# Огненная земля

Томас Майн Рид

The Land Of Fire: A Tale of Adventure .

Русский перевод 1887 г. (без указания переводчика).

## Томас Майн Рид


## Огненная земля


Роман


Компьютерный набор/OCR, редактирование, спелл-чекинг Б.А. Бердичевский

Источник: Золотой век, Харьков, "ФОЛИО", 1996

http://citycat.ru/litlib/cbibl_.html

Компьютерная литбиблиотека Б. Бердичевского


## I. Море!.. Море!..


Одна из прекраснейших больших дорог в Англии -- это старинная дорога из Лондона в Портсмут. Она привлекает внимание восхитительными пейзажами и вызывает у путника много воспоминаний. Теперь, правда, о ней заботятся мало, и она довольно пустынна: не видно ни роскошной кареты местного богатого землевладельца, ни коляски деревенского доктора, ни тяжелой фермерской телеги, ни даже кабриолета самого фермера, отправившегося в соседнее село. Как это не похоже на то, что происходило здесь лет пятьдесят тому назад, когда сорок почтовых пассажирских карет, запряженных лихими четверками, ежедневно направлялись в главную английскую гавань! Едва ли не все пассажиры были матросы, весело возвращавшиеся в Лондон из далекого морского путешествия или едущие в Портсмут, чтобы попытать счастья в необъятной шири океана. Кроме этих бесшабашных пассажиров, по дороге плелись одинокие путники, проезжали общественные кареты и дилижансы, вмещавшие по нескольку человек... Теперь все они едут по железной дороге... На живописном шоссе Лондон -- Портсмут видели всех знаменитых английских мореплавателей: Роднея, Кочрана, Коллингвуда и самого Нельсона, катящего в тучах пыли, поднятой каретами...

Давно все это прошло.

Теперь редкий путник, идущий по этой дороге, видит мчащиеся друг за другом железнодорожные поезда, слышит каждую минуту свист локомотивов, смеющихся над его черепашьим шагом. От прежнего величия осталось лишь великолепное шоссе, обсаженное тенистыми столетними деревьями, да бесчисленные постоялые дворы, пережившие свою известность и славу... В жалком состоянии, с выцветшими вывесками стоят они; их стены разваливаются, всюду густо растет трава, в больших конюшнях перебирают копытами два-три случайных четвероногих гостя... Грязные, неряшливые слуги расхаживают по комнатам, где некогда было столько веселых путников и щегольских кондукторов.

Среди старинных преданий об этой дороге есть и трагические, например, предание о "Чаше Дьявола" -- мрачной пропасти на верхушке холма Саутдоуна, похожей на отверстие кратера. Шоссе обходит эту темную зияющую дыру, карабкаясь все выше и выше, подальше от нее... У самого края пропасти возвышается памятник из гранитного монолита, увековечивший имя матроса, убитого на этом месте и брошенного в "чашу". Надпись гласит, что правосудие настигло убийц и что они повешены на месте своего преступления...

Июльским утром мальчик лет четырнадцати подошел к этому памятнику.

Солнце уже стояло высоко над горизонтом, но густой туман молочного цвета, обычное явление в этой местности, мешал проникнуть его лучам. Туман был таким белым, что его можно было принять за снег. Он лежал слоями на небольшом пригорке и сквозь него прорывалась поросшая кустарником верхушка холма четко очерченной формы. От этого туман еще больше походил на настоящий снег, и ни один, даже самый зоркий, человек не смог бы с точностью утверждать -- снег это или туман.

Юный путник, дошедший до края "Чаши Дьявола", не обращал, впрочем, внимания на окружающую природу: другие мысли занимали его. Однако, хоть он и не всматривался в туман, он был очень доволен: белоснежный воздушный покров скрывал его от посторонних глаз. Достаточно было увидеть, как часто с беспокойством путник оглядывался и прислушивался, чтобы убедиться, что туман ему необходим... Только убедившись, что за ним никто не идет, он стал подниматься выше медленным, усталым шагом. Достигнув вершины, путник присел отдохнуть, небрежно бросив рядом свой скудный багаж. Судя по слою пыли, покрывавшему его платье, он шел издалека. Нельзя также было не заметить, что он тайком откуда-то бежал, -- даже отдыхая, он проявлял беспокойство. Однако открытое честное лицо юноши рассеивало подозрение, что его страх вызван совершенным преступлением... Его фигура и поведение свидетельствовали о том, что это добродушный паренек из крестьянской семьи, не богатой, но обладающей некоторыми средствами. Единственный проступок его мог состоять лишь в том, что он оставил отчий дом без разрешения.

Так оно и было на самом деле. Молодого путника звали Гарри Честер, он был сыном фермера из Годальмини, находящегося в тридцати милях отсюда. Он пешком прошел этот дальний путь. Что же касается причины его странного бегства, то и это нетрудно было узнать: он стал громко выражать свои мысли, как это бывает с людьми наивными, охваченными каким-нибудь сильным желанием или чувством.

-- Моего ухода не заметят до самого завтрака, -- говорил он себе, -- а в это время я буду уже в Портсмуте. Если я сейчас найду место на каком-нибудь корабле, то до самого отплытия в море не ступлю на берег... Да и отец едва ли станет искать меня здесь... Старик-работник, видно, расскажет, что я говорил ему о том, что хочу бежать в Лондон, и этого будет достаточно, чтобы сбить отца с толку.

Торжествующая улыбка, скользнувшая по лицу мальчика, вдруг сменилась серьезным выражением: он вспомнил мать.

-- Бедная мама! -- сказал он. -- Ты будешь плакать с Эмилией... моей маленькой сестрой... Они будут считать, что я где-нибудь погиб... Но они недолго будут заблуждаться: я напишу им нежное хорошее письмо... как только буду уверен, что они не помешают моему отъезду... Да я ведь и вернусь к ним когда-нибудь и опять их увижу...

Эти рассуждения все же не успокоили, видно, совесть молодого Честера, и он стал произносить настоящую речь в свою защиту.

-- Но разве я мог действовать иначе? Мой отец хотел непременно сделать из меня фермера: он всегда это говорил, при всяком удобном случае. Но он прекрасно знал, что мне это занятие совсем не нравилось, а мой брат Дик в состоянии будет занять со временем его место. Однако отцу не было до этого никакого дела. Он был убежден... находил, что я должен вечно, как он сам, обрабатывать землю... А я хочу "море обрабатывать", как в песне поется. Да, море, даже если бы мне пришлось всю жизнь остаться простым матросом. Что за счастье -- жизнь моряка! Разве она похожа на ту, которую отец уготовил мне? Вместо того чтобы быть вечно прикованным к паре быков с плугом, я буду носиться от одной земли к другой, любуясь красотой Божьего мира... видами больших гаваней, высоких гор, бесконечного моря... Я стану моряком, чтобы увидеть сотни разных народов с их обычаями, верой... одеждой и лиц... Я буду посещать неизвестные острова, увижу все чудеса природы, начиная с тропического царства и кончая ледяным простором севера... Да! Я хотел бы уже там быть! Все равно, чего бы мне это ни стоило, я буду там... Я увижу мир, пускай даже буду страдать всю жизнь и... в звании самого простого матроса... Но я недолго буду простым матросом! Клянусь!.. Я буду работать, чтобы заслужить повышение!.. Кто меня уверит, что я через четыре-пять лет не буду уже офицером с золотыми нашивками? И у меня будут карманы, полные золотых монет, кроме того... Кто тогда будет гордиться мною? Мама и маленькая Эмилия! А кто вынужден будет признать, что я был прав? Это мой отец...

Между тем солнце рассеяло наконец последние остатки тумана. Гарри Честер, оглянувшись по сторонам, заметил, что сидит у каменной колонны: он и не подозревал, что находится у памятника. Он прочитал надпись, и грустная мысль скользнула по его лицу: уж не предостережение ли ему судьба этого матроса? Не конец ли это долгих странствий? Гарри не был суеверен и откинул эти мысли, но печаль уже вкралась в его душу. Он снова представил себе горе матери и сестры, гнев отца, угрызения совести все больше давали о себе знать, сердце сжималось все сильнее... Он начал колебаться... В его душе столкнулись сыновняя нежность, любовь и упрямая воля... И нет сомнения, что дружеский совет в это время мог направить его путь в обратную сторону, туда, где по нему уже плакали... Но добрые советы являются тогда, когда они не нужны, и Гарри Честер продолжал свой путь...

Скоро он достиг верхушки холма, у подножия которого лежала часть Гемпшира и, красуясь синей скатертью, разостланной на горизонте, играло море, соперничая своим блеском с небесами...

Ничего не нужно было больше Гарри, чтобы рассеять колебания. Море!.. Он первый раз в своей жизни видел его и с дрожью души, рвущейся к этому необъятному простору, он почувствовал, что принадлежит ему бесповоротно, и никакая человеческая сила не отвлечет его от этого чарующего простора!.. Исчезли колебания, исчезли угрызения совести: одного только вида этой сверкающей бесконечности было достаточно, чтобы уничтожить все сомнения. Гарри казалось даже, что он различает уже на горизонте минареты, башни, пальмы, чудесные страны и разные народы... Он забыл про усталость и прибавил шагу, чтобы скорее добраться до гавани, откроющей ему дорогу к этим чудесам...

Около Портсмута, в Доуне, он увидел прекрасный замок Гориден с тенистым парком. Пробираясь вдоль решетки, он спросил, кому принадлежит здание. Услышав, что это собственность Чарльза Непира, одного из самых известных английских адмиралов, Гарри принял известие за доброе предзнаменование и поспешил согласиться с ним.

-- Почему же и мне не стать когда-нибудь адмиралом? -- сказал он себе, входя в предместье Портсмута.


## II. Звездный флаг


Часы городской ратуши Портсмута пробили девять, когда Гарри Честер вошел в предместье знаменитого порта. Нигде не задерживаясь, он поспешил в гавань, куда ему показал дорогу первый встречный человек.

Действительно, скоро в конце длинной прямой улицы он увидел целый лес мачт, снастей и корабельных канатов. До сих пор он видел корабли лишь в собственном воображении, в книгах на картинках. На этот раз он жадно рассматривал то самое, что смутно раньше представлял себе: перед ним не один корабль, не сотня, а, по меньшей мере, целая тысяча -- всевозможных форм, величины и названий. Самые красивые из них окрашены в черный цвет, грозные своим боевым вооружением, устойчиво держатся на своих якорях и окружены множеством лодок. Гарри скоро узнал, что это военные корабли, и перестал интересоваться ими, так как ему нужно было коммерческое судно. Он знал, что поступивший простым матросом на военное судно не может ждать повышения по службе, да и не хотел подчиняться строгой дисциплине на военных судах. Ему хотелось участвовать в больших морских путешествиях, проехать все части света, не чувствуя железной дисциплины. Конечно, корабль, соответствующий его требованиям, мог быть только коммерческим. Заметим, кстати, что надежда стать когда-нибудь адмиралом улетучилась из головы Гарри. Ему хотелось больше всего попасть на китоловное судно. Идя по порту, он спросил прохожего, есть ли китоловные суда в Портсмуте.

В ответ он получил ироничную улыбку, сопровождавшуюся следующим любезным рассуждением:

-- Вы что же, с луны упали, что ищете на английском рейде китоловное судно? Нужно, мой милый, оказаться севернее на сотню-другую миль, чтобы найти такое судно...

Поставленный в тупик этим сообщением, он стал спрашивать, где находится стоянка коммерческих судов, и вскоре добрался туда, где жизнь кипела на берегу и в складах товаров. Носильщики, нагруженные огромными тюками, вносили и выносили мешки с зерном. Суда подходили одно за другим, осторожно притираясь боком к уже стоявшим на якоре. Одни пополняли свой груз, другие, набитые товарами, собирались сняться с якоря. К последним и направился молодой беглец, озабоченный тем, чтобы поскорее скрыться от родных.

Собравшись с духом, он подошел к одному из кораблей и выразил желание поговорить с капитаном. Ему указали на шканцы, где тот стоял. Сняв шапку, Гарри подошел к нему со своей просьбой.

-- Я хочу узнать, господин капитан, -- сказал он с некоторой робостью, -- не нужен ли вам еще один матрос на вашем судне, не захотите ли вы взять меня?

Моряк неприветливо осмотрел Гарри с головы до ног.

-- Мне никого не нужно, -- сказал он сухо. Гарри поклонился и стал уходить.

-- Если мне и понадобится матрос, то я не стану искать его на ферме, -- прибавил капитан, намекая на деревенскую одежду просителя.

Гарри покраснел до корней своих светлых волос и ушел, очень смущенный. Тем не менее он не хотел признать себя побежденным и возобновил свои попытки. Но в ответ слышал такие же ответы или еще более грубые: "Я не имею нужды в морских свиньях на моем судне", -- сказал один. "Я не беру мальчишек в услужение", -- ответил другой. "Поскорей убирайся отсюда", -- заметил третий.

Гарри, однако, не терял надежды и подходил то к одному, то к другому судну. Но всюду встречал насмешливый отказ. До шести часов вечера он успел побывать на всех судах, уходящих в море, и ни на одном ничего не добился.

Очевидно, трудно было рассчитывать мальчику на скорый отъезд. Хорошо еще, что он находился в английской гавани, где прием новичков не связан с долгими формальностями, если поступающий понравится капитану. Во Франции, например, от новичка требуются документы, заверенные мэром той местности, где он жил в последнее время, и там Гарри Честер был бы уже арестован и находился в руках полиции, которая его, как бродягу, отправила бы по этапу на отцовскую ферму.

Не это мешало Гарри найти себе место на судне, а очевидное невежество в морском деле. Таким образом, его надежды стали быстро рассеиваться и к шести часам совсем исчезли. Он чувствовал себя глубоко униженным и уже думал, не лучше ли отказаться от своего плана и вернуться в Годальмини. Но неожиданно он увидел перед собой небольшое судно, над которым развевался совершенно незнакомый ему флаг: синее поле было усеяно звездами, а по краям -- белые и красные полосы. Гарри несколько раз уж проходил мимо этого судна (оно называлось "Калипсо"), но так как флаг был не английский, то он и не подумал обращаться туда со своей просьбой. "Когда свои меня отвергают в один голос, то чего же ждать мне от иностранцев?" -- думал он. Из любопытства он спросил прохожего, что это за флаг со звездами, и узнал, что американский, Соединенных Штатов Северной Америки. Поразмыслив немного, он решил, что ведь американец-"янки" не совсем чужой человек англичанину: говорит на одном языке, принадлежит к той же расе. Поэтому он решил предпринять еще одну попытку -- на этом американском судне.

-- Если мне откажут и здесь, -- сказал себе Гарри. -- то не умру же я от этого... Будет у меня еще время тогда сделать то, чего я так боюсь, -- вернуться домой.

Минуты через две он шагнул на доску, соединявшую "Калипсо" с берегом, и, может быть, в тридцатый раз обратился с вопросом:

-- Можно поговорить с капитаном?

-- Не сейчас, так как его нет на судне, -- вежливо ответил молодой человек таких же приблизительно лет, как и Гарри. -- Что вы хотите от него? Может быть, я вам отвечу за него?

Тон был благосклонный, сами слова звучали ободряюще. Говоривший был таким юным, что Гарри не придавал ему значения, хотя речь его была, несмотря на костюм простого матроса, властной. Он был одет в рубашку из тонкой материи с золотыми значками на рукавах, его голову покрывала соломенная панама. Тонкие черты его лица, сразу подмеченные Гарри, внушили ему доверие, и он изложил свою просьбу.

-- Я не имею права решать такие дела и искренне жалею об этом, -- ответил молодой моряк. -- Капитан отправился на таможню, но, видимо, скоро вернется. Через час вы его найдете здесь, а завтра он будет на судне до полудня.

Несмотря на свою простоту, Гарри Честер был достаточно воспитанный малый, чтобы не продолжать разговора после полученного вежливого ответа. Он поклонился и пошел через сходни на берег. Его надежды стали воскресать. "Вероятно, на "Калипсо" имеется свободное место, -- думал Честер, -- иначе мне не советовали бы прийти еще раз. Почему же мне не получить этого места?"

Точно в ответ на этот вопрос послышались насмешливые восклицания, едва он оказался на берегу. Они доносились из толпы молодых кривлявшихся людей, принадлежавших, очевидно, к бродягам, или так называемым "амбарным крысам", многочисленным в больших морских портах.

-- Посмотрите-ка на этого молодчика! -- воскликнул один из этих негодяев, указывая на Гарри. -- Даю слово, что он не отличит рыбу от картошки и яблока! Держу пари, что он гораздо легче справится со свиной тушей, чем с тюленем! Сразу видно мужлана!..

Эти слова сопровождались громким смехом, так что у Гарри даже лоб покраснел. Была минута, когда он готов был броситься на обидчика, однако он сразу же подумал, что, возможно, насмешник прав, и почему бы не воспользоваться уроком, а не бросаться в драку? Чтобы получить место, вероятно, не стоит показывать себя таким простаком, ничего не смыслящим в морском деле, и потому не нужно ли сбросить с себя деревенский костюм, вызывающий только насмешки? Пораздумав, Гарри завернул в магазин готового платья и вышел оттуда одетым матросом с головы до ног. Почти все деньги, что у него были, ушли на эту покупку; но Честер утешал себя, что в таком виде родные его не найдут, если они нападут на его след. Ну и кроме того, у него теперь было больше шансов получить место матроса. Переодевшись, он вернулся к месту стоянки "Калипсо" и прохаживался по берегу в ожидании капитана. Но скоро усталость одолела его. Восемнадцать часов Гарри уже был на ногах; за все время он съел один бутерброд с ветчиной, купив его в портовом кабачке. Понятно, что он должен был отдохнуть. И, не отходя от "Калипсо", в котором он видел все свое спасение, Гарри осмотрелся, куда бы присесть. Деревянный столб, лежащий у лесного двора, показался ему подходящим местом для отдыха. Он уселся так, чтобы видеть мостки, ведущие на "Калипсо".

В ту же минуту две женщины показались на галерее, окружавшей часть судна: одна --очень молоденькая девушка и другая -- дама постарше, с изысканными манерами. Это можно было заметить даже с того расстояния, на котором находился от них Гарри. Затем он видел их разговаривающими с тем молодым любезным моряком, к которому он недавно обращался. Дамы были одеты и причесаны по-домашнему, и видно было, что на "Калипсо" они чувствуют себя как дома.

-- Если бы это были пассажиры, -- сказал себе Гарри, -- то они приехали бы тогда на судно перед самым его уходом в море и не обращались бы с моряками так запросто. Это скорее жена и дочь капитана, а молодой моряк -- его сын, вероятно... На американские суда, значит, дамы допускаются и даже на капитанскую площадку? Это кажется мне более разумным, чем обязанность оставаться вдали от своей семьи в долгих путешествиях... Американцы, видно, имеют свои правила...

Эти размышления привели его к вопросу, каков же сам капитан "Калипсо" и узнал ли бы он его в толпе? Едва ли что-нибудь подобное удалось бы ему, так как здесь все прохожие были в костюмах моряков. Между ними были матросы с синих блузах, в соломенных или клеенчатых шляпах, с цветными лентами позади; штурманы в кожаных касках, чернорабочие, одетые в пестрое трико и хлопчатобумажные колпаки, которые закрывали даже уши. То тут, то там появлялись с золотыми нашивками морские офицеры, с особой молодецкой выправкой, с саблями на черных портупеях; старый боцман, весь в нашивках; веселая толпа молодых гардемаринов; турки и египтяне в широких развевающихся одеждах, тюрбанах, фесках и туфлях; испанцы и мальтийцы, французы, русские, норвежцы и португальцы; шведы со светлыми, как лен, волосами и негры с черными курчавыми... Представители всех наций человеческого рода были здесь. Гарри с трудом разбирался во всех этих типах, которые он знал по книгам. Внезапно его внимание привлекли необычные люди: человек лет тридцати, мальчик лет пятнадцати-шестнадцати и девочка лет двенадцати-тринадцати. Они были маленького роста; их лица были цвета красного дерева, волосы -- жесткие, как щетина, и черные как смоль, такие же черные были их глаза, нос, тонкий у переносицы, ниже сильно сплюснутый, еще больше расширялся у ноздрей, лоб был низкий и покатый. Эти черты были общими у них всех, но странное дело -- если у детей они казались симпатичными, то у взрослого -- отталкивающими. Выражение лица девочки было особенно привлекательное, чарующее, если так можно сказать. Да, она показалась бы, вероятно, очень хорошенькой в своем национальном костюме, каков бы он ни был. Между тем, мужчины, бывшие с ней, были очень смешны в европейской одежде. Из-за высоких шляп, сюртуков из черного сукна и лакированных сапог оба они походили на ряженых обезьян; у мальчика даже была тросточка в руке, затянутой в яркую перчатку, и он помахивал этой тросточкой с видом отменного франта в Гайд-Парке. На девочке же было платье из полосатой ткани, флеровый пояс и соломенная шляпка. Что особенно удивило Гарри в этой странной компании, так это то, что все трое бегло говорили между собой по-английски, хотя и с сильным гортанным произношением. Они остановились как раз перед "Калипсо", привлекшим, видимо, их внимание.

