# Из недалекого прошлого

Лариса Михайловна Рейснер

(О Семене Рошале).

## Лариса Рейснер. Из недалекого прошлого


Семен Григорьевич Рошаль (1896-1917)


Празднуя вторую годовщину Октябрьской революции, нельзя не вспомнить товарищей, не доживших до этого торжества, погибших в начале революции.

Правда, их имена не умерли. Названные в их честь дворцы, общественные здания, красивые площади напоминают нам об их верности до конца, о мужестве и трагической смерти. На Волге, в Балтике и в Каспийском море все еще звучат и повторяются грозные клички: Маркин, Рошаль, а теперь и Желиховский. По-прежнему они залог нашей победы, и враги, слыша сквозь туман вой их сирен, мелькающие сигнальные огни и, наконец, гром испытанных орудий, узнают своих старых врагов, когда-то живых и, после недолгой и бессильной физической смерти, воскресших снова, чтобы не погибать уже никогда.

И как нельзя истребить революцию, так нельзя забыть, заглушить, похоронить эти имена, окруженные славой, пронизанные подвигом и освященные кровью.

Часто, когда во время боя около Маркина, Рошаля или Вани-коммуниста совсем близко падают снаряды; когда над мачтами кружится аэроплан, высматривая добычу, тогда кажется, что со дна реки, из дыма пены и брызг поднятых всплесков, подымается грозное и искаженное лицо Маркина и его непобедимые руки и голос, сильный как гроза, хранят от гибели братьев, второй год отражающих убийц народа.

Как друг ранней молодости, как товарищ по студенческой скамье, особенно памятен мне покойный Рошаль. Помню его фигуру в рваном студенческом пальто, в кепке, едва ли пригодной для употребления, без сапог идущего через бесконечные пустыри в Психоневрологический институт, что за Невской заставой в Петербурге. Холод ужасный, ветер со свистом несется через обледенелые поля, не встречая на своем пути ничего, кроме фабричных труб, бездомных собак и жалких студенческих фигур. Каждый день Рошаль проходил эти мучительные четыре версты с книгами под мышкой, с глазами, залепленными снегом, и обмерзлыми пальцами, глубоко спрятанными в пустые карманы. Как еврей, он не имел права жительства, как бедняк, редко обедал и, как убежденный большевик, с восемнадцати лет вел в институте и рабочих кварталах партийную работу.

Среди студенчества того времени, находившегося под влиянием меньшевиков и эсеров, Рошаль был совершенно одинок. Его ненавидели, боялись и все-таки не могли обезвредить. На собраниях, во время научных докладов и студенческих выборов, его язвительная, дерзкая речь сгоняла с трибуны самых опытных демагогов. Рошаль умел осмеять своих противников, его насмешки клеймили надолго, его речь решала исход серьезных политических споров.

Взятый в империалистическую войну на фронт в качестве простого рядового, Рошаль продолжал свою работу, несмотря на шпионаж, расстрелы и всеобщее патриотическое безумие, охватившее тогда русскую интеллигенцию. Прямо с фронта Рошаль попал в тюрьму. Его били, в ответ на побои он голодал, его приговорили к смерти -- и освободить его пришла революция. Огонь, разрушивший страшный застенок, в котором задыхался и терял сознание Рошаль, поднялся до самого неба и кровавым блеском озарил его имя, с первых дней свободы ставшее символом ненавистного большевизма для буржуазии и боевым кличем грядущей Октябрьской победы для рабочих. Кронштадт в июльские дни и Кронштадт после Октябрьского переворота стал крепостью Рошаля, его трибуной, с которой он мог говорить с трудящимися всей России. Что только не писалось в буржуазных газетах того времени о знаменитом "Рошале". Безвестные вруны из "Биржевки", "Речи" и других продажных газет ославили его как убийцу, анархиста или беглого каторжника. Это его, прожившего свою юность в нищете, справедливого и доброго, несмотря на внешнюю суровость, бескорыстного, бесконечно преданного высшим идеалам братства, когда-либо волновавшим мир!

Зачем он уехал из Кронштадта! Зачем не остался среди своих братьев-моряков? Его ждали и свободный творческий труд, и работа в партии, и трибуна популярнейшего оратора. Но, очевидно, Рошаль, как всякий настоящий революционер, не умел сидеть в тылу, не мог равнодушно слышать отдаленной борьбы на фронтах, не мог оставаться на насиженном месте в то время, как моряки один за другим покидали Кронштадт, чтобы разнести по всей России свои меткие винтовки и свой непобедимый революционный подъем. Рошаль принял ответственное назначение комиссаром Румынского фронта.

Помню его быстрый автомобиль, спешивший на вокзал через спящий Петербург, где каждый камень, каждая стена, избитая пулей, каждая площадь, ставшая полем битвы, без слов пела Рошалю громкий гимн страданий, борьбы и победы. Ледяной ветер обжигал лицо Рошаля, с бешеной скоростью мелькали мимо сторожевые посты, развалины суда и милая Выборгская сторона, колыбель восстаний; потом вокзал, нарядный вагон, товарищи, их дружеские напутствия и последнее рукопожатие. Наконец толчок, поезд тронулся -- за мутным стеклом окна в последний раз мелькнули его живые черные глаза и молодая улыбка.

Там, где-то на юге, генерал Щербачев казнил Рошаля с неслыханной жестокостью. Перед смертью его пытали, ему переломали суставы и вырезали ремни из кожи. И думали, что холодное, истерзанное тело, брошенное где-то на дороге, -- это и есть Рошаль и что этого Рошаля больше нет. Но убийцы ошиблись. Рошаля убить нельзя, он часть революции. Пусть посчитают свои раны, своих убитых, пусть посчитают здания и белогвардейские крепости, разрушенные, сметенные с лица земли все тем же Рошалем -- мстителем, неуязвимым, беспощадным красным Рошалем, и они побоятся наших мертвецов: да, мертвые встают из могил и идут во главе революции, более сильные, чем при жизни.

[1919]


----------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Рейснер Л. М. Избранное / [Вступ. статья И. Крамова, с. 3--18; Сост. и подготовка текстов А. Наумовой Коммент. Наумовой и др.]. -- Москва: Худож. лит., 1965. -- 575 с., 1 л. портр.: ил.; 21 см.