# Из книги "Русские женщины"

Алексей Михайлович Ремизов

Народные образы

Лепетливая

Мудрая

Верная

Умница

Лешая

Несчастная

Сердитая

Нелюбая

Дошлая

Друг

Толокно

Проклянутая

Хитрая

Лукавая

Клещавая

Костяной дворец

Тушица

Кукушка.

## Алексей Михайлович Ремизов. Из книги "Русские женщины"


Народные образы


Посвящаю С. П. Ремизовой-Довгелло


## Лепетливая


## 1


Жил-был человек с женою. Жену Маримьяной звали. Хороша была баба Маримьяна, другие бабы примутся языком чесать, такого нагородят и правды не добьешься, а Маримьяна, чтобы соврать или насочинить чего, такого в жизнь за ней не водилось, -- одну сущую правду. Всем хороша и хозяйственная, -- одно горе -- утаить с такой ничего невозможно, все так и расскажет, как было, не утаит.

Ходил Яков в лес и нашел клад и взять одному такой клад несподручно, без Маримьяны не обойдешься. А как Маримьяне вколотишь, что клад -- тайность и говорить о таком не годится: выйдет в люди, еще беды наживешь!

Вот идет он домой, раздумывает, дошел до речки, а в реке забран яз -- загорожена, и в язу вятерь, а в вятерь ту попала щука большая. А был Яков мужик со сметкой: щуку он из верши вынул и пошел себе сторонкой в лесу. Стоят в лесу кляпцы, а в кляпцы попал заяц. Яков зайца из капкана вынул, да на его место щуку и посадил, и опять к речке к язу, и там пустил зайца в вятерь.

Уже сумеречком пришел Яков домой.

-- Ну, -- говорит, -- жена, затопляй печку да пеки блинов болей!

-- А что такое? На ночь глядя, печку топить!

-- Да уж затопляй: нам сеночи в лес идти за деньгами, я клад нашел!

Сейчас Маримьяна к печке, затопила печку и стала блины печь. Стала она блины печь, а Яков сел блины есть и котомку с собой рядышком поставил: блин съест, а два да три -- в котомку. Марьимьяна-то не видит, только, знай, печет, -- от печи распыхалась.

-- И что это ты, Яков, так разъелся, блинов не напечешься!

-- Глупая, да ведь денег-то сколько, надо поплотнее поесть, не управишься!

Наелся Яков блинов, а того боле в котомку наклал. И как стала ночь, айда в лес за кладом.


## 2


Вот идут они лесом. Яков впереди, сам идет да блины-то из котомки-то вынимает, да по суковью-то вешает, по лесу-то. А Маримьяна сзади, ей и неприметно. Шла, шла и увидала.

-- Ой, что же это, хозяин, по суковью все блины-то!

-- Эх, глупая, разве не видала, это блинная пища выпала.

-- Ой! Я и не видала!

Дошли до капкана.

-- Посмотри-ка, Яков, там нет ли чего?

Якову того и надо, -- из кляпцов щуку и вытащил.

-- Ой, хозяин! Как рыба-то в кляпцы попала?

-- Эх, глупая, не видала, есть такая рыба, по суше ходит.

Дошли до речки, в язу верша там.

-- Посмотри-ка, Яков, нет ли там кого?

Яков вытащил вятерь, а в нем заяц.

-- Ой, хозяин, да что же это в вятере-то заяц!

-- Эх, глупая, не видала, есть такие зайцы, в воде ходят.

Так со щукой, что по суше ходит, да с водяным зайцем дошли они до клада. И принялись за работу, наклали денег по такой котомке по большущей и пошли домой.

А идти им прямей селом было, мимо барской усадьбы. Поравнялись они с барским двором, на дворе козел заблеял.

-- Ой, хозяин, кто это?

А Яков не будь дурак.

-- Беги, -- говорит, -- барина-то черти давят! -- да сам бегом.

И она за ним.

Бежали, бежали. Храпит уж, тошно ей, а все бежит. И прибежали. Слава Богу! -- и клад, и щука, и заяц -- цело.


## 3


Хороша была баба Маримьяна, хозяйственная, рано вставала, рано печку топила, раностайка. А тут, как ночь-то проходила, поутру поздно стала, поздно затопила печку. Вышла по воду к колодцу. А уж баб немало накопилось у колодца.

-- Что это ты, соседушка, такая раностайка, а сегодня у вас поздно печка топится?

-- Ночь проходила, соседушки.

-- Куда же ты ходила?

-- Ой, куда муженек: Яков клад нашел!

Ну, по всей по деревне, как телеграмма пошла: Яков клад нашел. Дошло до десятского, сказали старосте, а от старосты -- к барину.

И сейчас призывает барин Якова.

-- Что, голубчик, нашел клад?

-- Никак нет, ваше благородие. И кто это вам насказал такое?

-- Жена ваша сказывала. Все знают.

-- Призовите жену, ваше благородие, клада мы никакого не находили.

Пошел староста за Маримьяной, привел бабу.

-- Что, голубушка, нашли клад?

-- Нашли, нашли, батюшка, нашли.

-- Ну, а как же это вы нашли?

-- А шли мы все лесом. И по лесу все блины.

-- Блины?

-- Блинная пища выпала. Идем дальше, стоят кляпцы, а в кляпцах-то этакое местище -- щука!

-- Щука?

-- Вынули мы щуку, щука по суше ходит, дошли до речки. Забран там яз, в язу заложен вятерь, вытащили вятерь, а в вятере-то этакое местище -- зайчище!

-- Да в какое же время вы шли?

-- В самое, в самое-то время, когда тебя, батюшка, черти-то давили.

-- Как! Меня? Черти... вон! -- осерчал, затопал ногами.

-- Вот, ваше благородие, слышали? Врет все. Я с ней век так живу.

Ну, барин видит, чего с такой взять, и отпустил их домой с миром. Клад при них и остался.


Мудрая


1


Был один купец богатый. Был у него сын Ванюшка и такой умный -- никуда не ходил, ни по пирам, ни по беседам, никуда.

-- Что это у нас сынок никуда не ходит, никого не знает? Надо женить его!

-- А ты посылай его на беседы, -- советует мать.

Отец к сыну:

-- Что ты, Ванюшка, никуда не ходишь?

-- Куда я, тятенька, пойду, я никого не знаю.

-- Ты бы хоть к девушкам на беседу сходил.

-- Можно, схожу.

Дал ему отец три рубля денег.

-- Поди, -- говорит, -- купи гостинцев и иди на беседу, девушек попотчуй.

Купил Ванюшка гостинцев, идет по городу, раздумывает, куда идти.

"На господскую беседу неприлично, на купеческую страшно. Пойду-ка я, где мещанки сидят, там попроще!"

И пошел на мещанскую беседу.

Девок беседа большая сидит. Все ему рады: не бывал на беседе никогда.

Одна девка бойкая, Танюшка, выскочила к нему:

-- Пожалуйте, пожалуйте, вот место тут!

Ванюшка и сел к ней. Отдал ей гостинцы.

-- Вот, Танюшка, потчуй подруг.

Танюшка по разу обнесла подруг, остальное себе. И деньги, что у него остались, отдал он Танюшке.

-- Мне, -- говорит, -- не надо, у нас, у тятеньки, денег много! -- и пошел домой.

Дома встречает отец.

-- Ну, что, Ванюшка, понравилось на беседе?

-- Да ничего, тятенька, хорошо. Понравилось.

-- А ты на другой вечер еще сходи. Можно, только мне, тятенька, этих денег мало. Дай пять рублей.

Отец дал денег.

И на следующий вечер взял Ванюшка гостинцев, сколько нужно, и пошел на беседу. И опять садится к Танюшке. И опять ей отдал деньги. А она его и провожать пошла.

И стал Ванюшка ходить каждый вечер. А денег просит отца все вдвое, все вдвое: до двадцати пяти рублей дошел и до тридцати дошел.

Схватился отец.

-- Не в добрый час мы послали сына по беседам ходить. Теперь он нас разорит.

-- Сам послал по беседам ходить! -- отвечала мать.

-- Не лучше ли его женить?

-- Так что же, жени.

Отец к сыну:

-- Ванюшка, не желаешь ли ты жениться?

-- Что же, тятенька, жените.

-- А кого прикажешь сватать-то?

-- Сватайте Танюшку. Девка-то хорошая.

Отец уперся.

-- Нам такой не надо. Не то, что в дом, а дома не надо.

-- А мне больше никакая не надобна.

-- Подзаборная! -- вступилась мать, -- да мы за тебя найдем невест умных-разумных, благочестивых, от хорошего отца и матери, с большим имением, с большим приданым.

-- Ну, как хотите. Кого возьмете, с тем жить и буду, -- согласился Ванюшка.


## 2


Поехали сватать и высватали невесту умную-разумную, благочестивую, от хорошего отца и матери, с большим имением, с большим приданым. И женили Ванюшку. Свадьбу сыграли хорошую, богатую. После пира спать молодых положили. И сами улеглись. Все утихло везде. Никто не стал уж ходить в доме.

Ванюшка говорит Маше:

-- Оставайся, жена, я пойду к Танюшке.

-- Ну, ступай с Богом.

И пошел и вернулся вовремя: еще все спят. А поутру пришли молодых будить, видят -- двое. Никто не узнал, а она никому не сказала.

На другой день поехали к Машиной родне, к ее отцу-матери на отводины. Там тоже гуляли. Стали готовить постель молодым на верху. Ванюшка говорит Маше:

-- Я там не лягу, приготовляйте внизу, к дверям ближе.

Она упросила мать и им внизу постелили.

И как улеглись все, как затихло все и замолкло, он опять:

-- Оставайся, жена, я пойду к Танюшке.

И так каждую ночь ходит и ходит. А жена, как чужая, -- перстом не дотронется. Ходит, из дому все тащит.

Стали замечать отец с матерью.

-- Скажи, Машенька, не ходит куда Ванюшка от тебя?

-- Нет, никуда не ходит Ванюшка от меня. Постоянно все со мной.

Ну, да не проведешь стариков, сами дознались.

-- Нужно его послать заграницу. Может, и отстанет от Танюшки.

-- Пошли его, -- согласилась мать.

Отец к сыну:

-- Ванюшка, не съездишь ли ты поторговать заграницу? Я тебе нагружу товару корабль.

-- Что ж! Я, тятенька, поеду.

Долго дела не откладывали, нагрузил отец товару корабль.

-- Свои товары продашь, заграничных накупишь и опять домой приезжай.

-- А какой тебе, тятенька, подарок привезти заграничный?

-- А привези мне шапку в пятьдесят рублей.

-- А тебе чего привезти, маменька?

-- Привези мне во сто рублей шаль.

-- Хорошо, маменька, привезу.

Обернулся к жене.

-- Тебе чего нужно?

-- Мне ничего не нужно: своего всего много. А привези, Ванюшка, ума.

-- Хорошо, привезу.

Побежал к Танюшке.

-- Заграницу торговать еду. Какой подарочек привезти тебе, Танюшка?

-- Привези в пятьсот рублей салоп.

-- Хорошо, привезу. Только как я тебе его передам?

-- Приходи на пристань, когда вернусь.

Простился и поехал.


## 3


Приехал Ванюшка заграницу. Привалил на пристань корабль. И пошла торговля, такая торговля пошла, и не рядится: что спросит, то и дают. Все товары распродал по самой дорогой цене, а набрал товаров заграничных по самой дешевой цене. И подарки накупил: шапку отцу, шаль матери, Танюшке салоп, и осталось только жене ума купить.