-- Смотри, Окашлу, -- сказал мужчина, обращаясь к девочке, -- это ведь такой же флаг, какой постоянно развевается на нашей родине?

-- Правда, точно такой же. Ты видишь, Орунделико?

-- Очень хорошо вижу, -- ответил молодой денди с полнейшим равнодушием, которое он, видимо, считал проявлением хорошего тона, -- это американское судно.

-- Люди на этом судне говорят на том же языке, что и местные жители? Правда, Элепару?

-- Да, -- ответил мужчина, -- но они не всегда дружны между собой. Они вступают иногда в драки или налагают друг на друга выкуп. Мне рассказывали об этом на большом военном судне, на котором мы приехали.

-- Ну, это уж их дело, -- ответил Орунделико, уходя дальше со своей компанией.

Гарри не слышал продолжения их разговора. Он минуту смотрел им вслед, а затем его внимание привлекло другое, новое для него. Наконец, усталость поборола его, и он уснул, склонив свою голову на обрубок лежавшего дерева.


## III. "Амбарные крысы"


Едва лишь Гарри уснул, как был внезапно разбужен громкими голосами и настоящим дьявольским хохотом, раздавшимся около него. Он протер глаза и огляделся, желая узнать причину суматохи. "Амбарные крысы", как оказалось, забавлялись. Дюжина этих молодцов окружила каких-то людей и толчками швыряла их из стороны в сторону, громко смеясь. Гарри не видел, кто стал жертвой этой грубой забавы, но слышал возгласы, достаточно объяснявшие, что происходит. Если ему нужна была какая-нибудь личная причина, чтобы пойти на защиту слабой стороны в этой неравной борьбе, то она быстро нашлась: во главе грубиянов, затеявших эту забаву, был тот самый парень, который недавно насмехался над ним.

Гарри вскочил на ноги и пустился бегом к месту, где безобразничали. Дело оказалось серьезнее, чем он представлял себе. Приближаясь, он мог уже заметить то, что предполагал раньше; жертвами дикой забавы были прошедшие мимо него три чужеземца с лицами цвета красного дерева. Ситуация принимала трагический оборот, так как Орунделико схватился с верзилой выше его в два раза; Элепару бился с семью-восемью негодяями, уцепившимися за его ноги и руки, а бедная Окашлу плакала, прося не калечить их. В ту минуту, когда Гарри добежал до места схватки, Орунделико был свален с ног ударом здоровенного кулака, а девочка страшно закричала:

-- Элепару, убивают моего брата... Он уже умер! -- простонала она.

-- Нет, не умер еще, -- ответил тот, вскакивая, как мяч, на ноги. -- Подлец схватил меня, но пусть он попробует опять подойти! Подойди-ка, скотина, подойди!..

И маленький человек двинулся к своему противнику с поднятыми кулаками. В ту же минуту от неожиданного ловкого движения Элепару все нападавшие на него грохнулись на землю... Сам же он кинулся на помощь Орунделико.

-- Оставь меня, -- воскликнул тот, -- я один разберусь с ним.

-- Я должен разобраться с ним! -- раздался вдруг громкий голос Гарри Честера.

Отталкивая обоих краснокожих, он пошел на верзилу со сжатыми кулаками и с пылающими от гнева глазами.

-- Чего вы мешаетесь здесь? Я вас не знаю! -- проговорил негодяй.

-- Сейчас познакомимся, и мне доставит большое удовольствие внушить тебе уважение к слабым! -- ответил Гарри, ловко нанося верзиле жестокий удар в переносицу.

Смех прекратился при этом неожиданном вмешательстве. "Крысы" струсили. Несмотря на матросский костюм Гарри, они по его произношению догадались, что он не горожанин.

-- Что за щенок толстомордый! Чего он мешается?

-- Нужно дать ему хорошенько!

-- Покажем-ка ему, как поступают в Портсмуте...

Дело уже принимало дурной оборот для Гарри, как вдруг появился новый участник на поле разбиваемых носов. Это был молодой человек в рубашке из тонкой материи и в панаме -- тот самый, с которым Гарри говорил на "Калипсо".

-- Это что такое? -- закричал он, подбегая. -- Восемь человек против троих? Бой неравный, и не будь я Нед Геней, если буду стоять сложа руки в таком деле. Ура, за меньшинство! Я постою за него!..

В тот же миг молодой американец присоединился к Гарри. Это подействовало на нападавших, хотя и видевших свое численное превосходство. Решительный вид Гарри и его напарника, свирепый взгляд Элепару и смелые возгласы Орунделико осадили их. "Крысы" намеревались, по-видимому, поспешно оставить поле сражения и исполнили бы это, если бы Элепару, которого девочка удерживала от свалки, не оттолкнул ее внезапно и не бросился, расставив руки, на того негодяя, который бил Орунделико.

Схватив его своими крепкими большими ручищами, он бросил его на каменную мостовую с такой силой, что у того кости затрещали. Это могло бы уже быть достаточным наказанием, устрашившим банду, но все еще не удовлетворяло рассвирепевшего Элепару. Одним прыжком он очутился около лежащего на земле противника и, подняв булыжник, собирался, кажется, размозжить ему череп.

Гарри быстро схватил опускавшуюся уже руку Элепару, но тот стремился, видимо, закончить свою месть и преуспел бы в этом, если бы вдруг не появился морской офицер, который схватил за шиворот маленького взбешенного человека и оттащил от побежденного врага.

-- Это что же такое? -- спросил командирским тоном офицер в форме капитана корабля. -- Орунделико и вы, Фуэджа, что вы тут делаете? Хорошая забава у вас, Элепару! Сейчас же отправляйтесь на судно, а там в свои каюты.

Пользуясь этим поворотом дела, "крысы" немедленно оставили место своего позорного поражения и рассыпались во все стороны; верзила поднялся последним и поспешил скрыться. Орунделико и Элепару, опустив головы, повиновались приказанию, а девочка, которую спутники называли Окашлу, бросилась прямо к Гарри Честеру и Неду Генею и, став на колени перед ними, целовала их руки, выражая свою признательность; затем, смутившись, она побежала вслед за своими.

Оставшись одни с офицером, Гарри Честер и Нед Геней объяснили ему, что, собственно, тут происходило.

После их рассказа капитан поблагодарил молодых людей за самоотверженность, с которой они вступились за чужеземцев, его "протеже", как он назвал их. Затем капитан отошел и продолжил свою прогулку.

-- У вас не хватило времени поспать, не правда ли? -- сказал тогда молодой американец, глядя с улыбкой на Честера.

-- Спать? Кто сказал вам, что я спал? -- спросил удивленный Гарри.

-- Кто мне сказал это? Мои глаза. Я минут двадцать находился на верхушке большой мачты, лучшем месте для наблюдений, и видел то, что происходило. Я видел, как вы заходили в магазин готового платья, как вышли оттуда переодетым в матросский костюм, как уснули и как побежали на шум... Потом я сделал то же, что и вы... Я быстро спустился вниз, миновал мостик и оказался у вас под боком... Но поговорим о деле. Вы прекрасный молодой человек. Я должен вам сказать, что капитан уже вернулся на судно. Это мой отец. Пойдемте вместе со мной на судно; я представлю вас, и сам черт не помешает нам найти какой-нибудь уголок для вас на корабле.

И он поступил так, как сказал. Минут через пять Гарри, введенный в капитанскую каюту, был представлен по всем правилам.

Капитан Геней отличался всеми чертами настоящего янки. Высокого роста, тонкий, костлявый, с волосами цвета меди и небольшой щетинистой бородкой. В ту минуту, когда его сын в сопровождении своего нового друга входил к нему, капитан сидел в большом кресле-качалке, причем по странной американской манере он положил свои ноги на стол, стоявший рядом; в этом положении, покуривая длинную трубку, он читал газету.

-- Капитан, -- сказал Нед своему отцу, -- имею честь представить вам моего друга Гарри Честера, который хочет поступить новобранцем-матросом на наше судно, если вы согласитесь.

Отстранив от себя газету, капитан посмотрел пронзительным взглядом на просителя и спросил:

-- Вы уже служили на море?

-- Нет, капитан.

-- Вы сын моряка?

-- Нет, капитан.

-- Вы знакомы с рулевым делом, имеете какие-нибудь познания в астрономии и мореплавании?

-- Нет, капитан.

-- Вам, по крайней мере, известно что-нибудь о рифах?

-- Не знаю, что это такое, капитан.

-- Лазили вы уже на мачты?

-- Нет еще, капитан.

-- Укачивает вас на море?

-- Не знаю, капитан.

-- Вот чертовщина! -- сказал янки самым серьезным тоном. -- Не знаю, каким матросом вы будете, но как новобранец вы представляете совершенство. Сумеете вы, по крайней мере, вытереть столовую посуду или шваброй пройтись по стенам, полу и потолкам кают? -- продолжал он, немного помолчав.

-- Я еще не пробовал этого, но думаю, что после нескольких уроков сумею исполнить это, как всякий другой, -- скромно ответил Гарри.

-- Ну, наконец, есть хоть кое-что, -- сказал со вздохом капитан Геней. -- Нед, поведи молодого человека к повару и скажи, пусть он поручит ему чистку картофеля и завтра скажет мне, как шла работа.

"Это проба? -- спрашивал себя Гарри, когда шел с Недом по указанию капитана. -- Уж не хочет ли капитан узнать мой характер и понять, способен ли я подчиняться дисциплине? Но ведь это понятно, -- сказал он, немного подумав, -- мне дают кухонную работу, пока я не способен делать что-нибудь другое".

Поэтому он приложил все старания, чтобы сделать все как следует; картофель ему не пришлось чистить, так как это было сделано раньше, но он мыл и перетирал посуду, разносил обед по каютам.

Сделав первый же шаг, он нечаянно поскользнулся и разбросал по полу порции жаркого, которыми был нагружен. Это вызвало у кухонного начальства такую отборную ругань в адрес Гарри, что мы считаем излишним передавать ее в точности. Один из членов этого главного штаба, повар Поллюкс, заметил, между прочим, что было бы приятнее, если бы новобранец провалился в тартарары вместе с жарким. Что касается другого начальника, Зигрифа, старого морского волка, в бороде которого осела пена сотен бурь, то он заметил, что если новый юнга вздумает опять поскользнуться, то он ему "поскоблит лапы тяпкой"... При второй разноске еды с Гарри случилось нечто другое. Будущий адмирал шел обратно на кухню, нагруженный тарелками, и встретился с прелестной сестрой Неда, которую уже видел. Звали ее Мод Геней. Встреча была якобы случайной, но Нед впоследствии признался, что нарочно направил сюда сестру, чтобы показать ей новичка.

В первую минуту бедный Гарри хотел броситься в воду, чтобы не показываться в таком виде... Совсем не розовыми были его размышления, когда он, закончив работу в 9 часов вечера, оказался в своем матросском гамаке, предмете его долгих мечтаний: помощник негра-повара, разносчик еды в каюты разных начальников... Разве подобных результатов он ждал, бросив отчий дом, убив горем мать и заставив вечно плакать сестру? Горькое раскаяние стало снедать душу Гарри... Перед людьми он ни за что не позволил бы себе плакать, но теперь, в темноте ночи, слезы неудержимо лились по его щекам...

Однако усталость была сильна. Гарри уснул, укачиваемый "Калипсо".


## IV. Судно "Калипсо"


Что представляло собой "Калипсо"? Это была так называемая трехмачтовая барка в семьсот двадцать тонн, отличная скороходная барка из индейского дуба, совершенно новая. Около двух лет назад построенное на верфи в Клайде, судно принадлежало наполовину одному американскому судовладельцу, наполовину капитану Генею, управлявшему им. Качества быстроходного парусника сделали его удобным для больших путешествий; "Калипсо", не уступая в скорости пароходу, делал путешествия из гаваней Тихого океана в Нью-Йорк и Англию, держа путь вокруг мыса Горн. Грузом на нем обычно было ценное дерево, перламутр и жемчуг, за которым оно ходило на острова Тихого океана до самой Меланезии и привозило в Нью-Йорк или Портсмут, а оттуда направлялось обратно с грузом солонины, консервов, хлопчатобумажных тканей, разного мелкого товара -- словом, всеми теми вещами, которые входили в меновую торговлю с туземцами Полинезии.

Гарри не мог бы найти что-нибудь более подходящее, чтобы осуществить свою мечту, посмотреть далекий мир. Но нужно признаться, что никакого, даже отдаленного понятия о профессии моряка у него не было. Чистка картофеля или мытье посуды -- это такое же почтенное занятие, как и всякое другое, при условии, если оно исполняется добровольно. Есть в мире большое количество работы, которая может быть исполнена только при содействии различных людей. Трудно сказать, почему деятельность по хозяйству считается презренной... Но, в конце концов, не об этом мечтал сын крестьянина из Годальмини.

К счастью, он недолго оставался при этих занятиях и уже на другой день сумел отличиться перед капитаном. Судно должно было переменить место своей стоянки: чтобы закончить загрузку с большими удобствами, оно должно было очень осторожно маневрировать среди больших кораблей, окружавших его со всех сторон. Экипаж был на нем немногочисленный, как вообще на трехмачтовых судах. Капитан Геней стоял на юте с рупором в руке. Нед, исполнявший обязанность помощника, занял свое место впереди.

Был момент, когда "Калипсо", находясь на буксире парохода, застрял между двумя испанскими судами, и одна из больших его рей ударилась о мост одного из них и разбилась вдребезги. Была минута нерешительности и беспорядка, криков с обеих сторон и ругательств, взаимно посыпавшихся на обоих языках. Особенно плохо было то, что обрывок реи повис на конце одной веревки, качаясь из стороны в сторону и грозя несчастьем.

Капитан Геней, занятый своим маневрированием, был занят движением руля. Экипаж судна, привычный ждать приказаний, чтобы сделать что-нибудь, оставался на своих местах. Гарри, не имевший определенного дела, быстро осознал необходимость предпринять что-нибудь. Он был босиком и в полотняных брюках, так как мыл палубу. Схватив топор, он побежал по вантам правого борта и быстро, словно лазал всю жизнь, стал подниматься вверх.

Качаясь в воздухе, висячий кусок реи дошел до того места, где очутился Гарри, грозя сбросить его в море. С полнейшим хладнокровием и с ловкостью молодой человек нагнул голову, дав рее пройти мимо, и полез дальше вверх. Меньше чем через полминуты он был на нужной высоте и, нагнувшись, стал рубить веревку, на которой держался кусок реи. Опасный кусок дерева упал в воду при радостных и одобрительных восклицаниях окружавших. Возгласы эти продолжались и тогда, когда новичок спустился с вышки на палубу.

Само собой разумеется, что незамеченным этот поступок пройти не мог. Он посвящал, так сказать, Гарри в матросы. Едва "Калипсо" укрепился на новой стоянке, как капитан позвал к себе Гарри.

-- Вы не говорили мне, что умеете так ловко лазать по вантам, -- сказал он ему добродушно.

Гарри признался, что он и сам этого не знал. Никогда раньше он не залезал ни на какие мачты, кроме разве деревьев на ферме. Капитан расспрашивал его на этот раз с большей снисходительностью и с большим вниманием, чем накануне. Он видел, что новобранец был по своей сноровке, смелости и хладнокровию выше тех скромных занятий, которые ему были поручены. Он приказал сейчас же дать Гарри место в палубном отделении и поручил боцману учить его боцманскому делу.

За столом, во время обеда, Нед Геней рассказал матери и сестре, как молодой Честер заступился за несчастных, которых мучили "амбарные крысы". Этот рассказ вызвал интерес дам, просивших представить им новобранца и осыпавших его приветствиями. Короче говоря, после двадцати четырех часов пребывания Гарри на "Калипсо" его положение решительно изменилось, и он стал даже любимцем на судне.

Тогда-то он стал смотреть на себя и на свое дело совсем не теми глазами, какими смотрел, когда в первый раз расположился в гамаке. Он видел, правда, что ремесло матроса очень тяжелое, что приходится рассчитывать только на себя, на свою смелость, ловкость, но он убеждался также, что при любви к труду, преданности своим обязанностям почти невозможно не сделать, здесь или там, больших успехов и, с помощью самолюбивых мечтаний, укрепился в надежде, которая привела его в Портсмут.

В течение пяти дней, которые "Калипсо" тут простоял, Гарри не сходил на берег, чтобы не встретить никого, кто мог бы его узнать. Но в последнюю минуту, когда лодка штурмана отплывала, чтобы передать на берег письма оставшихся на судне, он также принес пакет, в котором описывал чувства и мысли, бурлившие в его голове и сердце. Вот что Гарри написал своей матери:

"Дорогая мама! Простите ли вы мне, что я так долго оставлял вас в неизвестности и беспокойстве и шесть дней не подавал вам известий о себе и о том, что со мной происходило? Я мало надеюсь, что вы простите меня, хотя вы согласитесь со мной, что иначе я действовать не мог, так как хотел осуществить давно уж задуманное дело, хорошо известное вам из моих же разговоров с вами.

Я нахожусь на море, я -- моряк, и все сказано одним этим словом. Я сказал бы об этом раньше, но вы наверняка не смогли бы скрыть это от отца, который вернул бы меня. Следовательно, мне необходимо было вам ни о чем не говорить, во что бы то ни стало. Вот что должно меня извинить. Но если этого недостаточно для прощения, то подумайте, дорогая мама, как жестоко я уже наказан за мою ошибку тем, что уезжаю из Англии, не попрощавшись с вами. В глубине души моей я это сделал, конечно, и вы не знаете, сколько раз в среду вечером я мысленно обнимал вас. Прежде чем отправиться в свою комнату, я сделал страшные усилия, чтобы не расплакаться. Я ведь знал, что ваши глаза, которыми вы всегда на меня смотрели так нежно, будут оплакивать мою ошибку... Но так нужно было, мама! Я хотел, хочу быть моряком! И не мог достигнуть этого, не идя против воли отца.

Я имел больше счастья, чем заслуживаю, может быть, так как нашел уже в первые дни место новобранца-матроса на американском судне. Вы удивитесь, почему я не выбрал английское судно? Но не от меня, во-первых, зависел выбор, а во-вторых, случай, как кажется, оказал мне тут большую услугу. Никогда мои соотечественники, имея сословные предрассудки, не относились бы ко мне так душевно, как мой капитан и его семья. Подумайте только, дорогая мама, что меня, простого новобранца, вчера пригласили к обеду, за один стол с капитаном, его женой, сыном и дочерью. Смогли ли бы вы увидеть что-нибудь подобное на английском судне? Я очень сомневаюсь в этом. Такое внимание многое значит для меня.

Я упомянул о жене и дочери капитана Генея, и вы, вероятно, удивились, что на судне есть женщины. Это также одна из особенностей американских кораблей. Нечто подобное показалось бы у нас чудовищным и, во всяком случае, исключительным, а у янки это обычное явление. Наш капитан, которому частично принадлежит "Калипсо", всегда идет в путешествие со своей женой. Его дочь, Мод, родилась на море и в пятнадцать лет уже сделала первое путешествие вокруг света. Его сын, Нед, годом старше меня, родился в Массачусетсе, и уже 12 лет состоит на морской службе. Это дает ему право быть помощником капитана. Это, впрочем, очень милый молодой человек, которого я очень люблю и которому отчасти обязан своим местом на судне.

