду Вашего письма с жгучим нетерпением.


Весь Ваш

С. Р.


1 Письмо Савинкова было доставлено Философову на его варшавскую квартиру из советского посольства нарочным 16 сентября 1924. И содержание письма (Савинков призывал своих варшавских друзей вернуться в Советскую Россию, гарантируя их безопасность; сообщал, что А.А. и Л.Е. Дикгоф-Дерентали разделяют его новые взгляды), и его внешний вид (письмо было написано по новой орфографии, которой С. тщательно избегал ранее) окончательно развеяли все иллюзии относительно происшедшего. См.: Предатели // За Свободу! 1924. 17 сентября. С.1; Философов Д. Вместо предисловия // Там же; Савинков Б. Письмо Д.В. Философову // Там же; Философов Д. Ответ Б.В. Савинкову // Там же. См. также: Арцыбашев. С.67.

2 Упоминание о письме, посланном В.В. Мягковой, содержалось в "Письме Д.В. Философову".

3 В своем "Ответе" Философов отрекался от дружбы с С., называл его "живой собакой" (вместо "мертвого льва", каким Савинков мог бы стать, если бы мужественно погиб) и просил больше не писать ему, заранее предупреждая, что отвечать не намерен.


## 16. В.В. Мягковой


Париж, 25.IX.24.


Дорогая Вера Викторовна,

Сегодня получил Ваше письмо от 21-го с приложением копии письма С[авинкова]1. Из моего письмо от 21-го Вы теперь уже знаете, как круто я расхожусь с Вашей точкой зрения. Для меня Савинков] теперь еще существует только как злейший враг; для Вас он остается тем же горячо любимым братом, для которого Вы и теперь готовы "всем пожертвовать". Это разное отношение создает между Вами и мною пропасть, в которую, казалось бы, навеки должны кануть наши дружеские отношения. -- Но раньше, чем это окончательно случится, позвольте мне, как человеку, которого С[авинков] называл своим братом, которому он когда-то (на случай своей смерти) торжественно поручал свою мать2, спросить Вас, достаточно ли Вы обдумали Ваше решение и сознаете ли Вы, куда оно Вас может повести? Ведь это значит, что Вы будете поддерживать и помогать человеку, который нанес величайший удар антибольшевицкому движению и которого осудили лучшие люди всего мира! Это значит, что Вы Ваше родство с ним ставите выше того дела и той России, которым Вы и Ваш муж служили всю жизнь и которым -- Вы наверное хотите -- чтобы и Ваши дети служили с таким же самоотвержением! Разве Вы и Вашим детям скажете, что нужно этого предателя России -- любить больше, чем Россию? Вспомните покойную Софью Александровну! Разве она не прокляла бы своего обожаемого Бориса как изменника! Я уверен, что прокляла бы, и я рад, что она не дожила до этого позора. -- Нет, Вера Викторовна, я смею думать, что Ваше решение еще не окончательное; что оно продиктовано только первым импульсом. Я много дал бы за возможность лично переговорить с Вами обо всем этом страшном деле. Я уверен, что мог бы Вас убедить, что в нем значительно меньше трагедии и сложности, чем Вы предполагаете. В письме всего этого, бесконечно многого, не выскажешь, но одно я Вам скажу: в финальном анализе вся "трагедия" сводится к деньгам. Да, к деньгам! И я утверждаю, что, будь в распоряжении С[авинков]а в июле 100 000 или даже 50 000 франков, то он остался бы за границей и пытался бы на эти деньги продолжать какую-нибудь антибольшевицкую деятельность. -- Он уехал -- наполовину, в самые последние дни, сговорившись с А[ндреем] П[авловичем], потому что не было денег и неоткуда их было больше ждать (Муссолини провалился3, а в успех моего процесса он мало верил). Вот весь корень "трагедии", а дальше уже начинается сознательная "комедия". -- И из-за человека, способного на это, -- Вы готовы "всем пожертвовать"? Не верю -- пока Вы, еще раз, спокойно, не скажете этого. А уж если скажете -- то я сочту своим долгом честно и навсегда с Вами разойтись. В таких вопросах я признаю только: черное -- белое, а серого не понимаю. Раньше Борис для меня был самым дорогим для меня [так! -- Публ.] человеком; теперь он для меня злейший враг. Я его ненавижу несравненно больше, чем большевиков -- потому что они меня никогда не обманывали; они мне в любви и дружбе не клялись. И если я выиграю свой процесс, если у меня снова будут средства, то я посвящу большую часть их, чтобы, при помощи лучших русских людей, беспощадно бороться -- не против Савинкова, который теперь только живой труп -- а против Савинковщины, той ужасной гангрены, той смердящей заразы, которую он внес в антибольшевицкое движение. В ожидании Вашего ответа


Искренне преданный Вам

С. Р.


Мой дружеский привет глубокоуважаемым А[лександру] Г[еннадьевич]у и В[иктору] В[икторович]у. Я с большим нетерпением жду их писем, излагающих, хотя бы кратко, ту позицию, которую они решили занять. Я вижу из No от 23-го сент[ября], что В[иктор] В[икторович] уже одобрил позицию, занятую "Свободой"4.

1 Копия этого письма была послана в редакцию "За Свободу!", однако опубликовано оно не было.

2 София Александровна Савинкова (урожд. Ярошенко, 1855-1923). См.: Переписка. С.89. С.Р. постоянно общался с ней в Праге в мае 1922.

3 О контактах Савинкова с руководством фашистской Италии в 1923-1924 и его разочаровании в Муссолини см.: Переписка. С.77, 78, 109 и Ар-цыбашев. С.59, 65, 67.

4 Второе письмо Савинкова // За Свободу! 1924. 23 сентября. С.З.