"Где ума купить?" -- ходит по городу, думает: без ума ему домой невозможно ехать!

Зашел в один магазин, самый большой, заграничный.

-- Что, господа, нет ли продажного ума?

Рассмеялись.

-- Дурак, -- говорят, -- есть умы у нас, да про себя, дурак!

Закрыл глаза, со стыдом вышел, идет по городу -- головушка повешена.

Ай, попадает ему встречу пьянчужка рваная.

-- Что ты так, голубчик, задумался? Головушка повешена?

-- Уйди, что тебе за дело! -- отмахнулся от пьянчужки рваной.

И разошлись.

А прошел немного и раздумался.

"Этакие, может, и лучше знают, где ума купить!"

-- Стой, -- кричит, -- эй, друг, воротись-ка!

Пьянчужка тут-как-тут.

-- Ну, что тебе нужно?

-- А не знаешь ли, где умы продают? Жена наказала ума купить, без ума мне приехать домой невозможно.

-- Пойдем со мной! Ума сколько хочешь найду.

Ну, конечно, куда же -- в трактир в Симпатию. Привел его пьянчужка в Симпатию, усадил за столик.

-- Посиди, -- говорит, -- тут. Я сейчас. Я это дело тебе сделаю, ума доставлю, только ум дорог -- семьсот рублей.

-- Семьсот, так семьсот!

Долго ходил пьянчужка. Наконец-то явился, несет узелок под мышкой: в рогожке узелок, укутан веревками накрепко.

-- Денежки пожалуйте, семьсот рублей.

Отсчитал Ванюшка деньги, а тот ему узелок.

-- Не смотри до дома, а то уйдет ум от тебя.

Взял Ванюшка узелок и на корабль. Там, в каюте закрыл окна и дверь, положил узелок в угол. И стали отправляться в путь.

Мало ли, много ли места проехали, и стал этот узелок его мучить.

"За что я семьсот рублей отвалил? Чего я домой жене привезу?" -- только и дума, только и мука.

И сошел Ванюшка в каюту, заперся, да за узелок. Путал, путал -- распутал. А там -- худые брючишки, рваные-прерваные, да и пиджачонка рвань, да шапчонка рваная, худая, да сапоги оборыши без голенищ, одни коты.

Хлопнул себя с досады:

-- Так вот за что я семьсот отвалил!

Сгреб рвань в охапку и понес -- куда же? -- только в море. И только что замахнулся сбросить в море, вдруг стал. "А не свезти-ка мне лучше домой?"

И вернулся в каюту, кинул в угол рвань.


## 4


Приехал Ванюшка домой на сутки раньше. Привалил к пристани корабль. Сошел в каюту, вытащил узелок, оделся в это ризье, обулся. И пошел с корабля нищим.

Приходит к отцовскому дому. Помолился у порожка, просит милостыньку Христа ради.

Вышел отец, тридцать копеек вынес.

-- Прийми, нищенка, милостыньку! Помолись за моего сына Ванюшку.

А мать за ним полтинник дает.

-- Помолись за нашего сына Ванюшку.

Выходит жена, рубль несет.

-- Прими, нищенка, милостыньку. Помолись за моего милого мужа Ванюшку, чтобы дал ему Господь ума-разума.

Поклонился Ванюшка отцу, матери и жене и пошел от двора к Танюшке.

У Танюшки -- огонь, дверь не заперта. Вошел в дом. А там стол, как буфет. На столе разные закуски, выпивка, рюмки. И сидит у нее за столом такой рыжик. Вот охватываются, целуются. Оба пьяные.

-- Я, пока жива, от тебя не отстану! -- хлопнула Танюшка об стол кулаком, -- и от Ваньки тоже не отстану, пока его по миру не пущу.

-- Милостыньки Христа ради!

Кидком кинула три копейки.

-- Убирайся к черту!

Вышел, перекрестился Ванюшка.

-- Слава Тебе, Господи! Не жаль мне и денег: не рвань, я ум купил!

Вернулся Ванюшка на корабль. Оделся, сдобился, дожидает света. И как светло стало, едет к нему Танюшка на тройке.

-- Все ли благополучно? Как поживаешь, Танюшка?

Заплакала Танюшка.

-- Про меня-то ты и не спрашивай! Без тебя я переплакалася, перетосковалася. Привез ли ты мне подарочек?

-- Привез, привез.

И пошел в каюту и она за ним.

И как вошли в каюту, он ее схватил и ну мять и топтать. Всю изодрал -- всю в кровь. Как кусок мяса выкинул.

Извозчики не берут.

-- У нас, -- говорят, -- дама ехала! А это что? Мяса кусок.

Не обернулся Ванюшка, пошел к дому -- к отцу-матери.

Все его встречают -- и отец, и мать, и жена.

Поздоровался он с отцом, с матерью и с женой. Приогляделся и стал подарки дарить.

Отдал отцу шапку.

-- Вот тебе, тятенька, шапка в пятьдесят рублей. Хороша ли?

-- Хороша, Ванюшка.

Подал матери шаль.

-- Вот тебе, маменька, шаль в сто рублей. Хороша ли?

-- Хороша, Ванюшка.

Подает салоп жене.

-- Вот тебе, милая жена, в пятьсот рублей салоп.

Как обрадовалась Машенька.

-- Слава Тебе, Господи! Дал Ты ему, Господи, ума-разума!

И стали они жить по-хорошему.


## Верная


## 1


У богатого купца был один сын, малый гораздый. Вот отец и мать говорят ему:

-- Васенька, надо женить тебя -- время подошло.

-- Жените.

-- А люба ли тебе невеста, дочка купца Печникова?

-- Что ж, люба! Поедемте.

И отправились все трое к богатому купцу Печникову. Высватали его дочку. Сели родители уговариваться, а Василий в невестину комнату.

-- Теперь ты, все равно, моя! -- и ну любезничать. Она было отговариваться:

-- Не долго, ведь, обвенчаемся.

-- Ну, все равно, и теперь, что моя.

Она и согласилась.

А он от нее прочь.

-- Обожди маленько. Я сейчас схожу к отцу, поговорю маленько и вернусь.

И вышел к отцу, к матери, да тихонько подговорил их, чтобы домой ехать. И уж к невесте не вернулся.

Приехали домой.

-- Не надо мне, тятенька, этой невесты: дому она не хозяйка и мужу не жена.

На другой день старики опять к сыну:

-- Васенька, поедем к купцу Костерину свататься.

-- Что ж, поедемте. Мне его дочка нравится.

И отправились все трое к богатому купцу Костерину.

Высватали невесту. И опять случилось то самое, что и у купца Печникова.

Ни с чем вернулись домой.

-- Не надо мне, тятенька, и этой невесты: дому она не хозяйка и мужу не жена.

-- Обесчестил ты нас, Василий. Стыдно нам будет и встречаться. Теперь, как сам знаешь, так и делай. Хоть холостым живи, хоть женись. Мы с тобой не поедем больше!

-- Ну, так я сам пойду и выберу себе невесту.

Идет Василий по городу. Весь город обошел, нет ему по душе невесты. Дошел до неражинкой избушки. И видит, идет с ведром по воду, и такая красавица, что лучше и желать не надо.

Эта девица бедной вдовы была, Луша.

Он за ней следом. Она в неражинкую избушку, и он за ней.

Мать была дома.

-- Бабушка, я пришел вашу дочку сватать.

-- Что ты, Василий? Где же нашей дочке за вами быть! У нас нет ничего, а вы такой богатый.

-- Ну, бабушка, что толковать. Полюбилась мне ваша дочка.

Помолились Богу и по рукам.

Вот старуха из избы вышла куда-то, а он опять и к Луше, как к тем своим невестам.

-- Ты, -- говорит, -- все равно, что моя теперь! И все, что тем.

А она и слышать не хочет.

-- Как хотите, возьмете или не возьмете, а пока не повенчаемся, того не будет.

И как он ни уговаривал, никак не мог уговорить.

Вернулся Василий домой.

-- Вот, тятенька, я сегодня высватал себе невесту. Нашел! Будет она и дому хозяйка и мужу верная жена.

Благословили отец и мать. И поженились Василий и Луша.


## 2


Живет Василий со своей Лушей в любви и согласии.

Живут и лелеют. И никогда один без другого никуда не пойдет. И никогда бы не расстались друг с другом. А пришлось.

Поехал Василий в иные земли с товаром на кораблях. Распростился с женой и поехал. И так хорошо торговал, расторговал все товары.

А давал король пир и созвал на пир купцов и своих и приезжих. Пили, гуляли. Разгулялись и ну хвастать: кто богатством, кто мастерством. Только Василий сидит, помалкивает.

-- А ты что, купец, ничем не хвастаешь?

-- Да чем же мне хвастать? А похвастаюсь я моей верной женой. У меня жена Луша, ничем не возьмешь!

Этакий ловкенький тут и вызвался:

-- Неправда! Я докажу.

Гости слышали и слова его утвердили и подписали.

-- Если ты прав, -- сказал король Василию, -- верна твоя жена, большая награда тебе будет, а если не выйдет по-твоему, голову долой!

А тот ловкенький прямо с пира да на корабль.

Приезжает он в город и прямо в Васильев дом. И давай склонять Лушу. И деньги ей сулит большие и проходу ей не дает, места никакого. И ничем от него не отвяжешься.

И говорит ему Луша:

-- Уж я спрошу, и как скажут люди, так и сделаю.

И рассказала свекору.

-- Что, батюшка, посоветуешь?

-- Что же! Не заметка у мужа положена. Что же, можно.

-- Нет, вы не ладно судите! -- и пошла к свекрови.

Рассказала свекрови.

-- Ежели склоняет, -- сказала свекровь, -- так не заметка у мужа кладена. Можно.

Пошла к попу. Все ему рассказала.

-- Не нарушай закона, -- сказал ей батюшка, -- деньги, что он сулит, это все прах, а твою верность, ее ничем не выведешь и не купишь.

Вернулась домой, а тот уж ждет.

-- Ну, что сказали?

Она ему свое, а он свое.

Ночь подходит, скрыться некуда. Так и пристает. И нечем от него отговориться. Терпела, терпела, невмоготу стало.

-- Дожидайте ночи, я приду! -- и велела ему идти в свою спальню.

Он -- в спальню, а она -- на кухню к Ульяше. Любила ее Ульяша, как сестру родную, служила ей верно.

Со слезами стала Луша уговаривать Ульяшу:

-- Оденься в мое платье, сходи к нему!

Не хотела Ульяша идти на такое: тихая была, как монашка, глаз не подымет. А согласилась: очень любила Лушу.

И нарядила ее Луша в свое платье: все сняла с себя и на нее надела, дала свой именной перстень.

И пошла Ульяша вместо Луши.

А тот к ней, и слова не сказал, нащупал только кольцо и давай снимать. А кольцо было туго. Бился он, бился, взял с пальцем и отрезал, да в карман себе. И еще схватил платок именной, на столике лежал. И больше ничего. Скорей в отправку. И след простыл.

Вернулась Ульяша на кухню, -- только палец отрезан.

-- Что же это значит? -- ничего не могла понять Луша, -- так долго приставал и только отрезал палец!

Наутро рассказала она свекору.