Экипаж судна состоит из двадцати человек, считая и нашего боцмана, г-на Лайонса, и плотника, г-на Зигрифа. Оба они преинтересные типы, по-моему, и очень хорошие люди. Г-н Лайонс стал очень молчаливым из-за непрерывных путешествий и, кроме того, он угрюм от природы. Он никогда не произносит ни одного слова, которое не относилось бы прямо к службе, особенно если что-то сделано не по нем. Но он имеет и большое достоинство в моих глазах: он справедлив и требует только то, что входит в обязанность каждого.

Что касается Зигрифа, старшего плотника, то это человек совсем другого рода, весь проникнутый сознанием своей важности. Хотя его обязанности заключаются в обшивке деревом судна, починке мачт и лодок, он занимается чем угодно, вставляет везде свое слово и считает себя понимающим решительно все. Он, правда, имеет некоторое право на это после тридцати лет морской службы, давшей ему большой опыт, очень часто заменяющий серьезное изучение предметов; но я полагаю, что другой капитан не был бы так снисходителен к нему, когда бы он вмешивался не в свое дело и давал советы, о которых его не просят. Вероятно, капитан находит основание позволять г-ну Зигрифу болтать вволю или потому, что дело стоит внимания, или потому, что советы г-на Зигрифа нужно принимать на вес золота. Верно то, что на самом деле Зигриф управляет судном.

Из всех матросов я самый молодой. Мои товарищи старше меня на десять -- двенадцать лет. Поэтому, может быть, я не сошелся пока ни с кем, хотя и постараюсь сохранить добрые отношения со всеми. Я вам уже сказал, дорогая мама, что Нед Геней, сын капитана, очень дружен со мной. Возраст сближает нас. Он обещал предоставить мне возможность хорошенько изучить все части морского дела, дает мне книги и показывает, как обращаться с разными морскими инструментами.

Вы видите, дорогая мама, что я стараюсь не терять напрасно времени и что не имею намерения оставаться всю жизнь простым моряком. Я хочу работать, готовиться к экзаменам, чтобы приобрести степень морского офицера возможно скорее. Другие так же начинали свою карьеру на баке судна, как и я, и достигли потом высокого положения. Почему же и мне не сделать так, как они? Нужна иногда только случайность. Во время войны, например, будучи офицером, я поступлю на государственную службу, и почему мне не стать тогда капитаном корабля и даже адмиралом? Вот тогда-то вы уж будете гордиться вашим мальчиком, не правда ли, дорогая мама? Моя дорогая Эмилия, что скажет она, когда появится на улицах Годальмини под руку со своим братом, морским офицером? Я думаю, что тогда даже папа простит меня за то, что я ушел, не распростившись как следует...

Ах, дорогая мама, я стараюсь шутить, чтобы не заплакать! Знаете, однако, что больше всего меня печалит и беспокоит? Временами мне кажется, что ничего хорошего не может выйти из дела, предпринятого без разрешения отца. Вот почему я прошу вас просить у отца простить меня и сказать ему, что я повиновался непреодолимому влечению, против которого не мог устоять; но что я никогда не успокоюсь, пока не получу доброго отеческого согласия. "Калипсо" идет из Европы в Нью-Йорк. Мы будем там недель через пять и останемся на два месяца. Почта придет туда раньше меня. О, если бы мне довелось найти там письмо от вас, дорогая мама, и от Эмилии, и в этом письме несколько слов отца, хотя бы одну фразу:

"Жму руку моего мальчика и желаю ему успеха в его карьере". О, если бы это мне довелось получить -- клянусь вам, я был бы тогда совершенно счастлив и не желал бы себе ничего лучшего.

Прощайте, мама, обнимите отца за меня, обнимите также мою маленькую Эмилию, которой я привезу по возвращении самые красивые ожерелья из ракушек, которые найду в Океании. Засвидетельствуйте мое почтение отцу и уверьте его, что я всегда, каково бы ни было его решение, буду питать должное чувство к нему. А вы, дорогая мама, знайте, что последняя мысль вашего сына перед сном в гамаке и первый душевный порыв утром, до наступления тяжелой ежедневной работы, -- всегда будет принадлежать вам. Знайте также, что величайшая тяжесть, лежащая на его совести, -- это его отъезд без вашего благословения и что самая пламенная его мечта -- скорее обнять вас опять.

Ваш любящий сын


Гарри Честер".


## V. Через пять лет


Прошло пять лет.

Надежды Гарри, выраженные в его письме к матери, исполнились до некоторой степени. Благодаря усердной работе и настойчивости во всем, за что брался, он хорошо усвоил теоретические и практические знания морского дела и достиг офицерского звания. Капитан Геней питал к нему полное доверие, Нед оставался его другом. Мисс Мод привыкла смотреть на него, как на второго брата, а сама миссис Геней обходилась с ним, как с родным сыном. Это была действительно редкая картина: коммерческое судно, плавающее по всем морям земного шара и имеющее на своем борту счастливое, соединенное узами неразрывной дружбы семейство. Капитан Геней не раз говорил даже:

-- Слишком много удачи у нас, и вечно это не может продолжаться. Вы увидите, что большое несчастье обрушится на нас внезапно.

Его жена и дочь отвечали ему в таком случае:

-- Тогда будет нашим утешением и успокоением разделять ваши испытания.

Капитан Геней находил, что они правы, так как если и настанут тяжелые дни, то были ведь и счастливые, когда не приходилось расставаться с людьми, близкими сердцу, что обычно для моряка.

Что же касается самого Гарри, то он находил в своей профессии удовлетворение и то счастье, которого искал. Начало было трудное. Ремесло матроса совсем не беззаботное, особенно, когда экипаж такой малочисленный, какие бывают на коммерческих судах. Он мог все же радоваться, что нашел справедливых и расположенных к нему начальников, облегчавших ему всеми способами усвоение морского искусства. Близкий уже к тому, чтобы сдать экзамены на право самостоятельного командования судном, Гарри лелеял мечту, о которой он никому и никогда не обмолвился, -- просить руки Мод и плавать с ней по морям на своем судне.

Но все это было еще далеко впереди. Чтобы достигнуть этого, нужно было пройти не только все ступени, ведущие к званию капитана, но и приобрести хотя бы частичное право собственности на судно, которым командуешь и на котором хочешь жить согласно личному желанию. В ожидании исполнения этих планов Гарри находил счастье в выполнении своих обязанностей. Вполне освоившись на море, он наслаждался поэзией собственного ремесла: любил долгую вахту при звездном сиянии, шум морского вала, разбивавшегося о судно, песенку ветра на мачтовых вышках и даже борьбу судна со встречным ветром, когда приходилось ее выдерживать.

В каждой гавани, в которой они останавливались, он почти всегда находил письмо от матери или сестры Эмилии и это для него было отрадно, отрадно сознание, что они мысленно сопровождают его в плавании по морям. Но отец продолжал быть суровым и не простил его за самовольный отъезд. По крайней мере, он не написал сыну за это время ни одной строчки. Большей тяжести на своей совести для Гарри не нужно было -- тяжести, которую не уменьшали ни его быстрые успехи, ни большие надежды, питаемые им. К его радостям всегда примешивалась скорбь, неизвестность и раскаяние. Ему казалось, что недовольство отца витает над ним, как зловещее предсказание.

В то время, когда мы опять встречаемся с "Калипсо", судно возвращалось в Нью-Йорк мимо мыса Горн, после двухлетнего странствования по морям. Груз на нем был тяжелый и ценный. Он состоял из сандалового дерева, пряностей и жемчуга. Последняя стоянка его была в Гонолулу, на Сандвичевых островах, и четыре месяца назад судно оставило эту гавань с намерением пройти без остановок громадное водное пространство до мыса Горн. Задерживаемое на всем пути долгим затишьем в некоторых морях, судно, наконец, дождалось западного ветра. Но это означало быть отнесенным к Чилийским берегам и оказаться захваченным циклоном в этих опасных водах, что с "Калипсо" и случилось...

Разыгравшись, циклон превратился в ураган, дувший по направлению юго-востока. "Калипсо" пришлось бежать от него. После трехдневной борьбы судно понесло к малоизвестным землям, образующим оконечность Южной Америки и называющимся Патагонией и Огненной Землей.

Отягченное водным вихрем, попадавшим в него, бедное судно с трудом пробивалось сквозь страшные волны, бушующие вокруг. Необходимо было избежать самой страшной опасности в океане -- не разбиться о берег. На всем пространстве, вплоть до самой Огненной Земли, даже в тихую погоду, видны громадные валы с белой пеной на гребнях, потому моряки и называют эту местность "млечным путем", а знаменитый естествоиспытатель Дарвин сказал о них:

"Один вид этого морского пространства может вызвать на целые недели кошмар у человека, не привыкшего к морю".

Экипаж "Калипсо" уже привык к подобным картинам, но страх проник в их души и лица побледнели при взгляде на бушующее водное царство, свирепо кидавшееся со всех сторон на судно.

Стоя на своем месте, Гарри Честер помогал в тяжелой работе матросам. В качестве занимавшего высшую должность, -- на одну ступень ниже Неда, -- он мог и не оказывать такой помощи, но обстоятельства были таковы, что все прилагали усилия для спасения, как матросы, так и офицеры. Капитан и его сын также были на юте, чтобы бороться с опасностью, надвигавшейся каждую минуту. Все усиленно работали, чтобы как-нибудь удержаться в страшной боковой качке. С большим трудом удавалось капитану взглянуть на морскую карту, висевшую на стене, и каждый раз на лице его появлялась печаль -- он переживал за жену и дочь, которым долго еще придется делить с ним и Недом смертельную опасность.

Измученный бессонницей и тяжелой работой, промокший до костей в продолжение непрерывной трехдневной бури, экипаж страшно устал. Само судно выглядело утомленным и изношенным, тогда как раньше "Калипсо" имело парадный вид. Долгое и трудное путешествие, совершенное им, проявлялось на всем его корпусе так ярко, что нельзя было не заметить этого. Краска облупилась, паруса были изодраны, ржавчина ела цепи; можно было подумать, что это китоловное судно, возвращающееся из трехлетнего плавания.

Но не только внешний вид "Калипсо" свидетельствовал о долгом и трудном путешествии -- одна из его высоких мачт была снесена, две реи сломаны, ванты висели клочьями; вода целыми потоками проникала в корпус судна, увеличивая его тяжесть и осаживая глубже и глубже в морские волны. Капитан вынужден был в эту трудную минуту пользоваться небольшим остатком полотна на главной мачте. Он только что собирался приказать еще уменьшить парусность, но заметил вдруг у правого борта нечто такое, отчего он невольно вздрогнул.

Это были три громадных волны необычайной высоты, следовавшие на близком расстоянии одна за другой и мчавшиеся на "Калипсо" с той стороны, с которой могли нанести непоправимый удар. Капитан Геней знал, чего он может ждать от своего прекрасного судна, но он знал также, что никогда оно не было в таком критическом положении. Он едва успел крикнуть:

-- Готовьтесь к удару!..

И первая гора воды разбилась с ревом о корпус "Калипсо". Счастливый толчок, данный рулю Гарри, устранил опасность, и судно оказалось поднятым на верхушку водной горы. Но быстрота его хода сразу уменьшилась, а после набега второй волны оно совсем не двигалось вперед. Третья волна, догоняя первые две, уложила судно на левый борт, так что весь киль показался из воды, а абордажные сетки погрузились в море.

Был момент большого страха и даже отчаяния. Достаточно было еще одного такого вала, чтобы "Калипсо" потонуло. Но волна не появлялась, и судно опять выпрямилось: подобно жеребенку, встряхнувшему гривой, оно сбросило с себя воду и пошло вперед.

Крик облегчения раздался из всех уст. Только тогда заметили, что одна из лодок на левом борту исчезла, сорванная со своего места. Но это не помешало экипажу кричать торжественное "ура", и сам капитан, подняв фуражку, с которой стекала вода, произнес:

-- Браво, "Калипсо", браво!

Но восторг этот был короток. Не успели еще утихнуть радостные возгласы, как с переднего малого люка раздался крик:

-- Вода проходит! Мы тонем! Дыра огромная!

Капитан, его сын и Гарри Честер поспешили на переднюю часть судна, прошли в междупалубное пространство, а оттуда в трюм. Крик, предупреждающий о большой опасности, был основателен. Вода пробивалась шумно, с силой, как из шлюза. Она поднималась на целые дюймы в одну минуту. Трюм уже был наполовину наполнен водой.

-- Что вы скажете об этом, Зигриф? -- спросил капитан.

-- Я скажу, что пахнет бедой, но пока не нужно еще отчаиваться, -- ответил смелый человек. -- Дыра очень почтенных размеров, действительно, но мне удастся, надеюсь, заделать ее, пока будут выкачивать воду.

Капитан вернулся наверх и приказал взяться за насосы. Экипаж молча повиновался. Чувствовалось, что каждый работает для спасения своей жизни.

Ураган между тем усиливался. И тогда как хотя бы половина экипажа нужна была для работы возле парусов и руля, -- всех матросов вместе недостаточно было только для выкачивания воды. После получасовой работы все убедились, что старания тут напрасны. Трюм наполнялся водой все больше и больше; "Калипсо" быстро тяжелело, с трудом повинуясь рулю. Еще несколько минут, и судно пойдет ко дну.

-- Бросьте, ребята, эту работу, -- сказал, наконец, капитан. -- Пересядем лучше в лодки... Пусть только все соблюдают порядок. От этого зависит спасение всех нас.

Его манера отдавать приказания с полным спокойствием ободряла служащих. Суматохи, неизбежной в таких случаях, почти не было. Но, к несчастью, остались только три лодки: маленький катер, называемый мореходами "пинкой", лодка правого борта и шлюпка. Собственно, места было достаточно для всех, но нельзя было туда же поместить съестные припасы и другие необходимые принадлежности. Да и времени не было для этого. Нужно было спешить, так как опасность увеличивалась с каждой секундой. Капитан взял на себя командование шлюпкой, в которую сели его жена и дочь. Нед управлял "пинкой", а Гарри -- третьей лодкой. Каждый захватил с собой часть одежды, инструменты и оружие, какие попались впопыхах под руку. Условились держаться вблизи друг от друга и плыть прямо в восточном направлении, где сквозь туман виднелся мыс. Обменялись пожеланиями и словами надежды и ободрения. Затем все три лодки отчалили и поспешили удалиться от "Калипсо".

И вовремя... Когда лодки отошли всего лишь ярдов на пятьсот, гора воды набросилась на несчастное судно и заполнила его. Оно тонуло, как свинцовый слиток. Вмиг исчезли под водой нижние реи, затем мачты, трепеща, погрузились в море. Чайки и альбатросы слетались со всех сторон и тучей носились над местом гибели "Калипсо".

С мрачным видом смотрел капитан на свое судно.

-- Бедное мое "Калипсо"!.. Несчастный корабль... -- повторял он с тоской. -- Сколько лет труда, сколько забот поглощено в один миг!..

Мод взяла руку отца, словно желая сказать этим:

"Разве мало, что нам осталась жизнь?"

-- Это правда, правда! -- ответил моряк, угадывая мысль своей дочери. -- Не будем больше думать о непоправимом несчастье и постараемся сохранить оставшееся нам сокровище... Вперед, ребята! Скоро достигнем берега!


## VI. На берегу


Ураган все еще свирепел, ветер не утихал. Положение плывущих в лодках было совсем незавидное. Каждую минуту им грозила судьба "Калипсо"; нужны были навыки в плавании и вся энергия экипажа, состоявшего почти исключительно из старых морских волков, чтобы избежать гибели. В шлюпке с капитаном были его жена, дочь, боцман Лайонс, повар Поллюкс и только три матроса. Этого было достаточно, однако, чтобы держаться плоской лодке в уровень с поверхностью воды. Капитан лично правил рулем. Миссис Геней и Мод сидели сбоку. Другие работали веслами, за исключением Поллюкса, занимавшегося вычерпыванием воды из лодки.

Нед вел маленькое судно, на которое сели еще десять человек. Только на нем имелись съестные припасы на пять-шесть дней -- и только оно приспособлено было к тому испытанию, которому подверглось. Если бы капитан повиновался только желаниям своего сердца, то он, наверное, поместил бы в эту лодку свою жену и дочь, но шлюпка, по обычаю, должна была достаться ему, и поэтому он взял их обеих с собой.

У Гарри Честера в лодке были плотник Зигриф и пять матросов.

Согласно распоряжению капитана все должны были направиться к виднеющемуся на востоке мысу, и все устремились туда. Но не всякое желание исполняется; хотеть и сделать -- не совсем одно и то же. В таком бурном море и на таких легких суденышках можно было довольствоваться уже тем, что держишься на поверхности, хоть и не плывешь в нужном направлении. Тем не менее энергия, приложенная к исполнению приказа капитана, возымела свое действие. Доказательством могло служить то, что после часа усилий Гарри все также находился на расстоянии мили от капитанской шлюпки, а Нед, вероятно, подчинившийся приказу, уклонился далеко на юг и совсем исчез из виду.

Возможности пристать к берегу не было. Сильным течением лодки отбрасывало от земли, несмотря на все усилия гребцов. И этому обстоятельству они, может быть, обязаны спасением своей жизни, так как могучие волны непрерывно набегали на берег и, точно дикие звери, готовы были растерзать всякого, кого успеют захватить.

Люди, находящиеся в шлюпке капитана и в лодке Гарри, устали от борьбы с волнами и от беспрерывного вычерпывания воды. Мыс, который они видели сквозь туман на востоке, исчез, и они полагали, что обошли его, тем более, что наблюдалась также перемена картины на море. Волны стали бить не так сильно, ветер заметно стихал, и с левого борта не видно было пенистых волн у рифов.

Вскоре обе лодки приблизились друг к другу настолько, что можно было разобрать, наконец, голоса с них, и поэтому усилилось тяжелое чувство от исчезновения лодки, на которой находился Нед с товарищами.

Капитан приказал грести прямо к северу, уверенный, что там находится суша. Скоро его надежда оправдалась. Через четыре часа перед пловцами вырисовался какой-то плоский берег. Перед ним, занимая огромное, словно вымершее пространство, росли водоросли.

Эти своеобразные морские растения, стебли которых едва достигают трех дюймов в диаметре, произрастают так густо, что образуют скрепленные мели, рифы, дремучие леса в некотором роде, не пропускающие не только суда, но и морские волны.

Прибыв на это место, лодки оказались в еще более сложном положении, чем раньше. Это спокойное гладкое море было не лучше, чем бешеные шквалы открытого океана. Вопрос, удастся ли пробраться на берег сквозь это препятствие, беспокоил всех сидящих в лодках. Зигриф, уже бывавший в этой части моря, разрешил трудный вопрос быстро и неожиданно для всех. Зная уже, что водоросли способны выдержать тяжесть человеческого тела и что благодаря своей густоте часто образуют настоящие большие мосты, он вышел из лодки и зашагал по поверхности воды, словно по тротуару. Странное это было зрелище: старый плотник прогуливался по колено в воде над морской пучиной. Можно было подумать, что он шагает прямо по морю.

Капитан и Гарри не мешали ему упражняться в этом, убежденные, что он что-то придумывает. Зигриф действительно намеревался использовать эти своеобразные рифы. Он искал тропинку -- канал, по которому лодки могли бы дойти до берега.

И такой канал действительно скоро нашелся. Морскими приливами и отливами образуются подобные водные пути, один из которых и оказал услугу заброшенным сюда пловцам. Зигриф, вернувшись на лодку, указал Гарри, в каком направлении он должен плыть, а шлюпка должна была следовать за ним. Скоро обе лодки поплыли по достаточно широкому каналу. Гребцы усиленно работали веслами; минут через двадцать обе лодки миновали леса водорослей и ощутили под собой песок.