## 17. В.В. Мягковой


Париж, 27.IX.24.


Дорогая Вера Викторовна,

Ваше письмо от 24-го мне действительно раздирает душу; я вижу, как ужасно Вы мучаетесь, и не знаю, что сделать, чтобы Вам помочь. Как умная и деятельная женщина, Вы должны понять, что Вы не имеете права так злоупотреблять Вашими нервами и Вашими душевными силами, которые и Вашим близким, и Вашим друзьям, и делу еще очень понадобятся. Вы должны успокоиться и занять единственную возможную в этом деле позицию -- ту, которую занимают и Ваш муж, и Ваши родные и Ваши друзья, и вообще все те, с мнением которых Вы считаетесь. -- Все это дело ведь бездонное; всех извилин и подробностей его мы, пожалуй, никогда или еще очень долго не узнаем. Мы можем, мы должны считаться только с главными фактами; эти факты и для Вас не подлежат никакому сомнению. Согласно этим фактам, мы и должны занять наши позиции. А как? и почему? Это ведь второстепенно, во всяком случае эти вопросы не должны иметь никакого влияния на нашу линию поведения. -- Поэтому я и ценю так письмо Димы -- оно выражает всё, что, с страшной болью в сердце, могут теперь сказать самые лучшие друзья С[авинкова]. Но после этого письма -- должна быть (всеми нами) поставлена точка.

Бурцев Вам вчера написал очень длинное письмо1, с которым я совершенно согласен. Вам, Вера Викторовна, мучительнее всего примириться с мыслью, что С[авинков] давно уже не был наш и что, по-видимому, он давно нас всех обманывал. (А Вы думаете, мне и Диме легко с этим примириться? Ведь в этом главный-то кошмар для нас!) Тем не менее совершенно вычеркнуть этой мысли нельзя; есть многое, что за нее говорит, в особенности в области чисто психологической. Подробно об этом мы когда-нибудь поговорим лично. Я думаю, однакож, что наиболее верное разрешение загадки заключается в чем-то третьем, серединном. Поясню свою мысль. И то, что С[авинков] давно уже изменял, и то, что он изменил только в момент ареста, -- по-моему, одинаково не верно. -- Тут нужно было бы предположить или какую-то сатанинскую подлость, или подлейшую трусость. Это никак не вяжется с С[авинковым] и потому психологически не верно. Вероятнее всего следующее: уже целый год С[авинков] душевно очень шатался, прежней цельности уже не было (это теперь, по-моему, видно); один удар за другим ясно доказывали ему, что за границей он в тупике; естественно, что его огненная натура всеми фибрами ухватилась за заманчивые перспективы, рисованные провокаторами. -- Он так жаждал деятельности, так боялся эмигрантской "водосточной трубы"2, что он цеплялся за эти перспективы -- несмотря на все наши увещевания. При его уме и опытности он провокацию видел так же ясно, как мы, но он надеялся ее перехитрить. В самые последние дни он, наверное, очень близко подошел к А[ндрею] П[авловичу]. -- Что именно случилось -- мы не знаем -- но нужно предполагать, что они друг друга "прощупали", что намеками они друг друга поняли. -- А[ндрей] П[авлович], вероятно, уверил С[авинков]а, что даже в случае ареста могущественные друзья из организации сумеют за него постоять и что -- при некоторых незначительных компромиссах -- его деятельность не будет стеснена; С[авинков] хотел этому верить и поверил, а кроме того надеялся, что там он всех перехитрит. Такого рода молчаливое соглашение, наверное, здесь было -- и оно все объясняет. И письма С[ергея] Э[дуардовича], и настаивание А[ндрея] Павловича] на поездке Л[юбови] Еф[имовны], и отношение С[авинкова] к нам всем, и те поручения контрреволюционного характера, которые он мне оставил, и его просьбу, чтобы я изменил свое недружелюбное отношение к А[ндрею] П[авловичу] -- и все остальное. А дальше -- после ареста -- уже начинается все то ужасное и непростительное, что мы знаем. -- Вот это "третье" решение и есть maximum благожелательного объяснения поступка С[авинков]а -- но, понятно, оно ничего не изменяет. Факты ужасные, беспримерные -- налицо. И помните, что они еще не худшие. Дальше пойдут еще неизмеримо хуже. -- Вы правильно говорите, С[авинков] теперь будет служить большевикам не за страх, а за совесть. Он будет, именно как говорит Бурцев, самым ужасным Савлом. -- Так что же может быть общего между им и нами? Между им и Вами? Нужно, чтобы он знал, что между ним и всеми теми, которых он еще теперь смеет называть своими друзьями, -- нет и не может быть ничего общего. Нужно, чтобы он знал, что даже Вы от него навсегда отвернулись. -- Не может быть никаких частных дел, никакой частной переписки. Как это Вы, Вера Викторовна, такая чуткая, такая прямая, такая твердая, этого не понимаете?


Душевно Ваш С. Р.


Понятно, что я присланным Вами письмом С[авинков]а нигде не воспользуюсь. И за Бурцева тоже отвечаю.

Моя поездка в Америку задерживается на 2 недели. Я очень рад, потому что это дает мне возможность увидеть Диму. И от Вас еще получить письма, которые окончательно выяснят Ваше отношение.

Сердечный привет Вам от жены и наш привет А[лександру] Г[еннадьевичу] и В[иктору] В[икторовичу].

1 См.: ГА РФ. Ф.6756. Д.3. Л.9-20.

2 "Живу в водосточной трубе и питаюсь мокрицами" -- этой цитатой из Чехова С. характеризовал в письмах к близким условия своей жизни в Париже в 1922-1924. См.: Переписка. С. 132; Арцыбашев. С.57.