-- Это не иначе, -- сказал старик, -- как сын наш в погибели. Не надо медлить, а ехать нам к нему. Должно, поспорено там чего-нибудь.

И в тот же день собрались и поехали: свекор-старик, Луша да Ульяша беспалая.

А тот ловкенький, как приехал домой, так прямо к королю.

Собрал король купцов, пригласил Василия.

-- Ну, говорил ты, что никому твоей жены не склонить, а я вот докажу! -- и показывает перстень именной и платок.

Все поверили.

Василий поверил.

И приписали его к смерти: завтра на плаху.

А к ночи прибыл в ту землю -- в тот самый королевский город, где торговал Василий, старик-отец и с ним Луша и Ульяша, и остановились они на ночлег у одного-то тамошнего человека.

-- Что у вас, дяденька, в городе деется? -- спросил старик.

-- А завтрашний день русский купец приписан к смерти. Надо идти смотреть. Похвалился своей женой, что никому не склонить ее, а один ловкач вызвался и доказал: принес королю именной перстень и платок. Завтра и будут вешать купца.

-- А нам, дяденька, можно сходить посмотреть?

-- Как же не можно, коли по городу отданы объявки: все должны идти смотреть.


* * *


Ночь там не долго спалось. Рано утром пошли они в собрание. Оставил старик Лушу с Ульяшей в прихожей, а сам вошел в комнаты, и видит, сидит сын весь-то чернехонький, черен от горя -- сейчас смерть ему.

-- Что у вас за собрание? -- спросил старик.

-- Да вот, -- говорят, -- купца надо вешать. Похвастался своей женой, что никто не склонит ее, а один и склонил.

-- Где тот человек? Покажите-ка мне его сюда!

Трещов! -- кричат, -- Трещов, выходи!

-- Пожалуйста, -- просит старик, -- приведите и тех из прихожей.

Привели Лушу и Ульяшу. Явился Трещов.

И рассказал старик все, как было: как нарядила Луша в свое платье Ульяшу и как Трещов палец у Ульяши отрезал.

Ульяша показала руку -- пальца нет, отрезан. Вывернули карман у Трещова, где было кольцо положено, -- карман в крови

И повеселел Василий.

И все повеселели.

И освободили его, прощенья просят.

А Трещова -- на виселицу. Уж петлю накинули.

-- Стойте! -- остановил Василий: простил Трещова, -- довольно и того человеку, что на шею ему петлю накинули!

И отпустили Трещова.

Василий получил от короля большую награду и сей час же в дорогу.

И дорогой, пока доехали до дому, много он спасибов сказал жене. А дома наградил Ульяшу и навсегда ее оставил при доме жить. И стали они жить да поживать.

Умница*

Деревня была большая, девок много, а на беседу не пускают. Без беседы молодому-то со стариками, что могила. Взяли девки да сами и выстроили избу у озера -- свою, чистую просторную.

Ходят вечер, ходят другой, ходят третий.

И сначала-то будто и лучше, чем дома в одиночку, а потом показалось скучно: парней нет, -- не то не знают, не то не хотят, ну, хоть бы какой зашел.

Вот и сидят вечером девки одни и песен не слышно.

-- Хоть бы из озера кто пришел! -- толкуют тихонько.

Скучно. От скуки и не такое затолкуешь.

-- А пускай из озера, все равно! -- крикнула Орина: люта девка, страсть.

И оживилась изба: из озера, так из озера, только бы гости.

А уж стучат.

Отворили дверь -- парни. И такие все нарядные, при часах и в калошах. И сейчас за гармонью -- завели игру.

И так стало весело, ну, в жизнь никогда так не было весело. была у Орины с собой на беседе сестренка Улька.

Сидела Улька на печке, носиком так сторожила, и, видно, заметила что-то.

-- Нянька, -- кличет, -- иди сюда-то!

-- Что тебе?

-- А посмотри-ка, нянька, глаза-то какие?

Тут Орину ровно холодом обдало: глаза-то у парней и вправду непростые, через все лицо глазищи -- и так и горят, а зубы -- железо.

-- Как бы уйти нам! -- растерялась девка.

-- Я запрошусь, ты выведи меня, так и уйдем, -- шепчет Улька.

Этакая, ведь, умница, догадалась!

Отошла Орина от печки -- страшно! -- а парни так за ней, так за ней кольцом и кружат, в самую середку загнали: из всех, ведь, любей им Орина!

Тут слышно, Улька запросилась. Ну, Орина сейчас же к девчонке, сняла ее с печи. А парни-то загородили дорогу, не пускают.

-- Да что вы, отпустите! Прищемите мне хоть сарафан дверью, никуда я не уйду! -- уж на голос кричит Орина: страшно.

Согласились, выпустили, да не очень-то верят: прищемили ей подол в дверях: ну-ка, уйди, попробуй.

А она лямки с плеч, Ульку на плечи, да бежать.

Бежала, бежала, добежала до бани. И чует Орина, гонится один за ней, вот-вот настигнет. Она в баню. Стала, взмолилась к баннику:

-- Оборони от смерти!

Да с Улькой на полок скоконула.

А из-под полка ровно шмыгнул кто, ухнул, да в дверь.

И такое поднялось там, не дай Бог, -- драка: банник-то с парнем. И дрались они, пока певун не запел.

И все затихло. Только сверчок.

-- Нянька, -- шепчет Улька, -- пойдем домой!

И вышли они из бани. Светать стало, пришли домой.

А поутру хватились по деревне девок, никого дома нет. Собрались всем народом и к озеру к беседной избе.

А там, -- там только по полу костьё да косы -- больше нет никого.


## Лешая


## 1


Ефим ходил шить. Шитья не может найти. И такая досада взяла, да и не евши тоже.

-- Мне бы хоть к лешему! -- махнул рукой.

И вдруг старик навстречу и прямо на него, прищурился:

-- Ты куда?

-- А вот шитья ищу.

-- А пойдем ко мне. Есть одеяло, пошить надо.

Обрадовался Ефим: нашлось-таки дело!

И пошли дорожкой: впереди старик, за ним Ефим. Своротили в сторону по тропке -- темно -- и вышли на поляну.

А там дом -- сколько Ефим по лесу ходил, места знает, а про такое не слыхивал -- большинский.

И ведет его старик в этот самый дом. Встречает старуха: старая, один только зуб. Осмотрелся Ефим -- богато живут! -- а старика уж нет, старуха одна.

-- Для чего, -- говорит, -- ты пришел?

-- Шить. Меня хозяин шить позвал.

-- Чего шить? -- сердится.

-- Одеяло.

-- Получше шей, -- говорит, -- чтобы понравилось. Вашего брата швецов сколько перебывало, все не нравятся. Только расстраиваете! -- ой, сердитая.

И повела его старуха через весь дом переходами на другой конец в пустую горницу.

-- Принесет хозяин сколько овчин, ты все и клади, обрезков не делай, да лапочков-то не отрезай!

Засветила огонек в горнице, постояла, посмотрела.

-- Горе одно с вами! -- покачала головой на Ефима и пошла, ровно и не сердитая.

Остался Ефим один -- пустая горница, жутко -- уж дыхнуть боится, сам не знает, что и будет, одно знает, беда.


## 2


Утром принес старик овчин цельную ношу, сложил овчины в углу, а сам ушел.

И взялся Ефим одеяло шить: расклал овчины по полу, так и старается, и нигде никаких обрезков не сделал, лапочков не тронул. За день поспело одеяло.

Вечером приходит старик: готово. Посмотрел, потрогал -- понравилось.

-- Вот что, Ефим, сшей-ка ты мне еще тулупчик.

Доволен старик.

-- Мне бы изразок, -- попросил Ефим, -- чтобы в акурат было.

-- Завтра, -- сказал старик, -- теперь погуляй! -- и пошел.

А как погуляешь, -- дверь на запоре.

Ефим и постучал. Отворяет старуха, тоже довольна, хвалит.

-- Понравилось! Молодец!

И повела его, вывела во дворик. Походил Ефим по дворику, повздыхал и опять назад в горницу.

Наутро принес старик на образец тулупчик и кусок сукна.

Вымерил его Ефим, каждое место, и к вечеру сшил точно такой же.

И опять хозяин доволен.

-- Сшей мне еще рукавицы да шапку.

И так всякий день еще и еще.

Уж терпенья больше нет, извелся Ефим, а все шьет. И год и другой и сколько так мучился.

И только что старуха Лешачиха, выведет его Уставовна по двору погулять.

-- Смотри, Ефим, -- учит старая, -- станет тебя хозяин рассчитывать, спросит, много ль за работу надо, а ты не проси ничего, скажи: "Сам, мол, знаешь сколько, не изобидь".

Кончил Ефим шитье, сидит в своей пустой горнице, одну свою думу думает. Входит хозяин.

-- Ну, Ефим, много ль тебе за работу?

А Ефим ему, как Лешачиха-то учила, так и ответил: сами, мол, знаете, постарше меня.

-- Клади, -- говорит, -- безобидно чтоб было.

Понравилось старику, вышел он из горницы и скоро назад и не один, а ведет девицу, -- ну, просто б глядел все время, вот какая!

-- Дам, -- говорит, -- я тебе, Ефим, в приданое за ней тройку и карету. И одежу тебе дам под венец. Еще сто рублей деньгами.

Ефим уж и сказать ничего не может, только кланяется.

-- А еще привяжу колоколец к дуге, сбрую на коней серебряную. А пойдешь к венцу, станут у тебя коней отнимать, а ты скажи, запомни: "Кабы где я шил, тот на это время был!" И все будет.

Простился Ефим с хозяином, поклонился Лешачихе.

-- Спасибо тебе, Уставовна, без тебя пропасть мне!

Да сел на тройку с девицей. Залились колокольцы, несут кони, сами на дорогу вывели.


## 3


Приезжает Ефим домой, стучит в ворота. Старик отец отворяет.

-- Господи, не клали и живым! -- плачет: рад-то очень.

-- Как! Не жив? Я невесту привез.

Ну, долго не мешкали, на другой же день и за свадьбу. Покатил Ефим на тройке в церковь. Стали венчать. А народ обступил тройку: кто на карету, кто на колокольцы, кто на сбрую, кто на коней -- всякому в диво.

-- Стой, -- говорят, -- кони-то Ершовские, старосты.

Да к старосте.

-- Твои кони нашлись!

Пришел староста: кони точно его.

Кончилось венчанье, вышел Ефим с женою домой ехать, а садиться-то в карету им не дают.

-- Где, -- говорят, -- ты коней взял? Ты их украл?

Ефим клянется: свои. А те свое: украл.

"Эх, кабы где я шил, тот на это время был!" -- вспомнил Ефим.

А хозяин-то и смотрит на него, Леший с народом стоит, откуда ни взялся.

-- Что у тебя, Ефимушка?

-- Коней отнимают.

Старик к старосте.

-- Ты как, -- говорит, -- признал коней-то?

-- Признал.

-- А карету признал?

-- Признал.

-- А дочку-то? Аль не признаешь?

-- Нет, говорит, -- была у меня, да давно уж: грех вышел, из люльки потерялась.

-- Да это она и есть! Двадцать лет хранил я ее. Вот тебе зять, принимай его с дочерью. Зови ж их, в гости веди. И все ему отдай: хороший парень, работник!

И пропал. Туда-сюда, нет старика.