Потерпевшие кораблекрушение думали сначала, что они находятся на Огненной Земле, но скоро убедились, что пристали к острову -- он был около тысячи ярдов в диаметре и выступал над уровнем моря на два ярда. На острове не было деревьев, но зато он весь был покрыт болотными растениями, между которыми господствующее место занимал так называемый туссак.

Впрочем, они пока не задумывались над изучением растительности острова. После постройки временного лагеря, первым делом капитан и Гарри взобрались на холм повыше и посмотрели оттуда, не видно ли отбившейся от них лодки Неда. Но сколько они ни смотрели во всех направлениях, дождавшись, когда горизонт освободился от облаков, они не заметили ничего похожего на лодку. На западе и на севере виднелись те же валы, которых так счастливо избежали лодка и шлюпка и которые за свой белесоватый цвет получили название "млечного пути".

Скоро солнце исчезло за горизонтом, и сразу же наступила ночь. Капитан с нетерпением ждал полной темноты, надеясь заметить сигнальный огонь исчезнувшей лодки. Но надежда его обманула.

Возвратясь в свой лагерь, они нашли там какое-то подобие жилища: матросы сделали палатку из материи, укрепив ее на четырех веслах; в одной из них с тоской их ждали жена и дочь капитана. Почти в потемках потерпевшие кораблекрушение приготовили ужин из части съестных припасов, которые успели захватить с собой и которые были сильно испорчены морской водой.

Затем все, страшно утомленные, легли спать на песке, и бессонница их не мучила; через пару минут все уснули. Бодрствовали, стоя на часах до полуночи, только капитан и Зигриф, а затем они должны были разбудить Гарри.

Ничего не случилось в эту первую ночь, проведенную на острове Огненной Земли. Взошедшее солнце застало путешественников бодрыми и с хорошим аппетитом для завтрака.

Но, к несчастью, у них было очень мало провизии, если иметь в виду число ртов, требовавших еды. Ужин накануне значительно уменьшил количество припасов, состоявших из бочки сухарей, размокших в воде, куска копченого мяса, мешка кофе, фунта чаю и головки сахару. Что касается необходимых хозяйственных принадлежностей, то у них была печь, котел и кофейник.

Прежде всего возник вопрос, как развести огонь. Как доставать горючий материал на этом острове, лишенном деревьев, где вся растительность как бы смочена водой, где сама почва представляет собой род мокрой губки? Спички и огниво были у всех курильщиков, недоставало только дерева или угля.

-- Нужно будет бросить этот островок и отправиться на материк, который виднеется на севере, -- сказал капитан, убедившись, что горючий материал совершенно отсутствует. -- Посмотрите, Зигриф, -- прибавил он, передавая плотнику подзорную трубу, -- там холмы усеяны деревьями до половины косогора.

-- Это правда, -- сказал Зигриф. -- Но не лучше ли все-таки оставаться нам здесь, так как там мы подвергаемся большому риску...

-- Я не понимаю вас, -- ответил капитан, беря плотника за руку и отводя его от дам и матросов. -- О каком риске вы говорите?

-- О большом, капитан. Если я не ошибаюсь, это та часть Огненной Земли, на которой обитает племя эйликолепов, и нет хуже этих дикарей, людоедов по необходимости, так как они лишены всего и страшно жадны. Лет шесть тому назад они съели до единого человека всех, бывших на китоловном судне, потерпевшем здесь крушение. Я не скажу, что белые вели себя безупречно: печально это сознавать, но немало и между белыми людей, стоящих не более любого дикаря. Но не мы же должны расплачиваться за их вину, мы, которые ни в чем не повинны... Я думаю, что, как только мы покажемся на материке, нам недолго придется ждать визита дикарей.

-- Но разве мы здесь в безопасности от них? -- спросил капитан.

-- Наверное, до тех пор, по крайней мере, пока ветер дует с юга, а здесь это его постоянное направление, кажется... Отсюда до материка будет пять-шесть миль, а это такое расстояние, которое туземцы неохотно проплывают на своих лодках. Чтобы решиться на это, им нужна особая приманка. До той поры, пока они не знают о нашем присутствии здесь, незачем думать о них...

-- Прекрасно, но что, если они обнаружат нас здесь? -- прошептал капитан, печальный взгляд которого остановился на жене и дочери, занимавшихся своим утренним туалетом. -- А мой бедный Нед и наши товарищи, о которых мы теперь ничего не знаем... Они, может быть, и пристали к этому несчастному берегу!..

-- Обдумаем этот вопрос, когда убедимся, что это так, а пока лучше я займусь добыванием горючего материала для Поллюкса, который возится сейчас с кофейником.

Сказав это, Зигриф удалился в трясину, из которой торчали водоросли, и скоро исчез с глаз капитана среди кустов с толстыми жирными листьями. Прошло короткое время, и Зигриф вернулся торжествующий, неся с собой какой-то куст, похожий на вереск.

-- Что вы несете? -- спросил Поллюкс. -- Вы думаете, что эти зеленые и мокрые ветки дадут мне огонь?

-- Это, напротив, как раз то, что вам нужно, -- ответил старый моряк. -- Подождите немного, прежде чем роптать, а вот лучше захватите с собой двух-трех человек, да соберите побольше такого вереска. В нем, как видите, недостатка тут нет.

Поллюкс и несколько матросов взялись за это дело и скоро вернулись с целыми охапками растения. Зигриф разложил все принесенное на песке и стал выбирать сучковатые ветки, которые растирал руками, превращая их в волокна, напоминающие пеньку. Эти волокна он свертывал и делал из них своего рода птичье гнездо; затем высекал огонь, зажигал кусок трута и вставлял в это гнездо. Поднимая затем это сооружение на воздух, чтобы на него подул ветер, Зигриф быстро тряс его, пока не показывалось пламя.

Оставалось только сложить костер из этих гнезд, свернутых одним и тем же способом. Несмотря на то, что растение было мокрое, костер горел с треском. Увидев этот неожиданный огонь, Поллюкс так обрадовался, что даже заплясал на песке. Он нарезал затем куски копченой говядины и поместил их в своей печке, посушил сухари, ставшие, наконец, съедобными, вскипятил воду для чая. В течение одного часа все было готово, и потерпевшие крушение уселись все вместе за трапезу на песке.

Зигриф объяснял во время еды свойства растения, которое, к счастью, нашел. Оно очень распространено на Фолклендских островах и на Огненной Земле и известно под названием камедного куста из-за того, что в большом количестве содержит клейкий сок. Туземцы называют этот сок бом и пользуются им при лечении всякого рода ран и ушибов. Самое же драгоценное свойство этого растения заключается в том, что оно горит даже мокрое и зеленое, то есть в таком виде, в каком Зигриф его нашел.

Особенно дорого это качество в местностях, где дождь льет пять дней из шести.

На Фолклендских островах, где нет деревьев, туземцы жарят мясо обычно на костях животных, с которых срывают мясо, а кости размещают над пламенем этого растения.

Едва только завтрак был закончен, как внезапно раздался продолжительный гул, резкий и сильный. Это сразу обеспокоило не успевших еще отдохнуть как следует несчастных моряков. Этот гул доносился из маленькой бухты, находившейся недалеко от места, где были оставлены лодки, отделенной от него высокой скалой. Очевидно, дикари воспользовались этим прикрытием, чтобы напасть неожиданно. Гарри, капитан и матросы быстро вскочили на ноги. Все схватились за оружие, чтобы встретить врагов.


## VII. Первое сражение


Один только Зигриф не двинулся с места и хихикал...

-- Посмотрите-ка на врагов, грозящих нам, -- сказал он Гарри, -- мисс Мод и миссис Геней тоже могли встретить их; ручаюсь вам, они совсем не страшны.

Однако крики были совсем не гармоничны. Теперь это уже был настоящий концерт из криков, очень похожий на шум, который могли бы, например, поднять несколько дюжин ослов вместе. Но любопытство даже у дам было сильнее страха, и они захотели сопровождать капитана и Гарри, направившихся к маленькой бухте. Едва только они обошли скалу, скрывавшую туземцев, как увидели нечто странное и даже забавное. На длинной полосе песка сидели одна за другой, в полном порядке, как на параде, двести или триста птиц очень крупных размеров. У них были очень короткие ножки, так что казалось, будто они сидят на маленьком вертлявом хвосте, большое брюхо, выдававшееся вперед, и маленькая голова на длинной шее. Все они смотрели в одну сторону, как школьники народного училища, ожидающие инспектора, и, в минуту покоя, изображали собой точно само приличие и воспитанность. Но внезапно, по поданному одной из них знаку, все сразу поднимали головы и издавали пронзительный крик. Много других таких же птиц бродили на месте, усеянном водорослями, ныряли в воду, добывая ракушек, свою обычную пищу.

Эти птицы, названные Зигрифом болтунами, были пингвины, как это сразу определил капитан. Некоторые из них удалялись в эту минуту в чащу водорослей и не прыгали при этом, как большинство птиц вообще, и не ходили, не шагали, как утки или куры, а пользовались своими зачаточными крылышками, как передними ногами, так что их движение похоже было на движение четвероногих животных.

-- Они строят свои гнезда в чаще этих растений? -- спросила миссис Геней.

-- Конечно, сударыня, -- ответил Зигриф, дотрагиваясь до пряди своих седых волос, торчавшей у него из-под колпака, -- досадно, что мы раньше об этом не подумали: мы набрали бы свежих яиц к завтраку.

-- К обеду во всяком случае они у нас будут, -- сказал Гарри, как всякий мальчишка, неравнодушный к охоте за птичьими гнездами.

-- Да, это прекрасная мысль, -- заметила Мод на это, -- пойдемте поищем яйца.

Миссис Геней одобрила этот план и пошла вместе с Гарри и дочерью к тому месту, откуда удалились пингвины. Зигриф не сказал ни слова, но, повернувшись, отправился в лагерь. Через несколько минут он вернулся к охотникам за яйцами, неся в руках весло и багор.

-- На что вам понадобились эти инструменты? Не надеетесь ли вы найти лодку в глубине залива и предложить нам морскую прогулку? -- спросила Мод, смеясь.

-- Совсем нет, мисс, -- скромно ответил старый плотник. -- Но увидим еще. Может быть, кто-нибудь из тех, что смеются теперь надо мной, будет очень жалеть, что багор не попал в его руки...

Этими словами Зигриф метил в Гарри. Зная, что старый волк любит разыгрывать окружающих, никто не давал себе труда угадать действительный смысл его замечания насчет багра и весла.

Дамам стоило много усилий пройти пространство, усеянное водорослями; они старались освободиться от всего, что мешало их движению. Достигнув, наконец, места где не было болотной растительности, они оказались перед площадкой из сухого песка, граничившей со скалами, на которой находилась целая стая пингвинов. Песок был усеян тысячами гнезд, если так можно вообще назвать обыкновенные ямы в земле.

Яиц там не было, но во многих ямах виднелось по одной маленькой птичке, -- только одной, так как эта птичья порода несет только одно яйцо, -- усевшейся на заднюю часть своего тела и терпеливо ждущей возвращения матери. Эти молодые, еще не оперившиеся пингвины бывают очень жирными и мясистыми, что объясняется их прожорливостью. Странная манера у пингвина-мамаши кормить своего детеныша. Такое кормление происходило в то время в разных гнездах, и ничем не занятые охотники остановились понаблюдать любопытную сцену.

Кормилица возвращалась с моря с утробой, переполненной рыбой и ракушками. Появившись у гнезда, она садилась на маленький пригорок и вытягивала шею и голову, делая движения, как будто ее давили спазмы, и издавая странные крики, похожие то на рев, то на гортанные звуки. Она напоминала в это время уличного оратора в Лондоне, стремящегося всеми силами убедить в чем-нибудь окружающую толпу. Молодой пингвин продолжал, однако, сидеть в своей яме, ожидая неизбежного результата этого шума и этой работы шеей. Через одну-две минуты мать, опустив голову, широко открывала клюв. Тогда детеныш вставлял свою голову в эту зияющую бездну, находил там рыбу или ракушку, которые немедленно глотал, и вновь ждал. Мать повторяла прежние спазматические движения и прежние крики, повторяла до тех пор, пока детеныш не освободит ее от всего содержимого в ее мешке. Затем она удалялась к морю для нового наполнения утробы.

Сцена эта была до такой степени смешна, что Мод и Гарри готовы были оставаться там еще и еще, следя за всеми подробностями кормления: но Зигриф напомнил им о деле.

-- Тут ни одного яйца! -- сказал он тоном искренней досады. -- Позднее для этого время года, но мы не должны возвращаться с пустыми руками. Хорошо приготовленное жаркое из пингвина -- это блюдо, которым нельзя пренебрегать. Правда, мясо старого пингвина чересчур жесткое и пахнет рыбой, но зато молодой пингвин -- это уже кое-что иное. Постараемся же принести их дюжину или две.

Проговорив это, он хотел схватить находившегося в ближайшем гнезде молодого пингвина. Мод и Гарри шли за ним, а миссис Геней подставила фартук, чтобы набирать в него добычу. Но едва только Зигриф ступил в гнездо -- это священное птичье место, очевидно, -- как сбежались штук двадцать рассвирепевших пингвинов и бросились на охотников, поднимая неистовый крик и щелкая клювами. Храбрость дам быстро улетучилась. Миссис Геней и Мод сейчас же бежали, оставив мужчин сражаться с представителями птичьего царства.

Зигриф передал свое весло Гарри, а себе оставил багор. Оба напали на сбежавшихся пингвинов. Это было настоящее сражение. Пингвины показали себя стойкими и мало чувствительными к побоям, благодаря твердому черепу и густому оперению, но все же вынуждены были бежать с поля сражения.

Но и с молодыми пингвинами пришлось выдержать борьбу. Они не только кричали и шипели, как гуси, но и кусали руки, протягивавшиеся за ними. Все же охотникам удалось добыть десятка полтора, и не прошло получаса, как Поллюкс уже поджаривал их, готовя изысканное блюдо.

-- Кто желал бы теперь поесть спаржи? -- спросил Зигриф. -- Такая зелень не будет лишней к сегодняшнему обеду.

Все удивились этому странному вопросу, зная, что спаржи найдется в этой болотной местности еще меньше, чем всякого другого растения.

Однако Зигриф не смутился. Он собрал пару сотен стеблей каких-то водорослей и показал ту часть растения, которая была действительно съедобна и имела нежный цвет и отчасти сам вкус спаржи. Вареные молодые побеги этого растения были такими же вкусными и мягкими, как цветная капуста.

Во время этих приготовлений капитан старательно исследовал остров, полагая, что он необитаем, и был поражен богатством фауны у морского берега; остальная же часть острова была действительно пустынна. Вблизи водорослей на берегу было много жизни: плавали бесчисленные стаи рыб, на отмелях видны были целые стада морских свиней, различные птицы носились в воздухе тучами, закрывая солнце. Здесь были чайки, буревестники, бакланы, лебеди и множество хищников, встречающихся в Андах, продолжение которых составляет Огненная Земля, а именно: соколы, орлы, ястребы и хоты -- коршуны, которые водятся в Чили. Одни спокойно ловили рыбу или качались на волнах, другие стрелой набрасывались на намеченную ими рыбу и хватали ее так быстро, что пена волны не успевала стечь с них, когда они оказывались уже высоко в воздухе. Нередко к несшемуся в небо хищнику с добычей в клюве подлетал другой, более сильный, так что тот вынужден был выпустить ее из клюва, но прежде чем она долетала до водной стихии, появлялся третий хищник, жертвой которого она становилась.

Такая же бурная жизнь проходила в самой воде, между стеблями и листьями водорослей. Там засели целые легионы охотников и легионы пожираемых -- не только по числу, но и по разнообразию видов. Листья большой морской водоросли -- кельпа, за исключением находящихся на поверхности воды, усеяны кораллами, придающими им совершенно белый цвет и объясняющими частью удивительную крепость водорослей. В жилках, напоминающих паутину по своей тонкости, живут полипы и другие, более сложные существа. На малейшей веточке помещаются ракушки и моллюски, целые кисти различных раковин висят на всех частях водоросли. Один только вырванный и встряхнутый стебель его уносит с места целый мир второстепенных живых существ. Эти большие подводные леса в южном полушарии могут сравниться по богатству скрывающейся в них жизни только с тропическими настоящими лесами. Впрочем, полное уничтожение тропического леса даже на значительном пространстве едва ли причинит такой громадный урон среди живых существ, как уничтожение одной только квадратной мили морской заросли.

Но то, что видно было во время прилива, было ничто в сравнении с тем, что выступало в отлив. Виднелись длинные черные пятна вдоль скал, образовавшиеся тысячами расположившихся там тюленей. Их было там столько, что издали они казались колоссальной массой студня, дрожавшего на солнечном свете.

-- Было бы из чего изготовить меха для всех нью-йоркских дам, -- заметил Зигриф, -- и было бы чем обогатить нас всех. Но горе, что нет судна, на котором мы могли бы поместить тюленьи шкуры, чтобы превратить их потом в золото...

Так как никто не поддерживал его в этом сожалении, то он перешел к другим размышлениям:

-- Эти животные обращают на нас столько же внимания, сколько на кусты у береговой полосы. Совсем как пингвины утром сегодня. Нужно было дотронуться до их выводков для того, чтобы удостоиться внимания с их стороны. Надо полагать, что туземцы никогда не приходят на этот островок, так как животные не были бы такими спокойными.

Молчание всех присутствующих ободрило старого столяра и он продолжал свою речь:

-- Если мы останемся на этой стороне холма, то нет опасности, что проклятые каннибалы заметят дым от нашего огня. Мы здесь найдем, я надеюсь, несколько ям, которые можно будет превратить в наш постоянный домашний очаг, так как теперь уже очевидно, что здесь можно добывать все необходимое для существования: ловить рыбу, птиц и собирать ракушки вокруг нас. Мы попали в сравнительно хорошее место. Могло ведь быть хуже, и нам остается пока ждать появления какого-нибудь корабля, который захватит нас с собой. Пока же займемся собиранием тюленьих шкур в достаточном количестве.

Капитан Геней дал столяру высказаться до конца и начал говорить сам.

-- Вы забыли об одном только обстоятельстве, дорогой Зигриф, -- о том, что наша лодка с одиннадцатью членами экипажа, считая в том числе и моего сына, не с нами и что они попали, пожалуй, на берег материка. Это надежда, которую мы можем питать насчет их судьбы. Разве вы хотите, чтобы мы оставались на этом острове и не предпринимали усилий найти их и оказать им помощь, если они в опасности?

-- Совсем нет, капитан, -- ответил достойный моряк, несколько сконфуженный. -- Но ведь с нами миссис Геней и мисс Мод, -- прибавил он через минуту.

-- Моя жена и моя дочь готовы делить с нами опасности и отправиться на помощь исчезнувшей лодке.

Старый Зигриф замолчал и за весь день ни одного слова не произнес. Но вечером, взяв подзорную трубу капитана, один отправился на холм и долго рассматривал берега материка, точно ища там уже знакомое ему убежище.


## VIII. Лавина


Солнце взошло на другое утро во всем своем блеске, что очень редко бывает на Огненной Земле, вечно окутанной густым морским туманом. Все были довольны распоряжением капитана отправиться в путь немедленно после завтрака. Они, по-видимому, за ночь поразмыслили, что действительно необходимо идти на поиски пропавшей лодки, на которой было почти все оружие и принадлежности для приготовления пищи, имевшиеся на "Калипсо". Даже Зигриф не противоречил. Он только сказал капитану, отозвав его в сторону:

-- Никто не может порицать вас, капитан, за то, что вы решились отправиться на поиски лейтенанта и наших товарищей-матросов. Но не лучше ли будет выбрать путь, на котором имелись бы шансы на успех?

-- Сомнения в этом нет, -- ответил капитан. -- Если у вас есть свой план на этот счет, Зигриф, то выскажите мне его откровенно.

-- Хорошо, капитан. Тридцать лет уже я плаваю в этой полосе моря и знаю ее, я надеюсь. Вчера вечером, перед самым закатом солнца, я пошел на холм с подзорной трубой, которую вы мне дали, и знаете ли, что я увидел на северо-востоке? Гору, с которой знаком издавна, с ее снежной верхушкой, господствующей над всеми возвышенностями вокруг, гору, называемую Сармиенто.

