# Голод на Волге

Артур Рэнсом

## Артур Рэнсом. Голод на Волге


Мы спускались к берегу Волги, вниз по грубой изломанной улице, мимо старых ларьков, где вы могли когда-то купить белый хлеб, и, на расстоянии менее чем сто ярдов, нашли старуху, готовящую навоз в сломанной кастрюле. В пределах рынка была масса беженцев, мужчин, женщин, и детей, с таким видом, как они сохранили в их бегстве от голода, все голодные, вяло ожидавшие транспорт, чтобы уехать их к более удачливым районам. Некоторые из них были защищены от начинающегося дождя крышами навесов. Другие безнадежно сидели в открытом месте, не пытаясь двигаться и даже не прося.

Я никогда не забуду высохшее мертвое лицо, бледно-зеленое у тихо плачущей маленькой девочки, ноги которой были просто костями, на которые была натянута иссиня-черная сухая кожа. И она была одной из сотен. Две недели назад было двадцать тысяч ожидающих около причалов Самары. Каждый день приблизительно 1 400 человек прибывают в вагонах. Нет, конечно, никаких уборных. Пляж был черен от фекалий до "субботника", который устроили местные коммунисты, об этом рассказал мне свидетель (не коммунист). Этот "субботник" заслуживает место в истории -- удаленная отвратительная грязь, на пару дней уменьшила ужасное зловоние, но оно снова начинает распространяться от пляжа.

Утром второго дня мы навестили один из шестидесяти "детских домов" в Самаре, так, чтобы Эрколе мог фотографировать голодных сирот. Дети, преднамеренно были оставлены на улице, в состоянии, в котором они были приняты. Сад, простой внутренний двор с несколькими деревьями, был полон детей, лежащих на солнце под стеной, испуганно смотрящих в молчаливых группах, рваных, полуголых, некоторые ни в чем вообще кроме рубашки. Все царапали себя.

Среди этих детей, мужчина и женщина шли, спокойно разговаривая, и неся больных детей в дом, оставляя других. Эрколе начал поворачивать ручки киноаппарата прежде, чем некоторые из детей увидели нас, и, некоторые с испугом, некоторые с интересом, все взбирались к его ногам, хотя многие из них упали снова, и, оказались слишком слабыми, чтобы встать, они остался сидеть на земле, где они упали. Эрколе сфотографировал их, как они были.

Тогда он выбрал четырех маленьких мальчиков и сфотографировал их один. Желая вознаграждать их, он дал им немного шоколада прежде, чем женщина, заботящаяся о них, остановила его. "Вы не должны сделать этого, " она сказала; "другие также хотят есть. " Но это было уже слишком поздно. Все из них, кто имел силу, чтобы двигаться, были друг на друге, борясь за кусочки шоколада подобно небольшим животным, с тихими, слабыми животными криками.

Это -- только одно из множеств таких мест, которые мы увидели в течение тех двух дней в Самаре. Самара -- одно место из сотен. Всюду люди пробуют спасти детей. Нигде не имеется средств, но мы в других странах должны дать то, что им нужно. И, к позору гуманизма, есть некоторые люди в Западной Европе, убежденные в том, что нельзя давать помощь. За товарной станцией -- огромный лагерь белых палаток. Это военный лагерь Красной Армии, переданный целиком армейскими властями для использования беженцами.

Беженцы за пределы военного лагеря и строили шалаши и вигвамы для себя из чего-нибудь, что находили вокруг -- тряпки, ветки деревьев, части старого железа от железнодорожных запасных путей. В земле, возле кладбища хоронили каждый день новые трупы (Тридцать пять этим утром, сказал нам человек, чья небольшая хижина находилась около входа на кладбище). Около половины мили от железнодорожной линии, был лагерь, на небольших костры люди готовили еду из тыквенных корок, лошадиных экскрементов, здесь и там ели отходы из хлеба и листы капусты.

Там, во всей обширной толпе, не было таких людей, которые не выглядел бы голодным, и многим была нужна помощь -- помощь от простого голода. Среди них от палатки до палатки шел небритый молодой человек в белой фуражке, теперь почти черной, синей рубашкой и бриджами, и без пальто. Механик, который нес треногу нашей кинокамеры, рассказал мне о нём. Это был бывший немецкий военнопленный, теперь Коммунист, и при этом, как мой человек выразился, человек Бога. Он здесь с самого начала. Он никогда не оставляет их. Я не знаю, когда он спит. Всегда, когда он может быть полезен, он помогает. Он пережил все их болезни. Именно из-за этого одного человека здесь такой порядок вместо столпотворения. Тысячи людей обязаны ему спасением жизни. Если только бы больше людей походили бы на него.