Тут староста Ефима за руку и дочь свою и повел к себе, и наделил Ефима -- спасибо, что дочку вывел!


## Несчастная


## 1


Жил-был муж с женой. Оба молодые. Жили они хорошо, ладно. И родился у них Петюнька.

А проходила по тем местам колдовка, приглянулся ей муж, ну, долго такой думать не надо, оборотила она жену рысью -- убежала рысь -- а сама на ее место и стала жить в доме хозяйкой.

С чужим дитем колдовке ни любви, ни охоты, наняла она няньку. Нянька с Петюнькой и возилась. Днем ничего, а по ночам горе -- кричит ночь Петюнька, ничем его не утешишь. Жили они, как в темнице.

Добрая была нянька Матвеевна, жаль ей сиротинку. Пошла раз колдовка по гостям, Матвеевна и просится у хозяина.

-- Отпусти, -- говорит, -- нас в чисто поле погулять с Петюнькой.

А он при колдовке-то лют, на все сердце, а без нее прежний.

-- Ну, что ж, идите с Богом!

Пошла Матвеевна в поле, села с Петюнькой на межицу, -- вольный воздух, чистое поле! И так горько старухе: где-то мать, где несчастная рыщет?

Бегут полем рыси.

Матвеевна -- стойте!

-- Рыси вы, рыси, серые рыси, не видали ли вы младенца матерь?

-- Видели, видели, -- говорят рыси, -- во втором стаде бежит, горы молоком обливает, леса волосами оплетает.

И дальше побежали.

Бежит и другое стадо.

Тут и Петюнькина мать. Узнала, обрадовалась, одну шкурку с себя скинула и другую скинула, взяла Петюньку себе на руки. Кормит и плачет -- век бы не расставалась!

Пришло время, и опять шкурки на себя надела, опять стала рысью и прощайте.

А Матвеевна с Петюнькой домой.

И всю ночь проспал Петюнька, ни разу и не всплакнул за ночь.


## 2


Наутро хозяин уж сам посылает няньку.

-- Подьте, -- говорит, -- в чистое поле, погуляйте!

И пошла Матвеевна в поле, села с Петюнькой на межицу -- вольный воздух, чистое поле!

Бегут полем рыси.

-- Рыси вы, рыси, серые рыси, не видали ли младенца матерь?

-- Видели, видели, -- говорят рыси, -- в третьем стаде бежит, горы молоком обливает, леса волосами оплетает.

И пробежали.

И другое стадо пробежало.

Бежит третье стадо.

Тут и Петюнькина мать. Обрадовалась, да скорее с себя шкурки, взяла Петюньку себе на руки. Кормит и плачет -- придет срок и опять побежит она рысью!

А хозяину что-то скучно дома.

-- Дай, -- говорит, -- пройдусь в чистое поле.

И вышел и видит: в поле на межице кормит Петюньку, а за кустом и рысьи шкурки висят, узнал Наташу. И так ему ее жалко. Подкрался он потихоньку, снял с куста шкурки, обложил сухим листом да и зажег.

А она почуяла.

-- Что-то, -- говорит, -- Матвеевна, смородом больно пахнет.

-- А дома, видно, колдовка, перемену мужу жарит! -- заплакала Матвеевна: жаль ей сиротинку, еще жальче матери несчастной.

Пришло время, хватилась шкурок, а шкурок-то нет нигде, и не во что ей одеться.

Тут он и вышел.

Взял ее за руку.

-- Пойдем домой, Наташа!

И повел ее в дом.

А уж колдовки и след простыл.


## Сердитая


## 1


Это было в давнишние времена, когда еще господа над подданными своими мудровали, а подданные рабы господ своих слушали.

Жила-была барыня Закутина и до того сердитая, ничем не угодишь. Придет поутру староста спросить чего, наряд какой дать, -- и без того, чтобы не отхвостнуть человека, нипочем не отпустит. То староста, а уж простому и совсем житья не было -- драла, как собак.

И ничего народ придумать не мог, как из беды выйти, -- ну, хоть бы отдых какой положен был, ну, праздник, все едино: лупь, крик и дёрка, хоть пропадай.

Как скот самый изнавозный, так и жили.

Проходил солдат домой на побывку, заночевал в деревне. С вольным человеком и отвели душу, -- все ему рассказали про свое житье-бытье под барыней.

-- Эко горе! -- говорит солдат, -- да я вам ее так размягчу, что твой пух станет.

-- Сделай милость.

-- А не найдется ли у вас мужика какого самого рассердитого.

-- Есть, есть, как же! Сапожник Федосей.

-- А баба-то его как?

-- Анисья. Хорошая баба.

-- Очень лют?

-- Не дай Бог.

-- Ну, ладно, только, братцы, уговор: что скажу, то и делай, согласны?

-- Согласны.

Послал солдат в усадьбу отыскать верного человека. И явился такой, -- лакей закутинский. Солдат ему сонных капель: как барыня на ночь будет чай пить, чтобы этих самых капель барыне в чай и подпустил, а как заснет барыня, сейчас же ее в коляску и везти, не будя, на деревню к сапожнику. А к сапожнику отрядил солдат другого человека с каплями для Анисьи.

И как ночь пришла, барыню Закутину с Анисьей и об меняли: Анисью в усадьбу на барынину кровать, а барыни к Федосею под бок.


## 2


Поутру проснулась Анисья. Видит, чистота кругом, простор, думала, на тот свет попала. Плохо ей было в той жизни с Федосеем, -- ой, мужик, страсть, весь, как в барыню! -- и такая вдруг тишина. За терпение, видно, послал ей Бог перемену.

И пока она нежилась да Бога благодарила, вошли служанки: умываться.

И полотенце несут.

"Господи, до чего дослужила!" -- удивлялась всему Анисья.

А умылась, самовар подают.

"Откуда берется!"

Села чай пить. Староста на цыпочках входит, кланяется.

-- Я, барыня, к вам пришел спросить, какой наряд дадите, что работать?

А Анисья и не знает, что отвечать-то.

-- Что вчера делали, то и сегодня делайте! -- да сама стала, поклонилась старосте.

Пошел староста.

"Вот так барыня!"

А как барыня настоящая пробудилась у сапожника, кричит:

-- Дармоеды!

Федосей сидит шьет, да как вскочит со стула, сдернул с ноги ремень.

-- Нешто не знаешь своей должности, несчастная. Топи печь!

Барыня-то ушам не верит, думает, попала в ад. И все это свое вспомнила, да поздно, и живо с кровати да за дровами, принесла дров, затопила печь.

"Господи, вот чего заслужила-то!"


## 3


С месяц так провели время. Анисья жила, как в царстве небесном, Бога благодарила, а барыня Закутина у Федосея, как в пекле, в работе и попреках. Ну, что ж, видит солдат, прок есть. Созвал собрание.

-- Что, братцы, не пора ли обменить?

-- Пора.

И опять велел солдат сонных капель обеим с чаем дать, и, как заснут, перенести.

Так все и сделали.

И попала Анисья на старое место к Федосею, а барыня к себе в усадьбу.

И с той поры сделалась барыня мягкая-размягкая: не то, что драться, а и крикнуть боялась. А Анисья с сапожником век доживала -- судьба такая: в ее доле и солдат не поможет.


## Нелюбая


## 1


Выйдет Сошка на двор -- одна, ни души, -- и ударит ей по сердцу.

С мужем неудовольствие было все: наговорят старики на невестку, не люба она им, в дом пускать к себе не хотели, нагородят невесть что, ну, и он к ней спиной.

Вспомнит Сошка обиду.

-- Все равно пропадать -- повешусь! Или ножом полоснуть?

А потом жалко станет, раздумается.

-- Может, и ничего, поправится.

А тут во дворе-то, Дуняшка-кобыла, Жучка, Маруська -- станет мило, погладит коров. Погладит, поплачет.

Поплачет -- отойдет слезами. И в дом.

А какая Сошка желанная, какая умница, -- цены ей нет. И за что это старик-то со старухой? В чем провинилась? Чем недовольны? -- клещат и клещат. А и Сергей хорош! Всему верит.

Кот трется к Сошке, курлычет: от него, кота, Сошка только и видит ласку.

-- Ой, Василий, один ты друг, колобун усатый! -- погладит кота да за работу.

А какая Сошка работница, какая умница, -- цены ей нет!


## 2


Приехали из гостей в чистый понедельник -- от отца, от матери Сошки.

Вечером старика на сход кликнули, а старуха ненадолго вышла на беседу.

Сошка сидит у огонька, прядет.

После родимой Головлинки, дома родного, ой, как постыло!

Старуха вернулась и сама села прясть.

Ой, как постыло, нелюбой! А на сердце -- ни слов, ни слез.

Подняла глаза Сошка -- старуха прядет, муж спит, -- у, постылые стены! И ударило по сердцу:

-- Все равно!

Сошка засветила огонька да в сени... Отыскала веревку мочальную простую, наладила петлю, перекинула веревку через перемет, -- петлю на шею. Приладилась. Захватилась руками за веревку...

Вдруг слышит старуха, невестка как блюет.

-- Видно, пива напилась!

И опять слышит: что-то неладно. Стала старуха, засветила огонька, с огоньком в сени.

А муж дрыхнет, ничего-то не чует: это с блина так ему спится сладко, -- хороши были блины в Головлинке!

-- Ой, батюшки! Господи поми-лу-уй!

Старуха назад в избу, тычется от страха, да к сыну. Сергей догадался: неладно, -- выскочил в сени. А там Сошка.

-- Ох, шельма, что делаешь!

Стоит Сошка под переметом, петля на шее. Еще туже захватилась за веревку, -- Сергей и рук ей разжать не может.

-- Шельма!

Что делать? Скорее за перемет, жердь снял, -- тут она веревку и отпустила.

И пала она помаленьку наземь, нелюбая, нелюбыми глазами к сырой земле: ей все равно.

Сергей ее за подпазушку и потащил в избу.

Старуха-то этакой беды от роду не слыхала: нынешний народ что делает.

-- Ой, батюшки! Господи, помилуй!

Притащил Сергей чан с водой, сам побежал на сход за стариком.

Осталась одна старуха: зачерпнет кружку, приладится ленуть на Сошку, а та -- той все равно -- кружку-то рукой и оттолкнет к дверям.

-- Да, что ты, дура, проливаешь воду-то?

Не понять старухе. Подымет она с полу кружку, зачерпнет и только что приноровится, а та опять -- той все равно.

Билась, билась, старуха, бросила.

А Сошка лежит -- не шевельнется, не скажет, -- как мертвая.

-- Ой, батюшки! Господи, помилуй!


## 3


Вот и бегут со схода: сотский, десятский и полицейский со стариком, да с Сергеем.

А Сошка лежит -- не шевельнется, не скажет -- как мертвая.

Постояли над ней, постояли. Ну, что они могут сделать?

-- Сергей, -- говорят, -- поезжай за попом.

-- Ой, батюшки! Господи, помилуй! -- тыкалась старуха.

Сергей живо к попу.

-- Хозяйка очень трудна.

Поп ехать не хочет.

-- Пущай до утра. Помрет, похороню.

Так и вернулся.

А Сошка лежит -- не шевельнется, не скажет -- как мертвая.

-- Чего ж ты не сказал, что из веревки вынули?

И погнали назад к попу.

-- Батюшка, мы, ведь, ее из веревки вынули.

Ну, поп и поехал:

-- Как ее зовут?