-- Возможно ли это? -- воскликнул капитан, пораженный известием. -- Сармиенто? Но тогда мы находимся, значит, куда южнее, чем предполагали. Этот наш островок лежит, значит, в так называемом Заливе Отчаяния.

-- Именно у самого его устья, капитан, если я не ошибаюсь, а я уверен, что не ошибаюсь. Но ведь это уже кое-что, -- знать приблизительно, где находишься. Для поисков же исчезнувшей лодки мы едва ли попали бы еще в более подходящий пункт, чем этот, оставляя в стороне, конечно, мысль о встрече лодки с туземцами.

-- Почему вы так думаете? -- спросил капитан.

-- Потому что этот так называемый залив совсем не залив на самом деле, а водное ущелье, узкий пролив, хорошо известный китоловным судам, на которых я его два раза проплывал, и сообщающийся с большим проливом Дарвина, ведущим прямо в канал Бигль.

-- Вы уверены, что это так? -- спросил с оживлением капитан, хватая за руку старого плотника. -- На всех картах Залив Отчаяния отмечен как морское пространство, не имеющее свободного выхода.

-- Карты ошибаются, капитан, верьте старому матросу, хорошо знающему, о чем он говорит. Вы думаете, может быть, что составители карт часто бывали здесь? Они предоставляют эту заботу китоловным судам и охотникам на тюленя, часто скрывающим пути, которые открыли.

-- Это правда, и если все действительно так, то нам нужно отправиться прямо на восток, в направлении к проливу Бигль, затем повернуть в сторону Бухты Успеха в проливе Лемера. Мы найдем там китоловные суда, так как это обычная их стоянка, и в состоянии будем исследовать всю береговую линию в поисках пропавшей лодки.

-- Совершенно верно, капитан. И в этом заключается мой план.

-- Если ваше мнение вполне обосновано, то куда лучше следовать ему, чем отправиться на север, к Магелланову проливу!

-- В тысячу раз лучше! Чтобы попасть в Магелланов пролив, мы должны были вернуться опять в открытое море, вновь пройти "млечный путь" с его рифами, не говоря уже о том, что мы могли бы встретиться с такими препятствиями, как течения. Отправившись на восток, мы воспользуемся ветром, а также морским приливом и ни на одну минуту не потеряем берега из вида. Наше плавание будет такое же легкое, как по реке... Лишь бы только эти черти туземцы оставили нас в покое. Кроме того, пинка исчезла с наших глаз на юге; ее приходится искать в направлении отсюда к востоку, где она могла достигнуть берега скорее, чем на севере, и я знаю, капитан, что именно это томит вашу душу больше всего, хотя вы и не говорите об этом.

-- Вы правы, Зигриф, сто раз правы. Нужно отправиться в направлении, которое вы указываете, и сейчас же, если точны ваши замечания. Впрочем, я немедленно это проверю, взобравшись на маленький пригорок. Гарри Честер, вы идете со мной?

-- Почему бы не идти и нам? -- спросила миссис Геней, имея в виду себя и дочь.

Бедная женщина испытывала непреодолимое желание находиться около своего мужа и не расставаться с ним даже на несколько часов. Она и сама, может быть, в глубине души питала надежду заметить вдали где-нибудь отставшую пинку, взобравшись на высокий холм на островке.

-- Да, да, папа, возьми нас с собой! -- умоляла мисс Мод, в свою очередь.

Капитан соображал, не слишком ли тяжело будет для дам дойти до верхушки холма, но в это время Зигриф, с обычной у него независимостью, вмешался в дело.

-- Капитан может разрешить дамам сопровождать его. Четырехлетний ребенок доберется без особого утомления до вершины.

Услышав это уверение, миссис Геней и ее дочь присоединились к экспедиции. Большинство матросов также захотели участвовать в ней, и так как не было надобности оставлять их одних на берегу, капитан согласился, чтобы пошли с ним и они. Только повар Поллюкс заявил, что ему и здесь очень хорошо и что он решительно не желает сломать себе ногу, карабкаясь на гору.

-- Я подожду вас здесь, -- сказал он с улыбкой, показав свои белые зубы на черном как смоль лице, -- и когда вы вернетесь, застанете готовый обед.

Это было самое ленивое существо в мире. Ему больше ничего не нужно было, лишь бы оставаться возле своей печки.

Восхождение на гору было вначале очень легкое и вполне подтверждало слова Зигрифа. Членам экспедиции приходилось только отстранять от себя пучки водорослей, чтобы свободно двигаться. Иногда их ноги погружались в болотистую почву, но только в этом и заключалось все затруднение. По мере того как они поднимались, трава сменяла водоросли, почва становилась суше, а потом все стали замечать животных, которых издали приняли за зайцев, тогда как это были пингвины, сновавшие сюда-туда и на своих лапках, и на крыльях. При воспоминании о вчерашней борьбе с ними взбиравшимся на гору приходила мысль о возможном нападении со стороны этих странных существ, но пингвинам, очевидно, достаточно было данного им урока, и они стремительно удалялись, завидев людей.

Показывались и другие птицы по мере подъема на гору, среди них -- птица, похожая на буревестника, ростом с обыкновенного домашнего голубя с густо-синим, напоминающим аспидную доску оперением. Он кладет яйца не в песке, как пингвины, а в ущельях скал. Туземцы ловят их способом, напоминающим охоту на американского хорька. Они держат для этого сов, проникающих в гнезда буревестников. Завидев сову, буревестник старается быстро выпроводить незваную гостью, но тут охотник подстерегает хозяина гнезда, чтобы живо свернуть ему голову.

Скоро, однако же, все тяжелее становилось подниматься по горному склону, и гора уже мало похожа была на то, как Зигриф ее охарактеризовал. Дамы едва двигались; приходилось то поддерживать их, то переносить с холма на холм.

Овраг, тянувшийся с самой вершины горы, был особенно богат такими гладкими и скользкими местами, что почти невозможно было взбираться по ним. Можно было подумать, что целые тысячи школьников годами шлифовали, скользя, эти рытвины. Кто-то высказался, что это, вероятно, дело пингвинов, но Зигриф не согласился с этим мнением и заметил, что скорее тюлени могли сделать такой скат.

-- Нельзя представить себе, на какую высоту эти животные взбираются, несмотря на всю их неповоротливость, -- сказал он по этому поводу. -- Для них величайшее удовольствие найти гору у морского берега, на которой они собираются погреться на солнце. Я буду удивлен, если мы не найдем на самой верхушке горы с полдюжины этих молодцов на траве.

Оказалось, что они легки на помине. Едва только Зигриф произнес последние слова, как тюлень, разбуженный, по-видимому, человеческими голосами, выставил свою голову на гребне оврага. Заметив людей, он издал крик, сейчас же повторенный его сородичами.

-- Стойте, а еще лучше уйдите в сторону, и ждите, пока я исследую верх оврага! -- закричал Зигриф, внезапно испугавшись.

Все машинально исполнили приказание, а столяр, хватаясь за пучки растений, попадавшиеся ему под руку, взлез на самый верх. Гарри Честер охотно пошел бы за ним и опередил бы его, если бы как раз в эту минуту он не помогал миссис Геней добраться до куста, за которым она вместе с дочерью присела, чтобы отдохнуть.

Как только Зигриф достиг вершины горы, странная картина бросилась ему в глаза. Вся площадь этой горной вершины, пространством в добрых сто ар, была покрыта тюленями, лежавшими близко друг к другу, как сардинки в жестяной коробке. В тот же миг тюлени, испуганные появлением человека или уже предупрежденные криком их часового, бросились к оврагу -- обычной их дороге при возвращении к морю.

-- Гром и землетрясение! -- воскликнул старый столяр. -- Внимание! Там, внизу!.. Уходите в кусты! -- закричал он своим товарищам.

Зигриф испугался недаром. Настоящая лавина живого и липкого мяса ринулась в обрыв; живой вихрь как бы очищал обрыв от всего, что могло стоять на пути спускавшихся по нему. Тюлени бросились по склону с открытыми пастями, показывая двойной ряд острых зубов, хрипя и воя, как бешеные псы. Страшная это была картина, способная смутить самого стойкого человека. Какую силу противопоставить этому живому потоку?

К счастью для наших друзей, они успели вовремя найти убежище сбоку оврага, за кустами. К счастью их было и то, что они имели дело с тюленями, а не со свирепыми морскими львами. Бедные животные сами были объяты страхом, а не злостью; они спешили добраться только до моря, их спасительного убежища. Через пару минут вся лавина оказалась на берегу.

Тревога была внезапна и кончилась так же неожиданно, как и наступила. Когда последний тюлень исчез, сидевшая за кустами компания хохотала над своим недавним страхом. Понемногу путники выбрались из своего убежища, стали опять подниматься на вершину горы и скоро достигли ее.

Далеко на северо-востоке виднелась высокая снежная гора конической формы, возвышавшаяся над соседними горами, ясно обрисовывающаяся в небесной синеве. Капитан Геней исследовал ее в подзорную трубу с особенным вниманием, затем вернулся к своим, и сказал, обращаясь главным образом к Зигрифу:

-- Это наверняка Сармиенто, так его изображают на всех картах. Нет никакого сомнения в этом. А вот там, подальше, Гора Дарвина, несколько изрезанная в основании. Ее также легко узнать. Друзья мои, Зигриф оказал нам большую услугу, указав нам этот пункт. Мы знаем теперь, где находимся, и нам остается только использовать те указания, которые сделал нам достойнейший мастер-столяр.

Зигриф, безгранично польщенный этим публичным признанием его географической осведомленности, покраснел, как молодая девушка, желающая скрыть свое смущение. Подзорная труба переходила из рук в руки; каждый вдоволь рассматривал Сармиенто и ту гористую гряду, над которой он возвышался. Отдохнув затем, вся компания спустилась к месту своего лагеря, гораздо скорее, чем поднималась оттуда.


## IX. Туземцы


Приготовления к отплытию были недолгие: разместили в двух лодках добытые съестные припасы -- маленьких пингвинов и спаржу из водорослей, взяли с собой палатку и имевшиеся инструменты, потом каждый занял свое прежнее место, и направились в открытое море, чтобы обойти вокруг острова и перебраться в залив. Лодка Гарри плыла первой.

Волны, к счастью, были невысокие, ветер дул благоприятный, так что можно было исполнять самую трудную часть дела. Путники и использовали паруса на обеих лодках, минут через тридцать были уже у северного берега острова, в тихих водах залива, названного так по ошибке, и сейчас же поплыли на восток, в сторону материка.

Плавание продолжалось уже около часа, как вдруг капитан, державший все время подзорную трубу перед собой, крикнул Гарри Честеру:

-- От берега отчаливает какая-то лодка и направляется к нам!

Гарри немедленно уменьшил силу парусов и, работая веслами, скоро оказался бок о бок со шлюпкой капитана. Между тем Зигриф, которому капитан передал подзорную трубу, внимательно, в свою очередь, рассматривал приближавшихся с береговой стороны.

-- Это туземная пирога, и в ней, вероятно, туземцы, -- сказал он после долгого молчания.

Тон этих слов был такой спокойный, что никто не заподозрил опасности. Капитан распорядился взяться за весла. Пирога, направляясь с севера залива, приближалась, явно с намерением встретиться с ними. Избегнуть встречи с ней было невозможно.

Через несколько минут пирога находилась уже так близко, что были слышны голоса, раздававшиеся с нее. Можно было увидеть, что в ней находятся три женщины с детьми и семеро мужчин. Это обстоятельство капитан объяснил, естественно, как признак миролюбия со стороны туземцев, что и подтвердилось вскоре, когда два человека на пироге встали и, махая какой-то рухлядью, выкрикивали нечто вроде: "Го зеи! Го зеи!"

-- Это их манера предлагать пообщаться с ними, -- объяснил Зигриф.

-- Прекрасно, -- ответил капитан. -- Пусть они приближаются.

По его приказу все весла поднялись, и пирога приблизилась, остановившись, однако, на почтительном расстоянии. Это была лишняя предосторожность со стороны туземцев Огненной Земли и совсем не лишняя по отношению к ним, как это показалось дамам на шлюпке после того, как они рассмотрели отталкивающие лица прибывших на пироге. Неимоверно грязные, отвратительного вида, с большущими головами, маленькими красными глазами и ртами до самых ушей -- они производили впечатление, способное привести в трепет. Одежда мужчин заключалась в том, что они были вымазаны смесью охры, мела и угля, разведенных в тюленьем жиру, да еще в куске кожи, наброшенном на плечи и завязанном на груди. Женщины, еще в большей степени отвратительные, если можно вообще быть уродливее этих мужчин, имели на себе какие-то юбки из перьев пингвинов. У одной из них был ребенок, который висел у нее за спиной в чем-то таком, что напоминало не то шарф, не то мешок. Много маленьких собачек, остроконечными мордами похожих на лисиц, дополняли груз пироги. Мужчины, женщины, дети неистово орали, собаки лаяли изо всех сил, так что раздавалась поистине адская какофония.

По просьбе капитана Зигриф, знавший несколько слов на языке туземцев, стал впереди других на шлюпке, как переводчик. Ему удалось несколько унять кричавших дикарей, и сейчас же завязались коммерческие отношения. Туземцы предлагали шкуры выдр и тюленей взамен нескольких мелочей, имевшихся у белых, например, пустой коробки от сардинок, старого ненужного ключа, пряжки от пояса и двух-трех металлических пуговиц. Они сначала были очень требовательны, уверенные, что все выгоды от этого обмена на их стороне, или что они превосходят белых по своей ловкости и тонкости соображения.

Обменяв все свои меха, они стали предлагать другие вещи: рыболовные сети и инструменты, и даже свое оружие. Зигриф поспешил взять копья, пращи и топоры из камня в обмен на несколько хлопчатобумажных платков.

При виде платков алчность туземцев разгорелась. Особенно воодушевились женщины, увидев возможность такого удачного, на их взгляд, обмена; они стали предлагать все, что было на них, даже дорогие для них украшения, колье из ракушек на шее. Одна из них предложила ребенка, висевшего у нее за спиной, за красный платочек, украшавший шею мисс Мод. Она показывала свое дитя со всех сторон, с головы до ног, с видом человека, знающего цену своему товару.

-- Чего хочет эта женщина? -- спросила миссис Геней, очень удивленная этой пантомимой.

-- Она отдает своего ребенка за шарфик мисс Мод, -- ответил Зигриф, не без некоторого беспокойства.

-- О, какая дрянная женщина! -- воскликнули обе дамы. -- Да это невозможно, господин Зигриф!

-- А между тем это вполне верно, и я уже не в первый раз присутствую на таком зрелище, -- ответил старый столяр. -- Это какие-то противоестественные матери, всегда готовые уступить своих детей за кусок любой ткани или за обрывочек ленты.

Этот случай вызвал негодование у моряков, и никто не хотел больше вступать в торг с туземцами. Капитан велел продолжать путь.

В эту минуту женщина, предлагавшая ребенка в обмен на шарфик, попыталась сорвать его с шеи мисс Мод. Она уже держала его в руке, но получила такой удар по этой самой руке, что мигом отпустила добычу. Это Гарри Честер угостил ее веслом.

Обманутая в своей надежде, ведьма взвыла, и все туземцы угрожающе закричали; к счастью, Зигриф успел обменять у них все оружие. Белые налегли на весла и скоро оказались вне пределов досягаемости.

-- Слава Богу, -- проговорил старый столяр со вздохом облегчения, -- что мы избавились от них, не прибегая к оружию! Один только выстрел вызвал бы против нас целый легион этих дьяволов.

-- Да, мы должны благодарить вас за то, что вы забрали у них оружие; не будь этого, мы не так легко отделались бы от них, -- заметил капитан.

-- Ну, вот еще! -- воскликнул Гарри Честер, слышавший разговор между капитаном и столяром и находящийся еще под впечатлением от зрелища, когда черная лапа урода тянулась к шее мисс Мод. -- Чего было бояться нам этих скотов! Числом нас не меньше, и мы лучше вооружены.

-- Да, господин Честер, -- ответил Зигриф, -- но после удара по голове камнем из пращи оружие уже не действует, так как голова разбита. Эти дьяволы, кроме того, забываются, когда они в гневе. Три человека пойдут тогда против сотни, которых они будут просто кусать. Это настоящие звери. Я видел туземца Огненной Земли, который один-одинешенек бросился на целый экипаж китоловного судна, несмотря на их револьверы и ружья. И ловкие они, как обезьяны, кроме этого. Они бросают в вас камень на расстоянии сотни ярдов точно так же, как самый умелый стрелок свою пулю. Их женщины стоят их самих. Я не считаю себя более трусливым, чем всякий другой человек, но уверяю вас, что охотнее пойду с кулаками против трех мужчин-европейцев, чем против одной старой бабы с Огненной Земли. Я гроша не дал бы за всего себя, если бы попал в такие руки!

Все рассмеялись при этом замечании бравого Зигрифа. Но он сам не смеялся и продолжал сосредоточенно посматривать вдаль, в сторону уплывшей пироги.

-- Так и есть! -- сказал он. -- Я не сомневался в этом!..

-- Что там? -- спросил капитан.

-- Они посылают дымовой сигнал своим товарищам, вот что. Эти дьяволы всегда так делают.

И действительно, позади пироги показалась струя дыма, поднимавшаяся вверх.

-- Так! -- повторил Зигриф. -- Вот и ответ... А вот еще одна струя дыма, и еще одна, -- прибавил он, указывая на столбы дыма, появлявшиеся последовательно на всем берегу, как семафоры по одной линии.

Все эти знаки сначала долго появлялись только на севере, а затем стали видны и на южном берегу пролива.

-- Скверное дело, -- сказал капитану столяр. -- Нас перехватывают с двух сторон, и на нас будут охотиться. С левой стороны находится так называемый "Сгоревший остров", а с правой -- остров Екатерины. На обоих живут эйликолепы. А вот там находится вход в пролив. Если бы нам удалось прийти туда раньше дикарей и оставить их позади...

Капитан направил подзорную трубу в сторону берега.

-- Они готовят свои лодки для отплытия в море, -- сказал он. -- По одной лодке появляется везде, где поднимается струя дыма. Есть две, пять, семь, одиннадцать, пятнадцать, семнадцать лодок... Еще две... Еще одна... Всего двадцать. Все направляются в пролив, образуя острый угол, так что они могут накинуться на нас все сразу, когда мы там будем.

-- Не лучше ли вернуться обратно? -- спросила миссис Геней, крайне обеспокоенная.

-- Это было бы бесполезно. Вот еще лодки, которые могут взять нас с тыла.

-- Поместили ли они, по крайней мере, в лодки своих жен и детей? -- спросил Зигриф.

-- Я их не вижу, -- ответил капитан.

-- Значит, война... война и смерть!..

Скоро треугольник из лодок сузился в ожидании встречи с американцами. Можно уже было увидеть мел, которым воины намазали тела, и перья, которыми украсили головы, а также бесчисленные копья, которые они захватили с собой; видно было, как они вставляли камни в свои пращи; слышались их птичьи крики и наконец стали хорошо видны свирепые лица, свидетельствовавшие о готовности броситься на добычу, которая не должна уйти от них.


## X. Катастрофа


Лодки туземцев, образуя справа и слева как бы стороны буквы V, явно старались поймать в своей середине шлюпку и лодку "Калипсо" прежде, чем они доплывут до канала. Матросы прилагали действительно сверхчеловеческие усилия, чтобы скорее добраться туда, но успеть было надежды мало. Дуновения встречного ветра или лишнего удара весла достаточно было для того, чтобы их немедленно постигла смерть или плен. Капитан Геней, со сдавленным сердцем в страхе за жену и дочь, не переставал ободрять гребцов:

-- Сильней, ребята! Мы доплывем! Налегайте, налегайте всеми силами!

Эти просьбы подгоняли гребцов; шлюпка и лодка буквально скользили по волнам; большинство преследовавших их туземцев явно отставали, но те, которые были на передних лодках, приближались ближе и ближе и уже готовились к немедленному нападению, размахивая своими копьями. Их дикие, неистовые крики, их угрожающие жесты, их лица, натертые мелом, как у клоунов в цирке, -- все это делало их похожими на демонов.