Я хотел поговорить с тем молодым немцем, но пока я пробивался к нему через толпу, небольшой скелет мальчика взял его за рукав и указал на палатку позади него. Молодой человек простился и исчез в палатке. Я шел мимо палаток, не входя в них, однако запах дизентерии и болезней сдавливал мой живот подобно рвотному средству.

Небольшая толпа была собрана около нескольких деревянных хижин в середине лагеря. Я поднялся туда и увидел, что это была медицинская станция. Там жили несколько докторов и две героических женщины -- они боролись с холерой и сыпным тифом. Толпа, которую я заметил, ожидала очереди для прививки. Сначала люди боялись прививок, но теперь не было никакой трудности в убеждении их использовать, по крайней мере эту предосторожность, хотя по-видимому никто их не учит быть чистыми.

Эти две женщины находились у небольшого стола, закрытого тканью с обычными инструментами, и толпа , уже составляющая линию, нажимала вперед. Я позвал Эрколе, и он установил свою кинокамеру. Одна из сестер сказала Удачный сегодня день -- прививка и киносъемка в одно время, и в то время как камера работала, задние подгоняли передних, чтобы те быстрее снимали свои тряпки, для того чтобы самим вовремя успеть попасть в картину.

Были старики и женщины, девочки и маленькие оборванные дети. Части рубашки оторвались, показывая ужасные мешки костей, покрытые на всем протяжении укусами и отвратительными шрамами болезни. И, ужасный, поскольку их состояние было, почти все показали интерес в камере, в то время как я не мог сдержать мысль, что прежде, чем кинокартина будет произведена, большая часть из них оставит лагерь и совершит последнюю поездку на кладбище, земля которого, насколько Вы могли видеть, была разрыта свеже выкопанными могилами.

В запасном пути, вне лагеря, стоял поезд с беженцами, своего рода катящаяся деревня, населённая людьми, которые главным образом были в немного лучшем состоянии, чем крестьяне, бегущие от голода наугад. Они были частью волны наводнения несчастного, возвращающегося народа, бежавшего в восточном направлении перед отступающей армией в 1915 и 1916, и теперь снова лишившегося крова и снова бежавшего на запад подгоняемого сзади кнутом голода. Чтобы понимать полную трудность Самарской проблемы, необходимо помнить о существовании этих людей, которых теперь посылают назад в родные районы, или в новые Страны, к которым они теперь принадлежат.

Они имеют преимущественное право проезда, и, в существующем состоянии российского транспорта, постоянное перемещение этих людей на запад ещё более уменьшает средства, необходимые для перемещения непосредственные жертвы засухи. Я шел с одного конца поезда к другому. Составы были из вагонов для перевозки скота, но эти грузовые вагоны были подобны хижинам на колесах, поскольку в каждом была определенная группа беженцев и своего рода целые семейства.

Эти крестьяне ехали со всем своим имуществом -- с кроватями, комодами, ржавыми швейными машинками, куклами, тряпками. Я упоминаю только несколько вещей, которые я случайно увидел. В одном из вагонов я нашел три или четыре поколения одного семейства -- старик и его ещё более древняя мать, возвращающиеся назад в деревню, в которой они когда-то имели дом. Этот дом они последний раз видели в огне, так-как он был подожжен отступающей армией, и желающие просто, как они сказали, умереть дома, а с ними ещё был внук, со своей женой и их детьми.

Семейства, теряли всё, но сохраняли самовар, центральный символ дома, очаг этих кочевников. Я видел людей лежащих на платформе с самоварами, кипящими рядом с ними, которые, возможно, прибыли с запада от Варшавы и возвращавшихся обратно домой из Сибири.

В дверном проеме одного грузового вагона я увидел маленького мальчика, более тонкого, чем, я надеюсь, должен когда-либо быть любой ребенок в Англии. В его руке была деревянная клетка, и в клетке белая мышь, жирная, гладкая, удовлетворенная, более обеспеченный, чем любое другое живое существо во всем этом поезде. Мужчина и его жена были на платформе снаружи. Я спросил их, куда они едут. В Минск, сказал мужчина, те, кто доживёт -- ведь дети умирают каждый день. Я оглядывался назад на маленького мальчика, греющего на солнце свою мышь. Мышь, вероятнее всего, доживёт до конца поездки.

Guardian, Лондон

Вторник, 11 октября 1921