-- Софьей.

Поп велел всем выйти: исповедать, значит, надо.

А как вышли и остался поп один с Сошкой -- Сошка, как мертвая, -- взял он ее за руку:

-- Софья! Софья!

-- Что, батюшка? -- тихо отозвалась Сошка.

-- Что ты это делаешь?

Сошка открыла глаза, приподняла голову: ничего незаметно, только на шее под горлом место красненькое.

-- Невыносно!

Тихо она это сказала: "невыносно", -- а и везде было слышно, и в сенях, и на дворе там -- "невыносно"!

-- Ой, батюшки! Господи, помилуй! -- тыкалась старуха.

Сошка стонала.

Поп благословил и вышел. Велел Сергею за доктором ехать. А сам домой.

Пока что дали лошадям маленько перехватить, пока что, подошла полночь.

А Сошка опять лежит, как мертвая.

Собрался Сергей: пора ехать.

Вдруг она села.

-- Не езди!

И так хорошо говорить стала, все просила не ездить: ночь, ведь! -- словно с ней ничего и не случилось.

Сергей положил шапку: стало быть, не ехать!

И пошел лошадей распрягать.

А она на печку.

И больше ни слова.

Хотел было сотский ее расспросить, дознаться, -- молчит.

-- Ах, каналья, каналья!

Так и разошлись: сотский, десятский и полицейский.

И остался старик со старухой да муж, да на печке Сошка.

Все заснули, спят, не спит одна Сошка.

-- Невыносно! -- и красный знак на шее жжет.


## Дошлая


## 1


Пристала Анфиса к Синкриту:

-- Уходи жену, а со мной обвенчаемся!

Анфисе полвека годов, вдовая, покойного мужа-то, сказывают, заколотила в гроб, баба дошлая.

Худо жил Синкрит с женою: Агафья и молодая, да после Машутки надорвалась, видно, таяла, как свечечка.

Синкрит и давно б уходил Агафью, да как такое дело обделать не сразумишься, а, главное Машутка: все смотрит -- двенадцатый год девчонке -- все понимает.

А Анфиса свое ладит:

-- Уходи жену, а со мной обвенчаемся!


## 2


Вечером вышла Агафья в хлев задать корму корове. Девочка в доме за работу села.

На воле снежок шел.

Вот Синкрит, не будь глуп, взял веревку, да в хлев. Подкрался с веревкой к Агафье, да сзади на шею ей и набросил веревку. Дернул -- петля есть! -- и потащил.

Агафья не пикнула.

Выволок ее на двор -- дело чистое.

Агафья не пикнула, ошеломило ее вдруг, да руки-то как-то сами под веревку: руки-то она под веревку и подложила.

Машутка вдруг слышит, на дворе мать кричит, ой, как кричит! Застучала там Машутка, в доме-то, Синкрит поскорей веревку с Агафьи и сдернул.

Машутка из избы на двор.

А мать ровно и не дышит, белая такая стала.

-- Тятя, чего ты? Тятя, чего ты? -- ухватилась девчонка за отца: поняла, от него это.

И сама, как мать, стала белая.

Притащили Агафью в избу.

Тут Машутка догадалась, да за снегом. На воле снежок шел. Принесла снегу и ну матери в рот класть и оттирать ее всю. Агафья вздыхать стала. А та трет ее и трет. И заговорила. За попом просит послать: худо ей.

А Анфиса тут-как-тут: она себе чует. И сейчас же мужика в аптеку погнала за лекарством.

Пришел поп, исповедывал Агафью: она ему все рассказала, и как мужик лаял и как давил.

-- Мне, -- говорит, -- один конец, натерпелась, Машутку жалко, некому девчонку и напутствовать, мачеха-то забьет!

Поп причастил и ушел.

К ночи вернулся из аптеки Синкрит, привез лекарство. Там ему велели по капельке давать, а он налил полрюмки.

Поутру стали -- Агафья умерла.

3

Всем распоряжалась Анфиса. Обрядили покойницу. Синкрит к попу.

-- Вот что, Синкрит, знаю я, отчего она умерла. Ты ее давил!

А Синкрит ровно оглох.

-- Надо похоронить.

-- Не стану хоронить! -- и выгнал поп мужика.

Что делать? Без попа похоронить невозможно. Перепугался Синкрит, кабы еще беды не было. А тут Машутка, смотрит девчонка, все понимает.

-- Тятя, чего ты? Тятя, чего ты?

Да Анфиса-то не такая, у ней на все есть догадка, дошлая: погнала мужика в город к становому за похоронной.

Поехал Синкрит в город, добился до станового. Трое суток прошло, похоронную достал.

-- Слава Богу, похоронная есть! -- перекрестилась Анфиса.

Все по ее. Теперь с похоронной к попу, что скажет? -- похоронную если принес, хоронить надо.

И похоронили Агафью.

А после Христова дня обвенчал поп Анфису с Синкритом.


## Друг


## 1


Ходил Василий в лесу за охотой, идет и слышит, в лесу шум. Стал подходить -- тише и тише.

Медведь напал на разбойника, и разбойник не может оборониться от медведя.

Василий прицелился в медведя и убил.

Разбойник высвободился, отряхнулся.

-- Ах, голубчик, -- говорит, -- освободил ты меня от смерти, приходи завтрашний день на это самое место, я тебе за добро добром отплачу, да приводи друга, лучше которого у тебя нет на свете.

Вернулся Василий домой, рассказал старикам. У Василия отец, мать да жена -- все и семейство.

-- Посулил разбойник добра мне, только чтобы друга привел, которого на свете нет лучше.

Потолковали, потолковали, а не знают, кого посоветовать, и кто это друг самый лучший?

А жена и говорит:

-- Да возьми меня, чего еще лучше? Верно, чего лучше, и толковать не стоило.


## 2


На другой день и пошли.

И приходят на то самое место, а разбойника нет.

-- Обманул, видно, разбойник. Разбойник и есть!

А подождать все-таки не мешает. Мало ли, и разбойник, а тоже дела, дела, может, задержали разбойные. Покончит и явится.

Сели они на поляне. Распарило теплом. Он ей голову на колени и заснул.

Приходит разбойник.

Посмотрел разбойник на Василия, посмотрел на Дуню.

-- Не понимаю, -- говорит, -- и что за охота с таким худым жить? Ты выйди за меня замуж, будешь у меня барыней!

А сам смотрит -- волоём, здоровущий парень.

-- А куда я мужика-то деваю? -- оскалилась Дуня.

-- А на, возьми мою саблю, отруби ему голову.

Дуня взяла у разбойника саблю, размахнулась, а разбойник в ту минуту ружье подставил, она саблей и ударила о ружье.

Ружье сбрякало, Василий проснулся.

-- Вчера ты меня от смерти спас, а сегодня я тебя! -- сказал разбойник.

А Василий спросонья ничего не разберет: видит, сабля валяется, и Дуня перепуганная.

Разбойник все ему и рассказал.

-- Я же тебе говорил, приводи самого лучшего друга. Ну, привел бы собаку! Собаку вдруг не прикормишь, она б зачуяла и залаяла, ты бы и проснулся.


## Толокно


## 1


Жил один мужик, степенный Павел Андреич, первый охотник. Одно горе, с глушинкой. Все за охотой: не зайца, перо приносил -- добычу. Кормил жену тетерками да рябцами.

А жена Анисья, баба молодая, веселуха. Болтали про Анисью, непутно говорили, что при муже тихоня, а за глазами ветер.

Дошло до Павла, -- что ему делать? Конечно, надо проверить: мало ли чего ни наскажут и так, здорово живешь, и по злобе.

"Не страшен зверь, от человека жди лиха. Скорей зверь дрогнет, человек не поведет усом!" -- про это хорошо знал Павел, первый охотник.

Ходил Павел в лесу, все думал.

И как бы это так ему дознаться, чтобы своими глазами увидеть, правду о жене говорят люди или зря?

Попало ему в лесу дупло большое.

"Стой, -- думает, -- дай замечу, это мне кстати!"

Заметил дупло и домой.

А Анисья ластится.

-- Что, муженек, много ль настрелял?

-- Чего настрелял? Не в этом дело. А вот нашел я дупло, в дупле дуплянское чудо. Что тебе хочется, все исполнит.

-- А где это, Павел, чудо?

-- А как выйдешь в лес, так на левую руку за орешней, там и будет дупло, там это и есть. Подойди к дуплу, да попроси, да поусердней проси. Что тебе надо, все исполнит.

Ничего не сказала Анисья. Тихая такая стала, рано и спать легла. Или головушка болит?


## 2


Спозаранку поднялась Анисья, да к двери.

Смекнул Павел.

А указал ей давеча Павел дорогу к дуплу кривлем, и как только Анисья за дверь и он за ней, да прямиком. Живо до дупла добежал и в дупло.

Сидит в дупле, ждет.

Пришла Анисья. Стала на колени.

-- Баба я молодая. Ну, какое житье мне с псом моим окаянным? День-деньской на охоте. А вернется, дрыхнет. Позовешь, не слышит, тронешь, не шевельнется. Баба я молодая... Дуплянское чудо, ты слышишь?

А Павел ей из дупла толстым голосом:

-- Чего тебе надо, все сделаю.

-- Глухой у меня пёс, ослепи его, будь милосердный! -- и до трех раз кричала Анисья, стучала головой о корневище: -- ослепи! ослепи! ослепи его!

-- Ступай, баба, с миром. Затопи печку. Пеки оладьи да мажь помасленее. Твой муж ослепнет. Через трое суток с масла совсем слепой будет.

Поклонилась дуплу Анисья: не узнать -- как повеселела!

Тут тихонько выскочил Павел да прямиком и поспел домой до жены.

Степенный был мужик Павел, рассудительный, первый охотник, а тут и без масла ровно ослеп. Или не слышал, на что пеняла Анисья?

Вернулась Анисья.

-- Где, жена, пропадала?

-- У соседки.

И не может скрыться, так вся и пышет. Затопила Анисья печку, стала печь оладьи. И давай поливать их маслом, да Павлу этакую миску.

-- Кушай, муженек, на здоровье!

Павел и ну уписывать.

-- Что-то у меня, жена, глаза стягивает.

А Анисья схватила масла и еще прибавила.

-- Ешь, ешь масленее. Ходил в лесу, устал. Поешь, отдохнешь и все пройдет.

Сама, знай, прибавляет масла.

Съел еще Павел оладьев -- все лицо в масле.

-- Что-то, жена, совсем плохо вижу: двоится.

Степенный был мужик Павел, рассудительный, первый охотник, а тут ровно и вправду со сладкого масла ослеп. Или не слышал, на что пеняла Анисья, не чуял, с чего сама, как оладья, пышет?

И на другой день тоже, опять оладьи. И на третий оладьи, да все жирно, да с маслом.

На третий день ослепнет Павел.

Ждет не дождется Анисья, зарумянилась вся.

-- Ну, Анисья, я теперь ничего не вижу.

Поверила Анисья.

-- Чего ты говоришь?

-- Ой, ничего-то не вижу. Будешь ли ты меня поить-кормить, слепого?

-- Буду, буду, не беспокойся. Вот как буду!

Уж как рада Анисья.

Да и, в самом деле, она будет ходить за Павлом. Бог с ним, только б воля. А теперь ей воля: не слышит Павел и вот не видит -- ослеп.


## 3


Прибралась Анисья, умылась.