Как будто для того, чтобы измерить расстояние, еще отделяющее их от добычи, туземцы запустили в белых сперва дротиками, а потом и камнями, упавшими так близко от лодок, что стало понятно -- через несколько секунд пироги их догонят. Гарри Честер посчитал, что отпор нельзя откладывать, и приказал матросам дать залп из ружей.

Три туземца пали, однако вместо того, чтобы испугать преследователей, залп только воодушевил их. Целая туча дротиков и камней полетела в несчастных янки; один из матросов на шлюпке и два на лодке Гарри были задеты.

Но все-таки лодки приближались к каналу. Гарри находился на расстоянии одного или двух кабельтовых от него, как вдруг путь ему преградила большая пирога. Тут уж неизбежна была борьба на жизнь или смерть. Нужно было очистить себе дорогу к каналу.

Несколько взмахов весел -- и лодка Гарри оказалась бок о бок со шлюпкой. Крикнув, чтобы жена и дочь капитана легли на дно шлюпки, он живо договорился с капитаном двинуться вместе моментально на пирогу и постараться потопить ее. Вновь заряженные ружья лежали у ног гребцов. Дикари не понимали вначале, что происходит вокруг них, они полагали, что их противники хотят соединенными силами напасть на пирогу и готовились встретить их в последнюю минуту с должной дикарской неустрашимостью.

Между тем лодка Гарри и шлюпка на всей скорости наскочили на пирогу. Столкновение было такое сильное, что два туземца свалились в воду, но пирога не опрокинулась.

Дикари бросились на шлюпку и лодку, и нужно было применить револьверы и ружья. Упавшие в воду туземцы подплыли к шлюпке, уцепились за ее края и взобрались бы на нее, если бы их не отбили ружейными прикладами.

Путь к каналу наконец был свободен, и янки поспешили отправиться дальше в ту минуту, когда их настигли остальные лодки дикарей. Положение с той поры было уже менее опасным, так как дикари остались все же позади. Спасенье заключалось только в скорости хода. К довершению удачи, ветер переменился, едва шлюпка и лодка оказались в проливе. На парусах они быстро устремились вперед. Через несколько минут преследуемые были уже на большом расстоянии от туземцев. Скоро стали видны гребни морских волн и над ними стаи хищных птиц.

Нетрудно представить себе, с каким восторгом капитан смотрел на жену и дочь, избавленных от великой опасности.

Все считали себя счастливыми и поздравляли друг друга с тем, что так дешево отделались от грозивших бед. Раны, нанесенные матросам, были, к счастью, не тяжелые; ничто не указывало, чтобы туземцы хотели возобновить свою попытку нападения, так несчастливо кончившуюся для них.

Тем не менее капитан Геней находил, что не следует останавливаться даже на одну минуту и что необходимо продолжать путь вдоль по проливу.

Наступила ночь, и тогда нетрудно было убедиться, что туземцы подняли тревогу на обоих берегах. Очевидным доказательством этого были огни, светившиеся в разных местах, на определенном расстоянии друг от друга. Еще Магеллан триста лет тому назад заметил эту сигнализацию дикарей, и этим объясняется, может быть, само название Огненной Земли, которое он дал этим местам.

Как бы то ни было, но эти зловещие огни напоминали о непримиримой вражде, какую питают жители Огненной Земли к белым людям, вражде, к несчастью, обоснованной, небеспричинной.

-- Нам нужно заплыть так далеко, чтоб исчезли эти огни, -- убеждал капитан. -- Ночь скрывает нас, к счастью, и эти язычники не замечают нас, иначе они уже напали бы.

Темнота была действительно спасением для американцев. Ночь была безлунная, и небо было покрыто облаками; на расстоянии трехсот ярдов уже ничего не было видно. При любых других обстоятельствах было бы крайне неблагоразумно пускаться в плавание в этом мраке. Но сами огни, напоминавшие, что останавливаться не следует, указывали путь, по которому должны были плыть американцы, посредине канала. Лодки плыли как по широкой реке, освещенной огнями по обоим берегам.

Эта удача сопровождала их всю ночь. В одном месте канала, где были теснины и где их могли заметить с того или другого берега, беглецов скрывал густой туман. Так, продвигаясь всю ночь, на рассвете они доплыли незамеченными до пролива Дарвина.

Тут уже не было ни огней, ни столбов дыма, что позволяло думать, что заблудившиеся путешественники миновали земли племен эйликолепов. Капитан все еще не склоннен был, однако, пристать к берегу. Ветер дул благоприятный, и нужно было воспользоваться им до конца. Только после полудня и уже тогда, когда лодки вошли в северо-западный рукав пролива Бигль, капитан дал приказ пристать к южному берегу одной маленькой бухты.

Было около пяти часов. В глубине бухточки виднелась ниша в скале, которая могла служить спокойным местом стоянки для шлюпки и лодки; сама скала была окружена густыми деревьями.

На площадке перед скалой установили палатку и очаг. Можно было считать себя в этом убежище хорошо скрытыми от набегов дикарей, шлявшихся в окрестностях.

Горючего материала имелось тут сколько угодно. Все с большим удовольствием приступили к обеду, приготовленному Поллюксом, а потом наконец смогли отдохнуть после двадцатичетырехчасового непрерывного страшного утомления.

Сидя вокруг хорошего огня из сухого дерева, моряки рассматривали с восхищением пейзаж, расстилавшийся перед ними. Они смотрели вниз с высоты ста пятидесяти ярдов над уровнем моря, и эта картина показалась бы чудесной в любой стране, резко отличаясь от ландшафта Огненной Земли.

На первом месте была сама бухта, напоминавшая своими очертаниями лошадиную подкову и простиравшаяся на двести -- триста ярдов. Ее крутые берега были покрыты густым лесом, продолжавшимся также на соседних холмах и поднимавшимся с одного пригорка на другой на высоту от тысячи до полутора тысяч ярдов. Деревья, в большинстве своем высокие и величественные, принадлежали к трем видам деревьев, растущих на Огненной Земле. Одни из этих деревьев представляли собой разновидность бука, другие --березы, третьи -- дерева Винтера, недавно распространенного в Англии. У подошвы этих деревьев росли барбарис, фуксия и всевозможные папоротники.

Морской рукав перед самой бухтой имел около мили ширины, а берег в несколько сот ярдов высоты, крутой и обрывистый, изрезанный ущельями, тянулся амфитеатром к подошве горной снежной цепи. Наиболее величественной в ней была Гора Дарвина, окутанная вечным льдом. Между береговой вышкой и ледяной линией тянулся пояс из непроходимых лесов, местами прерывавшихся снежными холмами, доходившими до морского рукава.

В других местах снега таяли, образуя водные потоки, впадавшие каскадами в морской рукав. Два потока, соединяясь у одного оврага, у каменной перпендикулярной стены, выбрасывали целый столб белой пены, укрывавшей их точно туманом.

Такова была великолепная панорама, расстилавшаяся перед глазами потерпевших кораблекрушение. Они не могли не восхищаться ею, несмотря на собственное еще опасное положение.

Но что удивляло их больше всего, так это вид южного пейзажа, населенного теми же птицами, которые встречаются в тропических широтах, -- попугаями и колибри, одни из которых вились, как пчелы, над фуксиями и барбарисом, а другие жадно пожирали любимую ими кору местного дерева. Из глубины леса слышались резкие крики черного дятла, похожие на смех безумного, а на песчаном берегу зимородки, усевшись на голых ветках дерева, отзывались на эти звуки. Стая пеликанов плавала в бухте, зорко поглядывая в водную глубину и готовясь схватить добычу своим длинным клювом. Иногда было видно, как этот клюв опускается с быстротой молнии и появляется на поверхности воды, держа бьющуюся серебристую рыбу. Вокруг каждого пеликана летали чайки, следившие с большим интересом за его движениями. Как только в клюве пеликана появлялась рыба, они затевали неистовый шум, крики и хлопанье крыльями. Пеликан не может проглотить свою добычу, не подбросив ее в воздух, и в этот момент чайки выхватывали ее, оставляя его без пищи.

Пеликан вынужден снова погрузиться в воду, вытащить оттуда рыбу и подбросить ее в воздух, чтобы она снова оказалась в клювах дерущихся за нее чаек...

Наступила ночь, но полной темноты не было. После того как солнце исчезло с горизонта, оно еще долго продолжало освещать ледяные пространства и снега на горах, бросая странный свет, напоминающий северное сияние. Лишь около десяти часов ночи настал, наконец, глубокий мрак, и все путники "Калипсо" уснули.

Следующее утро было таким солнечным, что все с общего согласия решили отдохнуть еще один день в этой чудесной местности. Кроме того, у Гарри Честера появилась мысль относительно сегодняшнего завтрака, и эту мысль он немедленно стал осуществлять. Оставаясь на берегу, он заметил охотившуюся на рыб птицу, которая буквально издевалась над своей добычей. Это был баклан. Птица оставалась неподвижной и точно спала до той поры, пока не показывалась рыба; тогда она стремительно вытаскивала ее клювом из воды. Однако же вместо того чтобы сразу проглотить добычу, баклан держал ее минуту-две в клюве и опускал снова в воду, не причинив ей вреда. Но стоило рыбе удалиться от баклана на несколько ярдов, как он опять бросался на нее. Так баклан играл со своей добычей, как кошка с пойманной мышью.

В конце концов его постигло наказание. Гарри сбросил с себя одежду и приготовился воспользоваться этой жестокой игрой. Когда в очередной раз баклан начал забавляться вытащенной прекрасной рыбой, Гарри нырнул, схватил ее, ошеломленную игрой баклана, и выплыл с нею на берег. Увидев это, испуганный баклан взмахнул крыльями и улетел.

Неожиданное дополнительное блюдо к завтраку было встречено, конечно, с удовольствием. Рыба принадлежала к виду корюшек, и Поллюкс, едва увидев ее, заметил, что это превосходное блюдо.

Когда завтрак закончился, всеобщее внимание обратил на себя громкий треск, раздавшийся в горных льдинах перед бухтой. Гарри Честер первым заметил, что льдины передвигаются. Это никого не обеспокоило, однако глаза путешественников устремлены были на быстро сменявшиеся яркие краски, которые солнце бросало на эти массы кристаллизованной воды, начиная с глетчера и до самой верхушки горы Дарвина. Капитан Геней, считавший себя знатоком новейших выводов естественных наук, захотел воспользоваться этой картиной и объяснить своей дочери строение плавучих ледяных гор, встречающихся в полярных морях.

-- Глетчеры, -- сказал он, обращаясь к присутствующим, -- силой тяжести подчинены медленному движению в направлении к подошве тех гор, на которых они образовались. Когда эти горы находятся вблизи моря, льдины, после столетий, тысячелетий погружаются в морскую пучину. Так как температура воды выше температуры попавших в нее льдин, то часть их, погруженная в воду, тает, естественно, и под действием этого таяния распадается на крупные куски, занимающие большое пространство. Как ни значителен вес этих кусков, он уступает весу соленой морской воды и эти обломки плавают в морях до той поры, пока, рассыпавшись от таяния на мелкие части, не поглощаются морем окончательно.

Едва только капитан произнес последние слова, как послышался сильный шум из ледяных пространств, отдавшийся непрерывным эхом, как пушечные выстрелы в близких холмах. В то же время моряки с ужасом увидели, что глетчер, находившийся перед ними, разделился на две части, между которыми образовалась щель. Нижняя часть, покачнувшись, спустилась к морю, образуя пенистые брызги в несколько ярдов вышины и волнение, в десять раз более сильное, чем то, от которого погиб "Калипсо". Из пролива волны дошли до бухты и со страшной силой ударились о берег, у которого стояли моряки. Волной, точно вихрем, снесена была палатка, инструменты, съестные запасы путешественников. Сами они успели податься назад и схватиться за ветви ближайших деревьев; они промокли до костей, но, к счастью, никто из них не погиб и не пострадал.

Они сперва рассмеялись после этого неожиданного купания, но увидев опустошение, произведенное волной, перестали смеяться. Зигриф первый поднял тревогу.

-- Гром и молния! -- закричал он. -- Где же наши лодки?!

Все взглянули в сторону бухты. Шлюпка и лодка разбились о скалу вдребезги, и их обломки плавали на гребнях волн...


## XI. В разведке


Спасшиеся с "Калипсо" остались теперь без лодок, без убежища, без провианта и, что еще хуже, без оружия.

Море унесло все, чем они еще владели. Только мокрая одежда да револьвер Зигрифа, случайно застрявший в колючих ветвях куста барбариса и удержавшийся между ними, -- вот все, что им осталось. Большее несчастье не могло их постигнуть. Даже на самом пустынном острове их положение было бы лучше, чем здесь, на этой негостеприимной Огненной Земле, когда они всего лишились.

Между тем природа, полная роскоши и очарования, свидетельствовала о том, что все можно поправить. Нужно было заставить себя думать о том, что это прекрасное яркое лето скоро уступит место мрачной, печальной зиме, что едва ли найдется что-нибудь на ужин, что жажда и голод способны дойти здесь до крайности и что туземцы могут внезапно появиться из глубины лесов и броситься на свои безоружные жертвы.

Один только капитан Геней, хорошо знающий описание путешествий и не раз слышавший рассказы моряков, знал всю правду об Огненной Земле, на которой европейцы никогда не могли жить. Он припоминал неудачную попытку, предпринятую Сармиенто в проливе Магеллана, припоминал "Голодный порт", названный так с полным основанием, в котором вся колония европейцев -- мужчины, женщины и дети -- все триста человек умерли от голода.

Он припомнил также судьбу Гарденера и его товарищей, которых постигла та же участь. Все эти колонисты прибыли сюда с обильными запасами провизии, хозяйственных орудий, оружия и принадлежностей для рыболовства и охоты. Если им не удалось удержаться в этой проклятой стране, то что же может выпасть на долю несчастных людей, потерпевших кораблекрушение и оказавшихся здесь без оружия, без всего, с голыми руками? Даже туземцы, привыкшие к охоте и рыбной ловле, ведут здесь тяжкую борьбу за свое существование. Они вынуждены жить сбором ракушек, постоянно менять свое местопребывание и рассчитывать на морские приливы, чтобы утолить свой голод; несчастные блуждают с одного места на другое вдоль берега, спят, как животные, на голой земле и вечно ждут, не накормит ли их море. Мертвый тюлень или кит, попавший на мель, -- это неоценимые для них подарки, служащие поводом для веселых празднеств. Они пожирают дикие ягоды и грибы, как лакомство. Если они становятся людоедами и даже детоубийцами, то не по собственному желанию, а по необходимости.

Таковы были грустные размышления капитана, в то время, когда его жена и дочь сушили на солнце свою промокшую одежду, удалившись для этого на опушку леса.

Гарри, Зигриф и матросы также не сидели без дела. Одни изготовляли для себя копья и дубины из ветвей твердого дерева, которое они обрабатывали и ровно обстругивали своими ножами. Другие собирали траву, которую можно было сплести, просушить и устроить палатку для дам. Два или три человека выделывали пращи -- по обыкновению матросов, они имели куски веревок в своих карманах и даже пробовали бросать камни при помощи пращей. Один матрос полировал на камне осколок раковины, собираясь изготовить себе из него крючок, который хотел прицепить к длинным растительным волокнам. Словом, все, за исключением только пары лентяев, старались быть полезными чем-нибудь и оправиться, по мере возможности, от великого несчастья, постигшего их. В результате всеобщих усилий получилось то, что к обеденному часу Поллюкс имел в своем распоряжении четырех попугаев, двух порядочных рыб, большой запас ракушек и массу барбариса. Все эти блюда ему пришлось приготовить одним способом -- поджарить на горячих угольях. Как ни плох был такой обед, но все же люди пообедали, а это уже было кое-что.

Поев, все решили, что завтра ранним утром часть экипажа с Гарри и Зигрифом во главе отправятся изучать местность. Капитан с женой и дочерью и остальные матросы должны были ожидать на месте результатов изысканий этой экспедиции. Потом можно будет решить, следует ли уйти отсюда или устроиться тут временно, а может быть, и окончательно.

Все прекрасно понимали, что для того, чтобы их заметило какое-нибудь судно, надо расположиться на возвышенности, хорошо заметной с моря. Но прежде всего необходимо было узнать, где именно нужно это сделать, а также разведать условия жизни и возможные опасности, которые ждут заброшенных путников. Поэтому капитан одобрил мысль о кратковременной предварительной экспедиции, высказанную Гарри.

-- Берегом мы не можем идти, ибо его, так сказать, и нет в сущности, -- заметил Зигриф. -- С нашего входа в пролив и до этого места нет ни одного песчаного места, а есть только скалы, вдающиеся в само море, там даже тюлень не найдет места, где погреться на солнце. Мы можем идти только горами. Дорога будет труднее, чем по песку, но, поднявшись, мы увидим зато перед собой значительную часть земли.

-- Идем! -- ответил Гарри.

Скоро они убедились, что идти вдоль нижних частей горной цепи будет не легче, чем морским берегом. Не было не только проложенной дороги, -- это само собой разумеется, -- но приходилось часто помогать себе руками и ногами, чтобы пройти несколько шагов. Самым тяжелым препятствием являлись валявшиеся на каждом шагу заплесневевшие сгнившие деревья. Вместо того чтобы найти в них опору, нога погружалась в них, как в болото. В вековой лесной тени все было пропитано сыростью и покрывалось ею, точно ледяным покровом. Мертвая тишина господствовала в лесу, временами прерываемая только резким криком маленькой пташки или жалобным воплем ночной совы. Все эти мрачные впечатления, соединяясь с крайней тяжестью дороги, сильно мешали идти вперед. Вопреки постоянному хорошему расположению духа, Гарри Честер начинал уставать от дороги; путники двигались медленно и не обменивались ни словом.

После двух-трех часов молчаливых усилий они добрались, наконец, поднимаясь все время вверх, до горного склона, на котором не было таких могучих деревьев, а была преимущественно небольшая растительность. Здесь преобладали те же растения, какие были на берегах пролива, но только более ветвистые и разросшиеся, так что бесчисленные длинные и густые ветки на кустах стояли, точно плотная стена.

Здесь путники двигались ничуть не быстрее, чем раньше, они на каждом шагу спотыкались о корни кустарника, которыми было усеяно все пространство. Нужен был целый час, чтобы пройти какую-нибудь сотню или две шагов.

К счастью, эта местность, покрытая кустами, занимала небольшое пространство. По мере продвижения вверх путешественники находили более прочную почву под ногами; скоро растительность выступала уже только в виде травы, и подъем становился легче. Достигнув вершины, Гарри и его товарищи стали перед величественной панорамой.

По всем направлениям, в сторону севера и юга, востока и запада, простирались горные цепи различных форм. Далеко, насколько хватало глаз, видны были горы -- плоские, конические, образовывавшие куполы и целые широкие террасы. Некоторые напоминали формой готические башни и зубчатые колонны постройки титанов. В центре всей этой груды гор высилась, господствуя над другими, снегом и льдами покрытая гора Дарвина, достойная соперница Сармиенто, видневшейся к северо-западу. Горные цепи отделялись одна от другой глубокими долинами, из которых одни были пустынные, безводные, а другие -- переполнены вековыми густыми лесами. Каждая из этих долин казалась большим темным пятном на общем светлом фоне, за исключением той ее части из льдин и снега, на которой радугой играли солнечные лучи.

Многие из этих долин прикасались в самом их начале к тому или другому морскому рукаву, заливу, проливу или каналу такой же глубины, как и сам океан. Огненная Земля, которую так долго считали частью материка, представляет собой на самом деле архипелаг с близкими друг к другу островами. Это могли подтвердить вполне отчетливо Гарри Честер и его товарищи, глядя на эту часть земного шара с того пункта, на котором находились. Но они интересовались преимущественно очертаниями пролива, в который попали. Они убедились, что этот пролив выходит в широкий канал, протекающий к востоку по такой прямой линии, что он казался точно искусственно прорезанным.

-- Вот канал Бигль! -- воскликнул Зигриф при виде этой панорамы. -- Мы им проехали бы, если бы не имели несчастья потерять наши лодки.

-- Но кто же скажет, что наше положение на этом канале было бы лучше, чем здесь? -- спросил Гарри, вызывая на разговор старого столяра.

-- По простой причине там было бы лучше. Каналом Бигль мы проехали бы в пролив Лемера и пробрались бы в бухту Успеха, где едва ли два месяца проходят без того, чтобы там не причалило китоловное судно.

-- Если это так, -- сказал Гарри с живостью, -- то у нас может теперь быть только один разумный план: пешком пройти то самое пространство, которое мы не можем проплыть морем, и следовать каналом Бигль до самого его устья.

-- Действительно, -- ответил Зигриф, -- но это не так легко сделать, судя по состоянию дороги, которой мы сюда пришли.

-- Хотеть и мочь -- должно быть одно и то же, -- сказал Гарри, рассматривая внимательно частицу земного шара, лежавшую у его ног.

-- Не туземные ли это лодки, вон там, к западу? -- вскрикнул он вдруг, указывая Зигрифу на едва заметные белые точки на морской синеве.

-- Да, они, -- ответил старый столяр, после того как долго смотрел в ту сторону. -- Я насчитал их штук двадцать, и можно было бы даже обеспокоиться, если бы пироги отправлялись в ту часть канала, которая ведет в нашу маленькую бухту. Но по положению береговой скалы, которую вы видите сейчас перед собой, я полагаю, что туземцы уже миновали наш лагерь около часа тому назад. Счастье, что он находится ярдах в сорока над уровнем моря и что Поллюкс, вероятно, погасил уже огонь в очаге; туземцы явно ничего не заметили.

Гарри достал из своего кармана записную книжку, не очень испорченную, по-видимому, морской водой, в которой она побывала. Он стал чертить карту расстилавшейся перед ним местности, начертил канал Бигль и наметил разные его пункты.

Между тем его товарищи, уставшие от тяжелой ходьбы, отдыхали.

Когда Гарри кончил свою работу, он дал сигнал о возвращении в лагерь. Спускаться прежним путем было легче, чем подниматься по нему, -- не потому, конечно, что препятствий стало меньше, а потому, что раньше, когда кто-нибудь падал, движение вперед задерживалось, а на обратном пути упавший просто катился вниз. Падение спускавшихся повторялось так часто, что никто не обращал на это внимания; казалось, что это нормальный способ человеческого передвижения на Огненной Земле. Таким образом, скользя и падая, все участники экспедиции добрались до морского берега, не получив ни одного ушиба, но зато в одежде, измокшей в траве до того, что можно было подумать, что они вплавь вернулись в лагерь.

Скоро они заметили, однако, что это совсем не та бухта, в которой остались их товарищи по несчастью и что они значительно уклонились к востоку. Пришлось идти проливом в обратном направлении. Нелегкое это было дело, но оставалось лишь мириться с ним.

С большими трудностями они шли лесом и недалеко от места, куда стремились, в сотне шагов от береговой скалы, внезапно увидели прогалину, на которой явно жили люди. Здесь стояла какая-то хижина, возвышавшаяся на самой середине этого пространства; заметны были склоны почвы, по которым спускались отсюда к берегу, а у самой воды валялись кучи ракушек, остатков пищи первобытных людей. В Европе такие ракушки представляют собой настоящие доисторические памятники, а на Огненной Земле в них выступала настоящая современность, настоящее в жизни дикарей. Гарри Честер, всегда любознательный, очень заинтересовался этой прогалиной и внимательно осматривал каждый ее уголок. Его рвение было неожиданно вознаграждено.

-- Топор! -- воскликнул он восхищенно, поднимая свою добычу. -- Зигриф, вот чем мы построим теперь шхуну. Леса сколько угодно, и теперь у нас есть также необходимый инструмент!

-- Кто сказал бы нам месяц тому назад, -- заметил старик, -- что мы будем вынуждены рыться в соре, оставленном дикарями, и будем счастливы от такой находки?

Они старательно перерыли кучи остатков раковин в надежде, что найдется еще какой-нибудь полезный предмет, но больше не нашли ничего, кроме костяной иглы, которую Гарри сохранил, чтобы передать ее мисс Геней, и скоро все отправились по дороге "домой".

Солнце спряталось уже за горизонт, когда они дошли, наконец, до маленькой бухты. Печальная новость ждала их. Они не застали никого. Лагерь был пуст...

Видны были следы недавнего пребывания тут дикарей -- их голых ступней и примитивных лодок.


## XII. Исчезновение


Вот что случилось в отсутствие Гарри, Зигрифа и их пяти товарищей.

Часа через два после того, как они ушли, один из матросов тихонько подошел к капитану Генею и прошептал ему на ухо:

-- Туземцы!..

Действительно, большая пирога, потом две, три и целые десятки их лодок, повернув с пролива, плыли по направлению к бухте и находились уже очень близко. По тому, что они появились с западной стороны пролива, нетрудно было догадаться, что это были или те же туземцы, с которыми нашим путешественникам пришлось столкнуться, или их соплеменники, словом, это были эйликолепы.

Что было предпринять в таких обстоятельствах? Бежать ли в лес, избегая встречи с дикарями? Это было, собственно, единственное, что оставалось сделать, не имея оружия и без всякой возможности защищаться в случае нападения. Но с другой стороны, небольшая площадка, на которой размещался лагерь, находилась на порядочной высоте над уровнем моря, скрытая со всех сторон скалами. Можно было надеяться, что туземцы проплывут мимо и не заметят присутствия белых, сидящих тихо,

На это капитан и решился. Вмиг плетенки, которые пошли на постройку палатки миссис Геней, были разобраны и брошены в кусты, а огонь погашен. Затем все улеглись на землю и стали ожидать.

Скоро первые лодки появились в бухте. Там находились мужчины, женщины, дети, сопровождаемые большим числом собак, а также разные принадлежности первобытного хозяйства, звериные кожи, оружие и инструменты различного рода. Племя, очевидно, перекочевывало и перевозило с собой всякий скарб на новое место, более богатое дичью и рыбой, чем то, которое бросили.

Но скоро капитан, следивший незаметно для дикарей за каждым их движением, спрятавшись за густым кустом, увидел нечто, очень обеспокоившее его. Лодки останавливались перед бухтой в таком порядке, чтобы окружить ее. Знают ли эти черти, что именно здесь находятся белые, спасшиеся от кораблекрушения, и делаются ли эти приготовления, чтобы захватить их? Капитан опасался этого некоторое время, но потом убедился, что речь идет у них о большой ловле рыбы в бухте.

По сигналу все лодки, образуя сплошной круг, продвинулись ближе к утесу, ограничивавшему бухту, в то же время до двухсот или трехсот собак бросились в воду и, громко лая, поплыли в одном направлении. Это делалось для того, чтобы загнать рыбу, находившуюся в пространстве, окруженном лодками, в одно место. Действительно, через несколько минут капитан увидел, что дикари опускают в воду нечто похожее на сети и потом вытаскивают их с обильной добычей. Шум, произведенный собаками, напугал пеликанов и чаек, и они взлетели с гоготом и криками. Только часть их, по-видимому привлеченная запахом рыбы, продолжала кружиться над бухтой, а другие улетели подальше. Перепуганные рыбьи стаи двигались в прозрачной воде и то уходили подальше, то возвращались на свое прежнее место, где попадали в сети; все это можно было видеть с полной ясностью в водной глубине, точно в аквариуме. Позади лодок стояли женщины с веслами в руках, а мужчины бросали дротики в крупную рыбу. После того как сетями обложена была часть бухты до узкого прохода в нее, началось забивание рыбы. Дикари быстро работали копьями и дротиками и вытаскивали трепетавшую рыбу, которую бросали в лодки, где дети окончательно добивали ее.

Около часа продолжалась эта странная охота на воде при оглушительном собачьем лае, криках птиц и самих дикарей в особенности. Три раза, один за другим, повторялись сцены с собаками, от входа в бухту до конечной ее точки. Ловля прекратилась только тогда, когда все лодки были буквально переполнены рыбой.

Американцы нетерпеливо ждали конца этой охоты на рыбу, надеясь, что дикари уедут, набрав достаточно добычи. Надежда была напрасная, однако, так как дикари расположились здесь же пировать. Глава племени так живо сделал распоряжение о пирушке, что капитан Геней не успел добраться до своих, спрятавшихся за деревьями. Убежать он уже не мог, как не могли это сделать и другие, не подвергая себя большой опасности.

Внезапно раздался сильный шум, похожий на гром. Можно было подумать, что опять с гор идет гора снега и льда. Так оно и было в действительности, но гора была меньших размеров. Большой холм снега и льда точно ждал подходящего повода, чтобы опуститься с треском в воду. Это произошло из-за того, что Поллюкс оперся всем телом о дерево, прячась от дикарей, и внезапно упал навзничь вместе с ним. Находившиеся рядом с ним несколько американцев вообразили себя искалеченными, если не убитыми, а на самом же деле даже царапины ни на ком не оказалось. Они только скрылись под густой пылью, поднятой упавшим деревом.

Дикари, появившиеся в то же время на площадке, не обратили ни малейшего внимания на страшный шум в горах и на падение дерева -- явление природы, слишком им знакомое, -- и возможно также, что они не заметили бы Поллюкса, если бы собаки не почуяли его. Некоторые из них бросились к нему с бешеным лаем; за ними последовали и другие. Капитан Геней убедился, что теперь уже нет возможности скрыться от прибывших туземцев, и стал сзывать своих -- жену, дочь и матросов.

Изумление и страх объяли вначале дикарей при виде белых.

Теснясь друг к другу и ожидая, вероятно, немедленного начала пальбы из огнестрельного оружия, они только повторяли:

-- Белые люди!..

Однако они скоро заметили, что эти белые не имеют с собой никакого оружия, за исключением палок, при помощи которых они держали на приличном расстоянии от себя лаявших собак. Скоро собралась толпа народа, приплывшая в лодках. Женщины с волосами, похожими на кустарник, и с глазами, налитыми кровью, старики с искривленными пальцами на руках и ногах, дети, похожие на гномов в феерии, и воины, отвратительные, как свирепые обезьяны, окружили капитана Генея и его товарищей. Их лица не возбуждали симпатии ни одной своей черточкой; ни одного человеческого чувства нельзя было уловить на этих противных лицах, но зато вполне ясно видны были на них, точно написанные, свирепость, угроза и жадность. Бедная мисс Мод не смогла выдержать этого зрелища, она упала в обморок и опустила голову на плечо своей матери, поддерживаемой капитаном.

В эту минуту на площадке появился еще один туземец. Очевидно, это был вождь, так как все посторонились, чтобы дать ему дорогу. Он имел при себе не одни только зачатки одежды, какие были на его воинах, -- на нем была короткая юбка из желтого сукна, похожая на шотландскую, на голове старая соломенная шляпа, а в правой руке он держал нечто похожее на кремниевое ружье. Но не одни эти неоценимые богатства давали ему преимущества перед его соплеменниками; у него имелись для этого и умственные преимущества: он обратился на ломаном английском языке к капитану Генею:

-- Это вы стреляли в моих воинов и убили троих?

-- Ваши воины, -- ответил капитан, -- хотели помешать нам плавать в море, которое предоставлено общему пользованию.

-- Они имели право на это, так как вы не держались открытого моря, а намеревались пристать у наших берегов. Но у вас были ружья, куда они делись? -- прибавил он, не без беспокойства осматриваясь кругом.

-- Наши товарищи пошли с ними на охоту, -- ответил капитан, сразу заметивший, что можно воспользоваться новым оборотом дела. -- Если вам угодно будет пообедать с нами, мы подробнее потолкуем об этом.

-- Рыбы и дичи довольно у вождя эйликолепов, -- уклончиво ответил дикарь.

-- Я убежден в этом, но мой повар может приготовить блюда с такими соусами, каких мой новый друг, вождь эйликолепов, еще не едал, -- и капитан кивнул в сторону Поллюкса.

-- Я очень мало интересуюсь иностранными соусами; я уже пробовал их и предпочитаю соусы моих предков, -- ответил вождь.

Трудно сказать, чем окончился бы этот странный обмен взглядами, если бы указание, которое, к несчастью, сделал капитан на негра, не обратило общего внимания на него. В первые минуты дикари не заметили цвета его кожи, покрытой пылью. Но затем они увидели его черную как смоль кожу. Из всех живущих на земном шаре существ негры внушают наибольшую антипатию жителям Огненной Земли. Каким ни странным и непонятным может показаться этот предрассудок у двуногих, находящихся на самой низшей степени развития, он существует несомненно и проявляется по всякому поводу. Как только толпа дикарей рассмотрела Поллюкса, сейчас же послышались крики:

-- Смерть черной собаке!

И прежде чем верховный вождь сделал распоряжение, несколько рук схватили несчастного Поллюкса.

Для всех других дикарей это послужило как бы сигналом к всеобщему нападению. Вся их свирепость, задержанная на минуту любопытством, прорвалась, и в то время, когда вождь вел переговоры с капитаном, эйликолепы, мужчины, женщины и дети, бросились на американцев, разъединяя их и лишая свободы. Они дошли бы, может быть, и до более насильнических действий, если бы их не остановили слова вождя:

-- Рыбы у нас теперь в изобилии. Пленных нужно сохранить до зимы, когда выйдут припасы, -- сказал он им на туземном языке.

Это приказание нашло единогласное одобрение всех дикарей. Несколько несогласных голосов послышались только по отношению к негру, которого хотели немедленно отправить на тот свет, но малые размеры площадки, на которой не уместились бы все участники торжественного пира, помешали исполнению пылкого желания. Туземцы решили отъехать отсюда и найти попросторнее местечко для людоедского пиршества. Пока же они связали всех пленников и каждого положили в отдельную лодку.

-- Питайте надежду, дорогие мои, -- крикнул капитан, -- не все еще потеряно, найдется средство избавиться!

Но его бледное лицо и блуждающие глаза свидетельствовали, что он сам на спасение не надеется, и миссис Геней ответила на его слова только горькой улыбкой. Что же касается мисс Мод, то она преодолела первоначальный испуг и была совсем спокойна.

-- Да, папа, -- сказала она со странной уверенностью в ее положении, -- не будем терять надежды до конца. Гарри Честер свободен еще, и я убеждена, что он не оставит нас!

Капитан, видя ее такой спокойной, не хотел разрушать ее наивную веру, но себе самому он сказал, что Гарри все же еще очень молод, и как ни велико было бы его желание спасти их, едва ли это ему удастся.


## XIII. Пешком


После того как стало несомненным исчезновение капитана, его семьи и всех оставшихся с ними матросов, Гарри занялся осмотром местности, надеясь найти какие-нибудь следы борьбы. Он не нашел ничего, но не было также ни малейшего признака, что капитан добровольно оставил это место. Значит, он и все бывшие с ним уведены насильно. То, что здесь побывали дикари, доказывали обильные остатки рыбы, брошенные, вероятно, после пира. У капитана и матросов не было ведь необходимых орудий для ловли такой массы рыбы, какая была там разбросана. Кроме того, лодки туземцев, виденные ими с горы, ясно доказывали, что могло тут произойти. Туземцы плыли в восточном направлении, значит -- к каналу Бигль. Придя к этому заключению, Гарри приободрился, а Зигриф выразил ему по этому поводу свое удивление.

-- Не все ли равно, на восток или на запад их увели? -- сказал он. -- Они в руках страшнейших негодяев, живущих на этих берегах, и судьба их будет одинаково печальна, куда бы с ними ни направились.

-- Возможно, дорогой Зигриф, -- ответил Гарри. -- Но так как мы сегодня же на горе решили направиться на восток, то почему же точно так же не сделать и дикарям со своей добычей? Дорога через леса совсем не легкой была бы для семьи Геней, и туземцы упростили, может быть, дело, отправившись водой!

Старик столяр смотрел с изумлением на Гарри, допуская даже, что он смеется над ним, до того оптимистичен был взгляд Гарри, но заметил, что юный офицер говорит это совершенно искренне. Это было одно из свойств характера Гарри: везде искать положительные моменты. Подумав, Зигриф почел себя побежденным, и признал возможность, что пленных увезли на лодках на восток, согласившись, что им также нужно направиться туда.

-- При всем этом мы пока еще даже не обедали, и я не вижу, каким способом мы утолим свой голод, -- сказал в эту минуту матрос, известный своим прекрасным аппетитом.

Замечание относилось к капитану Генею, позволившему захватить себя с семьей и не позаботившемуся об обеде для такой важной голодной персоны; возможно, что этот упрек относился к Гарри. Невежественные люди всегда склонны при несчастье обвинять в нем своих начальников.

Гарри почувствовал упрек и хотел немедленно исправить эту ошибку. Но сколько они ни смотрели вокруг себя, они ничего не видели такого, чем можно было бы утолить голод. Внезапно внимание Гарри остановилось на двух чайках, дравшихся за какой-то белесоватый предмет, плывший в воде недалеко от берега. Ему пришла мысль подойти поближе к воде, чтобы рассмотреть, за что чайки так отчаянно бьют друг друга крыльями, клюют одна другую и так страшно кричат. Приблизившись, он увидел двух больших рыб, связанных вместе за жабры. Туземцы случайно забыли, очевидно, взять с собой эту часть добычи, а чайкам было не под силу взмыть с рыбой, и они могли только драться за нее.

-- Вот что значит счастливая находка! -- воскликнул Гарри и поплыл за рыбами. Через минуту он, к великому горю чаек, тащил за собой их добычу. Бедные птицы были так огорчены, что провожали уплывавшего Гарри до самого берега, издавая дикие крики и беспрестанно кружась над головой соперника. Он же вернулся к своим товарищам, неся с триумфом свою добычу -- двух великолепных и вполне свежих рыб.

Печальное расположение духа матросов сразу изменилось при виде счастливой находки. Обе рыбы были немедленно поджарены, но съели пока только одну, а другую оставили на завтрак следующего дня.

В путь отправились еще до восхода солнца. Нужно было не слишком удаляться от пролива прежде всего потому, чтобы не терять из вида его направление, и еще потому, что легче добывать пищу у морского берега, чем вдали от него. Обсудив дело вместе с Зигрифом, Гарри решил делать большие зигзаги -- направиться первоначально в высокие гористые местности, с которых открывается вид на значительную часть Огненной Земли, пройти там некоторое расстояние параллельно с заливом и потом опять спуститься к морю, чтобы там подкрепиться пищей и выспаться. Движение вперед, естественно, задерживалось этим, и путники, чтобы пройти десяток ярдов в прямом направлении, вынуждены были пройти добрых двадцать пять ярдов зигзагами. Но таким образом они уменьшали шансы встретиться с эйликолепами, неохотно удаляющимися от берега, а при неимении с собой оружия это было необходимо.

Возвращаясь к вечеру на берег, путники находили для себя место, защищенное лесом или скалами, и прятали свет собственного очага, разводя огонь только в какой-нибудь яме, обложенной землей, как бруствером. Пищей служили им ракушки, собираемые у берега моря, и невкусные плоды на некоторых деревцах. Иногда, впрочем, им удавалось подстеречь и убить молодого тюленя, и его мяса хватало на день или два. Хотя не все части тюленя съедобны, но филе и голова очень вкусные и мягкие, как у барашка. При помощи особого котла, оборудованного Зигрифом из твердого дерева, они готовили даже суп из трав, между которыми дикий сельдерей занимал господствующее место. Один из матросов все более удачно с каждым днем бросал копье в зазевавшуюся птицу, и из убитых им попугаев также готовили суп, так как мясо их слишком жесткое. Но попадались иногда и дикие утки.

Путники ежедневно видели целые тысячи тюленей и морских свинок. Они имели даже случай однажды наблюдать, как самка учила плавать своего детеныша. Она брала его за плавник, так сказать, к себе под мышку и держала над водой. Затем бросала далеко от себя в воду и предоставляла ему собственными силами выкарабкаться оттуда как может. Видя, что бедное маленькое животное окончательно задыхается, она опять брала его под плавник и поддерживала. После такого отдыха мать давала своему отпрыску новый усердный толчок к плаванью, и так поступала много раз. Молодой тюлень, вначале очень неловкий, уже после часового упражнения давал надежду стать заслуженным пловцом.