В избе выметено, вычищено -- чисто, любо взглянуть.

И до чего это воля человека красит!

Сбегала Анисья к дружку. Привела дружка, усадила за стол: полон стол угощенья.

-- Кушай, Саша, кушай, голубчик!

Ну, тот всего попробовал.

-- Еще чего не хочешь ли?

А дружок и говорит Анисье:

-- Всем я доволен. А хочется мне толокна, замеси, пожалуйста, я закушу.

Анисья проворно за толокно: сейчас и готово.

-- Маслица бы немножко!

-- Нет, нет, что ты! От масла ослепнешь: мой-то от масла ослеп. Погоди, я тебя послаще угощу.

Был на деревне кабак. Анисья в кабак и побежала: угостит она дружка послаще.

А Павел лежит на печке, ружье около -- ив гроб завещал ружье с собой положить. И как вышла Анисья, он за ружье, да в дружка -- хорошо стрелял Павел, первый охотник -- так дружка на месте и уложил. Сам соскочил с печки, закатал такой вот ком толокна, напихал ему полон рот, да опять на печку. И лежит, как ни в чем не бывало.

Вернулась из кабака Анисья, а дружок -- полон рот толокна. Позвала не слышит, тронула и не дрыгнет.

Вот тебе толокно какое!


## Проклянутая


## 1


Богатый жил мельник Рябов -- мельница в трех верстах от деревни. И был у мельника сын, парень на все руки, балалаешник. Раз ввечеру посылает мельник сына.

-- Поди, -- говорит, -- Саша, сходи-ка на мельницу.

Забрал Александр балалайку и пошел. И там засыпал молотье, а сам в избушку, сел на лавку да за балалайку. Сидит себе, играет и не заметил, как подошла полночь. А в полночь будто ветер -- полосой прошел по избе ветер. Поднял глаза, глядь -- пляшет...

Залюбовался Александр -- этакая красавица, -- и звончее пустил плясовую.

Плясала -- подымала руки -- плыла, заплывала, а то, как волчок.

-- Как звать тебя? -- крикнул Александр.

Та засмеялась:

-- Настасьей!

Да на него, что метелица, вот-вот вышибет балалайку, так и кружит, и кружит.

Александр протянул руку -- дай ухвачу -- да носом в пол и ткнулся.

И нет в избе никого.

Ночь. Вода гремит на плотине.

Александр положил балалайку и до утра просидел в избушке, все прислушивался, ждал: не придет ли?

Нет, вода гремит на плотине.

Вернулся Александр домой, думает:

"Возьму молотья на две ночи, доберусь, так не выпущу".

А отец и говорит:

-- Что ты, милый сын, не женишься, пора бы.

-- А вот дайте, невесту выберу.

-- Где же, сынок, выбирать-то будешь?

-- Да у нас же, на мельнице.

Ничего старик не сказал: балагур и смехун Александр, на всю деревню славился.

К ночи пошел Александр на мельницу, засыпал восемь мер молотья, да в избушку и опять за балалайку.

И в полночь опять ровно бы ветром, -- и заходила изба.

Настасья плясала еще пуще, еще краше.

Александр положил балалайку, привстал: ну, сейчас так и схватит. А она у него из-под рук -- и нет никого.

Ночь -- ой, какая это долгая ночь! -- шум, гремит вода на плотине.

-- Ну, ладно ж, теперь не уйдешь.

И решил Александр: очень-то не разбавляться, а как явится, так прямо и хватать.

На третью ночь так и сделал.

В полночь на звон балалайки появилась Настасья, зашла в середку, он балалайку об пол, тут и попалась.

-- Ну, никому не отдам. А она:

-- Умел схватить, умей и замуж взять.

-- А где ты живешь?

-- Ты скажи своему отцу: я нашел себе на мельнице невесту.

-- Дом твой?

-- В плотине.

Александр разжал было руки. Да опомнился: нет, другой ему никакой не надо.

-- Будут к тебе на свадьбу проситься, отец твой богатый, всякому любо попировать на твоей свадьбе, но поедет вас трое, ты, крестный да кучер, а больше никто не поедет. Да закажи попу, чтобы встретил на полудороге с крестом. Да купи ты себе тройку вороных жеребцов -- с места, что есть прыти, бежали бы. Любишь меня?

У Александра дух захватило: да кого же еще?

-- Прок-ля-нутую?

Рванулась, -- и нет никого.

Ночь. Вода гремит на плотине.

Не дождался Александр рассвета, и без балалайки домой.


## 2


-- Я нашел себе невесту, -- сказал Александр отцу.

-- Где, сынок, нашел, чья?

-- Проклянутая, -- рассмеялся Александр, -- в нашей плотине.

Старик глаза вытаращил: нет, не шутит.

-- В нашей плотине. И другой никакой мне не надо.

Купил Александр тройку вороных жеребцов, съездил к попу, заказал, чтобы встретил на полдороге с крестом, как поедут к венцу, -- погост от деревни за двадцать пять верст. И стал с отцом пиво варить да вино курить.

Все готово. Рябов дом громок. Вся родня, все соседи явились на свадьбу. Допьяна напились гости. Пора по невесту.

-- Да где ж у тебя невеста?

-- Моя невеста -- в плотине.

-- В плотине?..

Ну, кто говорит, что спать захотел, кто -- простынуть, мол, выйду, кто чего -- куда хмель! -- и как ветром, все разошлись. Пусто в доме. Один крестный остался да кучер.

А уж ночь на дворе.

Кони рвутся, гульлят колокольцы.

Благословил отец сына, сел Александр с крестным, -- только пыль заклубилась.

Вот и мельница. Вода гремит на плотине. Остановил коней кучер.

-- Эй, невеста, -- кричит Александр, -- твой жених готов.

Ночь -- ой, какая ночь! -- шум, гремит вода на плотине.

И вышла Настасья. А за ней три сундука тащат.

Сундуки на скамейку. Уселись. Кучер хлестнул лошадей.

А вдогонку вихорь с громом -- пыль пылит.

-- Ты не забыл?

-- Кони видишь.

-- На полупути?..

-- Будет, будет.

Полпути. Гром громнее. Свист и вой. Пыль глаза заслепляет. Небо горит.

А попа все нет.

Кони станут. Пропадет надежда. Не гульлят колокольцы, плачут.

А попа задержали. Слышит, колокольцы плачут. Схватился да бежать. И поспел. Три раза обежал тройку с крестом.

Ночь -- какая ночь! -- кони -- вихорь, колокольцы гульлят.

-- Ну, счастливо, -- перекрестилась Настасья, -- не поспей поп к часу, не видать нам света.


## 3


Обвенчал поп молодых, зовет чай пить.

Настасья к попадье. Втащили сундуки. Раскрыла. Выбирает Настасья себе платье нарядиться. Выбрать не может. Попадья тут же, заглянула в сундук -- глазам не верит. Схватила из сундука полотенце, схватила другое -- Господи! -- да к попу.

-- Отец, наша дочка нашлась. Поп затряс головою.

-- Наша дочка нашлась.

-- Не пойму.

-- Настя! Настя!..

А была у них дочка, в сердцах прокляла ее мать еще в люльке, а как подросла, ушла с девчонками купаться и пропала.

Бросился поп с попадьей к Настасье.

-- Прости ты нас, мать, отца: не со зла, в сердцах.

А она -- одно щедрое счастье: ей мало простить, все забудет и одарит -- проклянутая и любимая.

И стали они жить-поживать, да добра наживать.


## Хитрая


## 1


Рассердился староста на дьякона: староста Чижов не дай Бог -- чуть что, не поглядит, что храм Божий, при всех выговорит. Вот и с дьяконом Дамаском вышло: проштрафился дьякон на паремиях -- забрал больно высоко и на всеобщий соблазн кончил, совсем как петух. Чижов и не вытерпел, да тут же и ляпнул при всем честном народе. Хуже того, воспретил дьякону на вечные времена паремии читать.

В позорище выстоял Дамаск всенощную и уж как ночь провел, один Бог знает, и обедню служил, ничего не помнит.

По обедне пошел Дамаск с повинной к старосте: ведь, старался для благолепия и торжества, но что поделать, такой уж грех, -- не соразмерил, и если другим смех и соблазн, ему пущее горе, и больше никогда он не допустит такого, попридержится, вниз возьмет.

-- А хочешь вину с себя снять, -- сказал староста, -- научи медведя грамоте! Вот тебе и повинная.

Вернулся Дамаск домой к дьяконице.

-- Или в вине ходить до второго пришествия или медведя грамоте выучи!

Плачет.

А дьяконица не такая.

-- Чего ты! Медведя? Да давай мне только медведя, эка!

Обрадовался Дамаск и скорее назад к Чижову: ведь, всю жизнь на паремиях положил.

-- Согласен, давай медведя!

Усмехнулся староста -- чудное дело! -- велел выдать дьякону медведя.

И повел дьякон зверя, Господи помилуй! от страха читает.

-- Александра Петровна, вот тебе, принимай!


## 2


Если и человека, чтобы приучить, надо хлебом обязательно, а зверя и подавно. Дьяконица так и сделала, хлебом Мишу потчевала и привык медведь, перестал фурчать на дьяконицу, а по дьяконице и на дьякона.

И как стал Миша в доме свой человек, тут его за книгу дьяконица и засадила. Напечет блинов, между листами переложит, даст Мише книгу, а он блины ищет, листы перебирает, мормкочет.

-- Ну, как настоящий профессор, -- потеха!

И за какую неделю медведь с книгою, как в лесу с медом, управлялся.

-- Вот тебе, дьякон, и вся хитрость.

Дамаск Александре Петровне в ноги: еще бы, теперь-то уж помилуют, станет он по-прежнему под большие праздники паремии читать, заберет верха -- на всю церковь.


## 3


В субботу Дамаск служил всенощную. Словно после долгой болезни или после поста на страстях так истово служил дьякон и молебно: сердце его было полно радостных ожиданий. И уж как ночь провел, один Бог знает, едва утра дождался, и как служил обедню, ничего не помнит.

По обедне пошел Дамаск к старосте, медведя повел.

-- Медведь читает, как профессор!

Усмехнулся староста -- чудное дело! -- положил перед зверем книгу.

А Миша у дьяконицы-то привык к блинам, и сейчас же за книгу, да лапой и ну перелистывать, блинов искать.

-- Мор, мор, мор, -- мормкочет.

Ай, да дьякон, ну, и медведь!

-- Сущий профессор! -- гоготал Чижов, отгоготаться не может.

А медведь, знай, ищет, листы перебирает, на своем языке мормкочет.

И не только снял староста вину с Дамаска: читай паремии, хоть всякую субботу, и сколько влезет! -- а и наградил за потеху.

Да и гости, кто случился у старосты после обедни за чаем из прихожан знатных, дьякона так не пустили.

И пошел Дамаск домой к дьяконице: рожа во -- сияет!

Скажет дьякон спасибо Александре Петровне: с такой ничего не страшно, с такой не погибнешь на сем белом и горьком свете.


## Лукавая


По закону жить Вере весь век свой с Ильей.

И жила Вера с мужем сколько лет в любви и мире.

Да сердцу-то закон не писан: полюбился ей Никита. Думала она, думала, -- жизнь-то, ведь, одна! -- тайком и сдружилась с Никитой. И все шито-крыто. Уж дите растет, а Илья ничего не подозревает.

Жили они втроем, как в законе.

Да не знаешь, где тебя настигнет.

Поехал Илья в командировку. Что-то не вышло в делах и нежданно вернулся, и вошел в комнату неожиданно -- думал-то жену удивить, а больше сам удивился: сидел с женой приятель Никита, и показалось Илье, уж очень по-домашнему что-то.

Или это ему показалось?

Нет, нет, что-то было. И боится Илья признаться, и не может не думать: да неужто ж правда, жена изменяет?

И совсем не узнать Илью, стал раздражительный, ко всему придирается.

Да и Вера ходит хмурая, -- захмуришься!

Пропала жизнь.

И пропала б, да Вера-то не такая.

-- Хочу, -- говорит, -- поговеть.

-- Ну что ж.

Илье-то будто и полегчало.

Рассудительный был Илья, понимал: мало ли какой грех наскоком бывает, а покается и опять по-старому жизнь пойдет.

На исповеди Вера во всем призналась. Выслушал ее о. Спиридон, хороший батюшка, правильный.

-- Вот что, -- говорит, -- Вера Васильевна, лучше всякого поста и покаяния, откроися-ка ты мужу по всей по правде.

Хорошо сказать: "откройся" -- только такое дело надо делать очень умеючи, а то не вышло бы такого и на свою да и на чужую голову.

Вера не такая, стой! -- придумала.

Да надолго дела не откладывая, после обедни ж зашла в табачную лавку и сторговала себе страшенную маску с сивой бородой, длиннющей, -- вот она какая!

Вернулся со службы Илья, поздравляет.

-- Не знаю, -- говорит Вера, -- что с Колькой сделать: плачет и плачет. Надо б его попугать!

-- А как же это сделать?

-- А надень ты маску, Колька увидит тебя такого, забоится и перестанет плакать.

И подала мужу страшенную маску с бородою, сама в детскую. Раздразнила мальчонку, ну, тот и заревел.

Илья надел маску да тихонько к детской.

А Вера Кольку на руки да навстречу.

-- Иди прочь, дед, не дам тебе, не дам! Не твое, дед, дите, другого отца!

Мальчонка с перепугу и утихнул.

И Вера повеселела: открылась!

А Илья на радостях забыл всякое сердце.

И пошла жизнь у них по-прежнему, как ничего и не бывало.


## Клещавая


Помирая, наказывал Кузьма Орине:

-- Попомни ж, Орина, как помру, продай ты быка, и сколько возьмешь, пожертвуй в церковь по душу.

-- Что ты, Кузьма, быка! Я и еще чего из домашнего продам, будет по тебе помин.

Помер Кузьма, похоронили.

Поплакала Орина, потужила, да в первый же базарный день и повела быка на торг, да еще и Василия кота прихватила.

Ну, и идет Орина, а навстречу мясник.

-- Что, бабка, за быка просишь?

-- Да мне много не надо: две семитки.

Посмотрел мясник.

-- Полно смеяться, говори толком.

-- Истинная правда, две семитки. Только быка без кота не продаю.

-- А много ль за кота? -- усмехнулся мясник: бабка-то, видно, того.

-- Сорок рублей.

Мясник прикинул: дорогонько за кота, да ради быка купить стоит.

-- Ну, по рукам! -- и отдал Орине сорок рублей, да еще и две семитки.

Идет Орина домой -- довольна: кот Василий назад придет и деньги за кота при ней останутся -- сорок рублей, а по душе дар -- цена быка, хозяйству не велика убыль.

Зашла Орина в церковь, положила две семитки.

Благодарила Орина Бога:

-- Душенька упокоится, волю исполнила.


## Костяной дворец


## 1


У царя Кирбита построен был дворец дубовый, по всей земле чище его дворца не было. Со всех концов наезжали к Кирбиту гости, на дубовый его дворец любоваться.

А хозяйка его взята была дальняя, баба фуфырная.

-- Ах, -- говорит, -- царь Кирбит, хорош твой дворец, а ведь изгниет же!

-- Как так?

-- А ты бы, Кирбит, такой дворец построил, чтобы не изгнил.

-- А из чего ж его строить?

-- Да у тебя лесов, полей, лугов не обозришь, сколько птиц живет там, разные жертвы едят: мясо обирают, а кости не трогают. Собери эти кости, построй ты себе костяной дворец.

Понравилось царю: костяной дворец!

-- А как эти кости-то собрать?

-- А которая птица какую жертву ела, она кости оставила знает где, она и принесет. А потом муравьев напусти, муравьи дочиста выглодут, и кость готова.

-- А какую же птицу послать, чтобы птиц оповестила.

-- Синицу! Лучше синички нет никого.


## 2


Царь Кирбит жену послушал. А и в самом деле, лесов, полей и лугов у него вдоволь, птицы живут, жертвы едят, костей сколько хочешь -- сколько даром добра пропадает! -- наберет он этих костей, дворец построит костяной.

И посылает царь синицу оповестить птиц.

Полетела синица, облетела всех птиц:

-- Где какое мясо потребляете, кость не бросайте, а несите к царю Кирбиту: перед дворцом свалка.

Поднялись птицы лесные, полевые и луговые, несут кости к Кирбиту.

И нанесли птицы из лесов, из полей и лугов разные кости, косточки, костки, -- целую гору костяную перед дворцом наклали.


## 3


Призывает Кирбит синицу:

-- Все ли птицы за работой?

-- Все, -- говорит синица, -- одного сыча нету.

-- Почему сыча нету?

-- А я и не знаю.

-- Так ступай, повести сыча: если не желает на моей земле жить, пускай вон убирается.

Повестила сыча синица.

Сыч к Кирбиту.

-- Почему, Сычев, костьё не носишь?

-- Извини, царь Кирбит, я законы просматривал.

-- Какие еще там законы?

-- "А кто бабу слушает..."

-- Стой! -- перебил Кирбит, -- я костяной дворец хочу строить.

-- Есть такие, по дворам ходят, кости для сахару собирают, костянки.

Царю и неловко.

И приказал царь птицам разнести кости за дворец в ров, а ров велел засыпать, чтобы и следа не осталось, -- неловко!


## Тушица


Печник Василий много на своем роду где бывал, по путям-путинам не мало хаживал, Бог хранил, на одной путине осекся, до сей поры память.

Зашел Василий в одну деревню в сумерки, о ночлеге подумывал, да куда ни попросится -- нигде не пускают.

А скоро и ночь, и совсем отчаял духом.

"Дай, -- думает, -- хоть в баню заберусь, там до утра кое-как прокоротаю".

Стояла на краю деревни баня, Василий туда тихонько, дверь отворил, -- баня топлена! -- да на полочек и запрятался. Хорошо -- полеживай!

Одна беда: есть больно хочется.

Лежит Василий, -- сосёт: есть больно хочется! -- и вдруг слышит, вошел кто-то.

-- Семён! Семён!

-- Чего? -- откликнулся Василий.

-- На тебе бутылку вина и пирог с рыбой. Я через час приду.

Поставила на лавку, а сама за дверь.

Слез Василий с полка, выпил, закусил. Бутылку под лавку, а сам вон из бани.

"Придет настоящий, даст взбучку!"

А куда скрыться? Неподалеку овин. Василий в овин. В овине ничего нет. На цепях сани подняты. Василий взобрался в сани и залег. И только что разместился поудобнее, идут.

-- Что ты, -- говорит, -- Дуняшка, так долго?

-- Как! Я вам бутылку водки подала и пирог с рыбой.

-- Никакой бутылки не видал.

Ну, посердился, посердился, помирились. Разговор про другое, потом совсем замолчали.

А Василию любопытно, приподнялся и давай через головку саней тянуться. А оглобель-то нету, сани как пырнут, он головой на гумно.

Те, как зайцы, и! -- разбежались. А у Василия искры из глаз.

Нечего делать, вставай и иди, -- и здесь ему не место.

Побрел Василий на деревню. Что будет, что будет. В избенке огонек. Заглянул в окно: старуха собирается куда-то.

-- Нельзя ли погреться?

-- Ой, батюшка, я в бабки снаряжаюсь. Иди, иди. Сейчас дочка с беседы придет.

Старуха впустила Василия, а сама из избы.

Влез Василий на печку -- тепло -- разлегся. Скоро и дочка старухина пришла, а с ней ее две товарки.

Разгорелись девки на беседе.

-- Ой, -- говорят, -- сестрица, давай в тушицы поиграем!

Согласились, хохочут: все им смех.

Вышла дочка старухина, подвесили ее девки за ноги к воронцу печи-то; закрутят, она завьется, а ее похлопывают.

-- Твоя тушица, моя душица!

Хлопают, хохочут, -- весело!

-- Твоя тушица, моя душица!

Василий лежал, лежал, любопытство-то разбирает, что за тушица, и потянулся с печи -- кирпич полетел, а он с печи да головой об пол.

Поднялся и не помнит, как из избы вылетел, только дома уж опомнился -- вот она какая тушица!


## Кукушка


## 1


Всех пригожей была девочка Машутка, двенадцать лет ей минуло.

Ходила Машутка на пруд купаться. Плескались и играли на воде подружки. Вот вышли, оделись, а Машутка последняя -- и платья ее нету.

-- Ну, идите домой, где-нибудь да розыщу.

Села Машутка на бережку, раздумывает: или куда в кусты занесло ее платье?

Выходит Змей из воды.

-- Вот ваше платье, идите за меня замуж!

-- Как я пойду? Нельзя.

-- А ты только слово дай.

-- Ну, пойду.

Машутка сказала "пойду", Змей ей платье и отдал.

Оделась она проворно и бегом, догнала подружек, но ничего о Змее, и дома никому ни слова.

Прошло четыре года, выросла Машутка невестой. Просватали ее за одного человека, и назначен был день играть свадьбу.

Слышит Змей -- выдают Машутку, ночью вышел из пруда и украл ее.

Приезжает жених, а Машутки нет -- пропала.

Потужили, погоревали, да никто пособить не может: судьба уж такая.


## 2


Живет Машутка в пруду у Змея, не Машутка, Марья Змеевна. Ладно живет со Змеем, за три года прижила себе сына и дочку. Хорошо ей в пруду, не на что жаловаться, всего вдоволь, всем довольна, только хочется, хоть разок, дома побывать.

И просится Марья у Змея в гости к отцу, к матери, посмотреть на них, старикам внучат показать.

Змей отпустил.

Забрала Марья ребятишек, да из пруда по дорожке и прямо к дому -- так близко, рукой подать.

Увидала старуха, обрадовалась.

-- Где, дочка, поживаешь?

Марья ей все и рассказала о пруде, о Змее и как живет она ладно, ни в чем горя не видит, и одно скучно -- по родному дому.

Пришел с поля старик, занялся внучатами. Угостили дочку.

Стала мать пытать у ней о Змее.

-- Когда приходишь, разговариваешь с ним?

-- Как же! Вот вернусь и скажу: "Змей, Змей, отвори мне двери!" Вода раздвоится, окажется коридор, лестница крутая...

Полегли спать.

А старуха не спит, думает все, жалко ей дочери.

До свету взяла она саблю старикову -- воевал когда-то старик -- да с саблей на пруд, да голосом дочерьным, по-марьиному, и кличет над водой:

-- Змей, Змей, отвори мне двери!

Услышал Змей -- Марьин голос! -- пошел, отворил двери.

А старуха саблей на него, -- все головы и снесла прочь.

И замутился пруд кровью.


## 3


Бежит старуха с пруда -- чуть заря играет -- машет саблей.

Проснулась Марья: что такое?

-- Ну, молись, -- шепчет старуха: -- освободила тебя от напасти! Никогда туда не вернешься.

Догадалась Марья -- Змей не жив! -- ничего не сказала, взяла детей и вышла из дому, а идти уж некуда -- не вернуться в пруд.

Обняла она сына:

-- Ой, сынок, навек я несчастна! Ты ударься о землю, сделайся раком, до века ползай.

И ударила мальчика о землю и пополз он к пруду.

Обняла она дочь:

-- Ой, дочка, навек я несчастна! Ты ударься о землю, сделайся пташкой, летай до веку.

И ударила девочку о землю и полетела она синичкой к пруду.

-- А я, ой, навек я несчастна, полечу я кукушкой, буду век куковать.

И ударилась Марья о землю -- и слышно, там за прудом по заре закуковала.

Вот почему кукушка так горько кукует.


## Комментарии (И. Ф. Данилова)


Из книги "Русские женщины". Народные образы


Печатается по изданию: Русские женщины: Народные образы. СПб.: Скифы, 1918.

Рукописные источники: 1) "Образы русской женщины" -- макет сборника; машинопись, газетные вырезки <1956> -- РГАЛИ. Ф. 420. Оп. 5. Ед. хр. 15; 2) "Русские женщины" -- печатный текст с авторской правкой -- Собрание Резниковых (Париж).

Сказки о русских женщинах создавались с 1909 по 1918 год. Тогда же многие из них были опубликованы в периодических изданиях, а также в сборниках "Докука и балагурье" (1914), "Укрепа" (1916) и "Среди мурья" (1917) В последнем цикл назывался "Женская доля". Помещенный здесь авторский комментарий свидетельствует о том, что к 1917 году идея самостоятельной книги уже оформилась в сознании писателя: Ремизов перечисляет не только ранее опубликованные, но и шесть нигде не публиковавшихся сказок, а предлагаемые вниманию читателя в новом сборнике характеризует как "дополняющие это собрание" (Среди мурья. С. 231).

В начале 1917 года он обратился с предложением напечатать книгу "Русские женщины в народных сказках" в московское "Книгоиздательство М. и С. Сабашниковых", однако получил отказ, мотивированный тем, что она не подходит для включения в предполагаемую серию издательства (см. ответ Ремизову М. Лукина от 15 февраля 1917 года: Ремизов А. М. Переписка с редакциями и издательствами "Разум", "Северные записки", "Унионо" и др. в связи с изданием его произведений. 1909--1920 // ИРЛИ. Ф. 256. Оп. 2. Ед. хр. 25. Л. 12--12, об.). В самом начале 1918 года к редакционной работе над сборником приступило дружественное Ремизову петроградское издательство "Скифы" (см. об этом в письме Р. В. Иванова-Разумника от 20 января 1918 года: Письма Р. В. Иванова-Разумника к А. М. Ремизову (1908--1944 гг.) / Публ. Е. Обатниной, В. Г. Белоуса и Ж. Шерона // Иванов-Разумник: Личность. Творчество. Роль в культуре: Публикации и исследования. СПб., 1998. Вып. И. С. 95). 1 июня 1918 года издательство уведомило его о поступлении книги в продажу (ИРЛИ. Ф. 256 Оп. 2. Ед. хр. 25. Л. 40).

Окончательное, более лапидарное название сборника -- "Русские женщины" (ранее так назывался цикл сказок в "Докуке и балагурье"), безусловно, является отсылкой к известной поэме Некрасова, так как Ремизов развивает ту же тему русской литературы. О замысле своей книги он говорит в дарственной надписи С. П. Ремизовой-Довгелло: "Тут все, что русским народом сказано. О матери, сестре, жене. От желанного до злого" (Волшебный мир Алексея Ремизова С. 20) Более подробно писатель раскрывает идею сборника в предисловии к немецкому переводу (1923), которое цитируется по-русски в библиографической статье об этом издании: "Открытый к слову русского парода, пользуясь записями изустных рассказов, я сказываю сказку о России -- о матери, о сестре, о жене. Русская женщина проходит со своей разной долей, каждая неся свою тайну. И первая тайна -- тайность сердца -- любовь; любовь -- васильковое поле! -- щедрое одаряющее сердце; и любовь -- там брошенный в подвал! -- безвыходно бьющееся сердце. Марья -- с бессмертной суженой любовью и Маша -- разлученное кукующее сердце. Любава -- с беззаветной воскрешающей любовью, и Маша -- чудодейное мудрое сердце. Нелюбая Сошка, и отчаянная Маша -- бессчастная доля! Федосья -- родное сердце, а любовью крепка до смерти, и верная Ульяша. Какою береженною думой одумана любовь сестры к брату, и как жестоко и какая горечь в слове о подружьей любви -- Варушки и Анюшки И та же беспощадность к ревнивой клевещущей любви Варвары. От старого до малого -- от бабушки-ворожеи, Карасьевпы и Кондратьевны до девчонки-сказочницы Машутки и умницы Ульки. От человека-женщины до лешачихи и водянихи и рыси-Наташи, разлученной с мужем и сыном. Я слышу, Россия -- мать, сестра и жена -- голосом русской земли сказывает свою волшебную сказку" (Благонамеренный (Брюссель) 1926 Кн. 2. С. 165).

Первые восемнадцать сказок, вошедшие ранее в цикл "Русские женщины" сборника "Докука и балагурье", и пять сказок, помещенных в сборнике "Укрепа" ("Бесстрашная" -- под названием "Банные анчутки", "Обиженная" -- под названием "Урвина", "Шавая" -- под названием "Гол-камень", расположенные в "Русских женщинах" между сказками "Несчастная" и "Сердитая", а также "Пупень" и "Хлебный голос", расположенные между сказками "Клещавая" и "Костяной дворец"), в настоящем издании воспроизводятся в составе этих сборников (см. выше). Алфавитный указатель текстов-источников не воспроизводится.


Лепетливая


Тексты-источники: Соколовы. No 14. Болтливая баба; No 107. Хитрой мужичек.

Яз -- род плетны, устанавливаемого поперек реки, к которому крепится специальная корзина для ловли рыбы.

Вятерь -- корзина с колокольцем, прикрепляемая к язу (см. выше).

Верша -- то же, что и вятерь (см. выше)

Кляпцы -- капкан.

Сеночи -- сегодня.


Мудрая


Сказка написана в 1915 году.

Впервые опубликовано: Петроградская газета. 1915. 25 дек. No 354 С. 18.

Текст-источник: Соколовы. No 11. Покупка ума.

Отводины -- обед в доме невесты на второй день свадьбы.

Коты -- кожаная или валяная обувь, которая привязывается к ногам с помощью длинных шнуров.

Ризье -- здесь: одежда как таковая (отриза).

Сдобиться -- нарядиться.


Верная


Сказка написана в 1915 году.

Впервые опубликовано. Новая жизнь. 1915. No 12. С. 59--64.

Текст-источник: Соколовы. No 17. Верная жена.

Нераясинкая -- невзрачная, неказистая.


Умница


Рукописные источники: "Красная сосенка и другие сказки". No 2. Умница -- макет сборника, печатные вырезки -- ИРЛИ. Ф. 172. Ед. хр. 576.

Текст-источник: Соколовы. No 64. Как девки на беседе сидели (Былица).

Певун -- здесь: петух.


Лешая


Сказка написана в 1916 году.

Впервые опубликовано Орловский вестник. 1916. 3 июля No 143 С 2--3.

Рукописные источники: "Красная сосенка и другие сказки" No 3 Лешая -- макет сборника, печатные вырезки -- ИРЛИ. Ф. 172 Ед хр. 576

Текст-источник: Соколовы No 124. Лесной и швець.

Изразок -- здесь: образец.


Несчастная


Сказка написана в 1915 году.

Впервые опубликовано: Огонек. 1916. No 20. С. [3--4]; под названием "Младена матерь".

Рукописные источники: "Красная сосенка и другие сказки". No 4. Несчастная -- макет сборника, печатные вырезки -- ИРЛИ. Ф. 172. Ед. хр. 576.

Текст-источник: No 14. Рыси (Едемский М. Семнадцать сказок, записанных в Тотемском уезде Вологодской губернии, в 1905--1908 гг. // Живая старина. 1912 [1914]. Вып. II--IV. С. 248--249).


Сердитая


Текст-источник: Соколовы. No 45. Сердитая барыня.


Нелюбая


Сказка написана до 1917 года.

Текст-источник: Соколовы. No 71. Как баба давилась. (Правда).

Чистый понедельник -- первый день Великого поста.


Дошлая


Сказка написана до 1917 года.

Текст-источник: Соколовы. No 70. Как мужик бабу уходил. (Правдошная).


Друг


Сказка написана до 1917 года.

Текст-источник: Соколовы. No 99. Охотник и разбойник.


Толокно


Сказка написана до 1917 года.

Тексты-источники: Соколовы. No 1. Никола Дубленской; Ончуков. No 50. Костя и No 139. Никола Дубенский; No LXVIII. Никола Дуплянской (Афанасьев А. Н. Русские заветные сказки. Валаам, Год мракобесия. С. 194--198).


Проклянутая


Сказка написана в 1916 году.

Впервые опубликовано: Вятская речь. 1916. 25 дек. No 269. С. 2--3.

Текст-источник: Соколовы. No 28. Мельник и его сын.


Хитрая


Текст-источник: No 1. Повесть у премудрых женах, которая жена медведя грамоте научила

## Глава 5-я (Афанасьев А. Н. Повести о мудрых женах // Летописи русской литературы / Изд. Н. Тихонравов. М., 1863. Т. 5. С. 86--87).


Паремия -- места из Священного Писания, читаемые на вечернем богослужении.


Лукавая


Текст-источник: No 2. Како жена мужа прелукавила.

## Глава 6-я (Афанасьев А. Н. Повести о мудрых женах. С. 87--88).


Клещавая


Текст-источник: No 4. Как жена мужа поминала.

## Глава 8-я (Афанасьев А. Н. Повести о мудрых женах. С. 88--89).


Семитка -- две копейки серебром.


Костяной дворец


Сказка написана в 1916 году.

Впервые опубликовано: Лукоморье. 1916. No 40. С. 7.

Рукописные источники. "Хлебный голос и другие сказки". No 8. Костяной дворец -- макет сборника, печатные вырезки -- ИРЛИ Ф. 172. Ед хр 573.

Текст-источник. No 4. [Костяной дворец] (Восемь сказок Вятской губернии. (Записи Е. В. Поповой, Д. К. Зеленина и М. И. Сунцовой) // Живая старина. 1912 [1914]. Вып. И -- IV. С 278--279; запись Д. К. Зеленина)


Тушица


Текст-источник. Соколовы. No 92. Мое путешествие.

...я в бабки снаряжаюсь... -- т. е. иду к роженице; бабка -- здесь: повивальная бабка.


Кукушка


Сказка написана до 1917 года.

Текст-источник: No 5. Про раков [Легенда о происхождении раков] (Восемь сказок Вятской губернии. С. 279; запись Д. К. Зеленина).


-------------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Ремизов А. М. Собрание сочинений. Т. 2. Докука и балагурье. -- М.: Русская книга, 2000. С. 439--488.