Любопытное и редкое зрелище представили два кита. Однажды утром наши путники заметили в середине канала две огромные массы, следовавшие одна за другой и приблизившиеся так близко к берегу, что на них можно было напасть с багром. Минутами киты останавливались и сопели, выбрасывая струи воды на значительную высоту; потом она в виде дождя падала обратно. Издалека эти водные струи казались остановившимися в лучах солнца, как серебристое облако, рассыпавшееся по прошествии одной-двух минут. Киты уходили и опять приходили, подолгу ныряя в воде, точно для отдыха, потом вновь возвращались на середину пролива и продолжали свое путешествие. Они приплыли с западной части пролива и направлялись в восточную его часть. Нет сомнения, что они переходили с одной стороны моря на другую тем же путем, который задумали для себя и потерпевшие кораблекрушение с "Калипсо". Ах, почему бы не сделать это путешествие так же легко и скоро, как эти морские чудовища!

Это желание исполнилось чуть ли не сразу после того, как оно было выражено. На другое же утро Гарри и его товарищи отправились в путь от того самого места, где они видели китов. Пройдя небольшое пространство, они услышали вдруг человеческие голоса, заставившие их насторожиться. Гарри, приказав своим людям остановиться, сам поспешил к ближней скале, вскарабкался на нее и, выбрав подходящее место, стал наблюдать, что происходит.

Большая пирога остановилась шагах в двадцати от него. С лодки высадились человек двенадцать туземцев, из которых одни занялись разведением огня на береговой полосе, где отхлынули воды прилива, а другие готовились к рыбной ловле.

Гарри сразу заметил, что с ними, против обыкновения, нет собак, и можно надеяться, следовательно, на то, что присутствие белых не будет открыто. Скоро в уме Гарри созрел план воспользоваться встречей с дикарями.

-- Почему бы нам не попытаться, -- сказал он себе, -- завладеть их пирогой? Не за что щадить людей, обращающихся с нами, как с врагами, захвативших наших друзей в плен и готовых перебить нас всех, если бы они узнали, что мы находимся здесь. Всякая борьба с ними справедлива, а пирога большая помощь для нас.

Ухватившись за эту мысль, он вернулся к своим товарищам и, сделав им знак, чтобы они чем-нибудь не нарушили тишины, стал шепотом объяснять им свой план.

План был исполним. Против двенадцати человек станут семь, но зато с револьвером, имеющимся у Зигрифа. Очевидно, что туземцы разбегутся, едва заметив действие огнестрельного оружия. Вопрос только в том, не откажутся ли намокшие патроны действовать как следует. Необходимость щадить этот маленький остаток боевой силы на крайний только случай была вполне ясна, да и нельзя было пустым выстрелом привлечь к себе внимание всех дикарей, находящихся где-нибудь вблизи. Зигриф привесил все патроны к своему поясу, чтобы выставить их под солнечные лучи и дать им просохнуть возможно больше.

Все согласились, что следует непременно попытаться завладеть лодкой, если хоть два или три патрона из имеющихся восьми окажутся пригодными, и что этого достаточно для уравновешивания сил с эйликолепами.

Зигрифу хотелось передать револьвер Гарри, как старшему по чину, но молодой человек решительно отказался от этого, заявив, что почтенный столяр, сумевший спасти свое оружие при всех пережитых уже несчастьях, должен и впредь не расставаться с ним. Условились, что Гарри с тремя матросами подойдет к пироге так, чтобы напасть с тыла на туземцев, а Зигриф с товарищами атакуют их с фронта. Сигнал даст Гарри свистом приблизительно через полчаса после того, как все разойдутся на свои места.

Маневры совершались блестяще. Гарри, с тремя матросами, раздевшись, пробрались в воду в таком месте, где могли слышать голоса туземцев и не быть замеченными. Выставив головы, они осторожно двигались; один из них имел в руках деревянное копье, другой -- крепкую дубину, третий -- пращу, а Гарри -- найденный им каменный топор. По счастью, как только они оказались за скалой, скрывавшей их от туземцев, дикари собрались у своего огня на берегу.

После раздавшегося в тот же миг пронзительного свиста Гарри вышел из воды и остановился с товарищами между пирогой и туземцами.

Дикари вскочили и начали искать свое оружие, разбросанное в разных местах. Но прежде чем они нашли его, Зигриф и его товарищи, прыгая со скалы, окружили их со стороны суши.

Целясь в того, который казался самым опасным среди дикарей, столяр спустил курок своего револьвера. Последовал выстрел, ранивший в правую руку дикаря, поднявшего страшный вой.

Обезумевшие от внезапного нападения, обессиленные при мысли, что вот-вот раздадутся со всех сторон такие же выстрелы, несчастные туземцы разбежались. Одни бросились в воду, другие рассыпались на побережье.

Поле сражения осталось за спасшимися с "Калипсо", они, конечно, не стали терять времени, быстро завладели пирогой и уплыли на ней.

Минут через двадцать они находились посредине пролива, в примитивной, но все же удобной лодке. Кроме того, в ней было вдоволь рыбы, принадлежностей для рыбной ловли и тюленьи кожи. Через час они оставили далеко за собой и потеряли из вида место своей блестящей победы.


## XIV. Осложнения


Пирога держалась прекрасно и продвигалась даже быстрее, чем потерянная лодка с ее парусом, смастеренным из одежды при помощи костяной иголки и веревки из растительных волокон. Ветер был благоприятный. Они проходили, по крайней мере, от семи до восьми узлов, по мнению матросов, которым не нужно было и дотрагиваться до весла. Таким образом, они быстро проплыли пролив Бигль.

С заходом солнца они прибыли к берегу какого-то острова или чего-то такого, что они приняли за остров. Казалось, что пролив разделяется здесь на два рукава. Зигриф полагал, что это, вероятно, Чертов остров, и советовал остановиться здесь. Ночь грозила сильной темнотой, и туман стлался уже по воде. Гарри согласился с мнением столяра, но настаивал, во избежание неприятностей, чтобы прежде всего пирогу притянули на берег и запрятали в кустарнике, а потом только занялись другим нужным делом. Когда это было исполнено, люди занялись добыванием обеда. Они увидели вскоре хижину довольно больших размеров, на построение которой употреблялись ветви крупных деревьев. Вероятно, в ней давно уже никто не жил, так как она вся поросла травами. По своей архитектуре она совершенно отличалась от построек обитателей Огненной Земли, и можно было подумать, что она построена европейцами. Зигриф, считавший себя знающим историю Чертова острова, уверял, что хижина построена матросами корабля "Бигль", посланного английским правительством, под командой капитана Фиц-Роя, исследовать Огненную Землю. Согласно рассказу столяра, название свое остров получил благодаря случаю. Один из матросов этого английского корабля уснул под деревом, на котором большая сова свила свое гнездо. Ночью она издавала такие дикие крики, что матрос вообразил себя под угрозой всех чертей Огненной Земли, рассказал товарищам об этом, и таким образом осталось у острова имя Чертового.

Этот рассказ Зигрифа, вполне справедливый, впрочем, и удостоверенный точным сообщением о кругосветном плавании, имел один только недостаток -- он относился совсем не к тому острову, на котором высадились Гарри и товарищи, и хижина не строилась матросами с "Бигля". Но воображение действует так сильно в критическом положении, что все восхищались тем, что попали в убежище, построенное руками цивилизованных людей; они с признательностью в душе разложили огонь в очаге, сделанном из трех камней в одном из углов хижины.

Все собрались у пламени, так как ночь была прохладная, и когда ужин из копченого тюленя закончился, повели беседу о своем положении. У каждого из матросов теплилась надежда на спасение и было больше веры в это, чем дней восемь тому назад. Имея лодку и добравшись, как они полагали, до Чертова острова, они могли рассчитывать, что им теперь не грозит опасности со стороны эйликолепов и что через два-три дня они уже будут в заливе Успеха. Там, рано или поздно, обязательно найдется американский корабль, по словам Зигрифа. Вооружившись и при содействии американских моряков, можно будет вернуться сюда, отыскать пленных товарищей и привезти их с триумфом в Нью-Йорк. Вот что уже видел перед собой самый молодой в этом обществе Гарри Честер, благодаря тому, что им попала в руки лодка. Но Зигриф покачал своей седой головой и сказал:

-- Мы еще не совсем выбрались из волчьей пасти!

Он настаивал поэтому, что не следует пока ничего менять в принятом уже правиле оставлять двух часовых на то время, когда другие спят. К несчастью, часовые не разделяли этого мнения и не расположены были исполнять свой долг. Они позволили себе по-своему толковать полученный приказ, вместо того чтобы исполнять его в точности. Ночь была тихая, трава, окружавшая хижину, такая мягкая и густая, а пребывание на часах так однообразно и скучно, что они не могли противостоять искушению, и оба уснули.

Последствия этого не заставили себя долго ждать. Около двух часов пополуночи Гарри, чувствуя около себя что-то необычное, проснулся и хотел встать. Это ему не удалось; ноги его были связаны. В тот же миг Зигриф вдруг крикнул:

-- Кто здесь?

Ответа он не получил.

-- Зигриф, ваш револьвер с вами? -- воскликнул Гарри.

-- Вот уже минуты две, как я ищу его и не нахожу, -- ответил столяр. -- Ноги мои связаны. Что случилось?

-- И мои тоже связаны, -- сказали в один голос другие четыре человека.

-- Черт вмешался, наверное, в наши дела, -- проговорил Гарри.

Ситуация скоро прояснилась.

Шайка дикарей появилась у входа в хижину, держа в руках факелы из смолистых веток.

Вскоре подошел и седоволосый человек, казавшийся вожаком шайки. Его сопровождал целый десяток туземцев, толкавших перед собой двух оставленных часовых со связанными руками. Теперь все стало понятно. Туземцы нашли часовых крепко уснувшими, пробрались тихонько в хижину и занялись тем, что им нужно было. Очень возможно, что они вначале работали на ощупь. Но почему они удовольствовались тем, что связали спящих, а не убили их сейчас же? -- спрашивал себя Гарри. Он не обратил еще внимания на одно обстоятельство, которое поразило, однако, Зигрифа -- пришедшие туземцы мало похожи были на эйликолепов.

Внешность дикарей дала Зигрифу надежду на спасение, и он захотел вступить в переговоры с ними. Он знал, как уже упоминалось, несколько слов на туземном языке, и с них он начал.

-- Братья! Мы враги эйликолепов! -- воскликнул он с самой приветливой миной, какую мог изобразить.

Эти слова сразу возымели действие, которое он ожидал. Дикари посмотрели друг на друга с удивлением, явно польщенные, что белый человек умеет говорить на их языке. Нечто вроде улыбки, означающей доброе расположение, скользнуло по их безобразным лицам. Вожак подошел к Зигрифу, дал ему несколько тумаков по спине и груди, издавая при этом звуки, напоминавшие кудахтанье курицы, созывающей цыплят, и обратился к нему, наконец, с длинной речью, из которой Зигриф понял очень мало, так как его знание туземного наречия было очень ограниченным.

Однако он все же постиг, что дело шло о терпении, твердости в несчастье и о том, чтобы он объяснил, почему он враг эйликолепов.

На первую часть желания, выраженного в речи, легко было ответить, а для ответа на вторую часть Зигриф прибегал к пантомиме, к движениям руками, ногами, всем телом, к гримасам всякого рода, и объяснял, что он и его товарищи потерпели кораблекрушение, когда плыли с запада, и потеряли свое судно, что они честно поступали с эйликолепами, обменивая у них разные вещи, и что эйликолепы вознаградили за это вероломством и изменой.

Дикари слушали очень внимательно, и при всяком повторении слова "эйликолепы" на их лицах отражались отвращение и ненависть.

Не совсем понятый, Зигриф все-таки имел успех. Это не повлекло за собой, однако, улучшение его положения. Он и его товарищи оставались связанными, как и прежде.

Видя это, Зигриф не вступал больше в беседу с дикарями и сохранял полнейшее молчание, которое считал, вероятно, очень величественным.

Однако дикарей это нимало не смутило. Пользуясь тем, что до рассвета оставалось еще несколько часов, они расположились на земле ногами к огню и скоро уснули, как и их предводитель. Караульные, оставленные для наблюдения за пленниками, были так строги, что не разрешали несчастным сделать ни малейшего движения. Любой шорох вызывал угрозу разбудить спящих воинов для расправы. После нескольких бесполезных попыток Зигриф и Гарри пришли к мысли, что лучше принять покорный вид и, если удастся, уснуть.

Когда рассвело, дикари проснулись. Их вожак и несколько человек ушли, и, видимо, далеко, так как несколько часов кряду голоса их не были слышны.

Другие же остались сторожить пленных, и проявляли при этом крайнюю бдительность, несмотря на то, что в то же время играли в бабки.

Один из них, заметив, что Зигриф хочет освободить свои руки, пытаясь перерезать ножом узел, грозно зарычал на бедного столяра, связал ему руки за спиной и обещал, что при малейшей новой такой попытке он подвергнется строжайшим мерам усмирения.

Около полудня вернулась часть туземцев, ушедших на рассвете. Все прибывшие казались крайне возбужденными каким-то важным обстоятельством. Их вожак жестикулировал с особенным усердием, измерил расстояние от хижины до какого-то места и делал распоряжения, которым его подчиненные, подобострастно их выслушивая, придавали, очевидно, большое значение. Зигриф понял, что дело идет о поимке кита у восточного берега, и предположил даже, что это один из тех китов, которых они видели накануне в проливе.

Как бы то ни было, но положение пленников не изменилось. Дикари оставили их связанными и не позаботились накормить пленников. Белые люди, вначале живо заинтересовавшие туземцев, перестали занимать их. Связанных пленников бросили в одном из углов хижины, как скот, предназначенный к убою.

Грустным размышлениям предавались они, но около двух часов дня вдруг раздался большой шум невдалеке от хижины. Послышалось приближение громадной толпы туземцев. Большинство ее составляли женщины, судя по резким крикам, вырывавшимся из этой толпы.

Внезапно настала тишина, и одна из женщин, очевидно, пользовавшаяся почестями, как королева, вошла в хижину.


## XV. Королева тенеков


Там господствовал полумрак, и женщина сначала не заметила лежавших в углу связанных белых людей. Они же видели ее -- в костюме, несколько похожем на европейский, с серебряными браслетами на руках, в кожаных башмаках и с зонтиком из красной материи. Одним словом, на ней было все, что входит в понятие блеска и богатства у жителей Огненной Земли, мужчин и женщин одинаково.

Черты ее лица были такие же, как у ее соплеменников. Она была маленького роста, с выдающимися скулами, широким ртом, глазами и волосами черными как уголь, и все же была привлекательна, тогда как ее соплеменники и соплеменницы производили впечатление настоящих обезьян. Дело в том, что лицо ее было отмечено кротостью, чего недоставало окружавшим ее. В глазах молодой королевы светились живой ум и человечность. Она невольно привлекала внимание изяществом каждого движения.

Гарри Честер, опершийся на локоть, чтобы лучше рассмотреть королеву, глядел на нее с особо живым интересом потому, что ему казалось, что он уже видел где-то эти глаза, этот рот, этот лоб... Где? Когда? Он, впрочем, не спрашивал себя об этом, таким невероятным ему казалось это. Зато вид одного из участников в ее свите внезапно вызвал у Гарри воспоминания.

Это был туземец, как и другие, но вместо национального костюма на нем красовались панталоны рыжеватого цвета, некогда черные, на шее было нечто вроде воротника, голову украшала старая европейская высокая шляпа, надетая набекрень, а в руках вертел камышовую тросточку.

Эта тросточка сразу как бы пролила свет на дело.

Гарри вспомнил странных чужеземцев, встреченных им в Портсмутской гавани, даже их имена, вспомнил то, как он вместе с Недом Генеем защитил этих странных людей от нападения в незабвенный день отплытия в неизвестные страны. Встав кое-как на ноги, он вскрикнул:

-- Окашлу!.. Орунделико!..

Королева и провожатые ее так мало ожидали подобного обращения, что одновременно встрепенулись, и тотчас же взглянули в ту сторону, где находились пленники. Окашлу сразу узнала своего защитника в Портсмуте.

Каковы бы ни были теперь, в среде дикарей, ее чувства и нравственные понятия, неблагодарной она не была: она опустилась на колени перед Гарри Честером и поцеловала его руку, как тогда в Портсмуте.

В то же время она обратилась к нему по-английски:

-- Вы здесь, вы, мой защитник, имени которого я не знала и память о котором постоянно хранила. Да будет благословен день, когда я опять увидела вас, и пусть я буду в состоянии доказать ту признательность, какой я проникнута к вам.

Ее прервал Орунделико, снявший свою шляпу и приблизившийся к ним с тем, чтобы, в свою очередь, выразить благодарность их заступнику в деле, которое могло бы окончиться для них неблагополучно. Но он, к несчастью, успел забыть английский язык, а может быть, и раньше плохо знал его. Не находя слов, он ограничился пожатием руки Гарри и кудахтаньем на туземный манер.

-- Вы имеете возможность сейчас же оказать нам помощь, -- сказал Гарри, -- если пользуетесь здесь некоторой властью. Освободите нас от веревок, которыми мы связаны.

Только теперь Окашлу обратила внимание на то, что пленники связаны, и пришла в ужас.

-- Как! -- вскрикнула она. -- Мой защитник в плену и связан, как раб!.. И это у меня, на земле, где я признана королевой! Разрежьте сейчас же веревки, -- приказала она, обращаясь к своим подданным на туземном языке. -- Предоставьте им полную свободу, и пусть каждый из вас относится к ним с почтением, как к моим друзьям и союзникам.

Приказ был исполнен немедленно. Гарри Честеру, Зигрифу и матросам вернули свободу и окружили таким почетом, что у них пробудился самый живой аппетит.

Немедленно им предоставили большой выбор ракушек, рыбы и превосходную копченую говядину, и сама Окашлу пожелала прислуживать им во время еды.

Во время трапезы они рассказывали друг другу, как судьба привела к этой встрече королевы с Гарри и его друзьями.

Совсем не Чертовым островом была земля, на которой они находились. Это был длинный полуостров между двумя морскими рукавами, принадлежащий тенекам, -- племени, королевой которого была Окашлу. Сама хижина, в которой проходил обед, была прежде королевской резиденцией, построенной по приказу Окашлу, и потом замененной другой, находящейся в другой части полуострова.

Утром она вместе с другими туземцами разрезала на части гигантского кита, попавшего на мель вблизи принадлежащего ей берега. Заинтересовавшись белыми людьми, она бросила все свои хозяйственные заботы на некоторое время и пришла сюда, но ей и в голову не приходило, что она встретится здесь с тем белым человеком, которому столь многим обязана.

Но как она сама, Окашлу, королева тенеков, попала в Портсмут и подверглась там нападению негодяев, называемых "амбарными крысами"? Это нетрудно было объяснить.

Около восьми лет назад адмирал Фиц-Рой, тогда еще только капитан корабля "Бигль", был послан на Огненную Землю с поручением составить морскую карту и произвести измерения морских глубин в этой части земного шара. Туземцы, жившие у соседнего залива, украли одну из лодок, принадлежавшую судну. Капитан вынужден был взять заложников, чтобы обеспечить себе возврат лодки. Надежда на то, что лодку возвратят, не исполнилась, и заложников освободили. Капитан удержал только троих туземцев. Самому старшему из них было лет двадцать, его звали Элепару; его удержали в наказание за плохое поведение, которым он отличался во время пребывания заложником, да и считали, кроме того, что продолжением ареста его исправят. Вторым был мальчик лет двенадцати, купленный капитаном у родителей, предложившим обменять свое дитя на медную пуговицу; мальчик казался способным стать цивилизованным человеком. Это был Орунделико. Третьей была осиротевшая маленькая девочка из семьи предводителя племени тенеков.

Отправляясь затем в Европу, капитан "Бигля" захотел взять туда с собой этих трех жителей Огненной Земли. Он задался целью дать им в Англии хорошее образование и предоставить потом им выбор: либо устроиться в Англии, либо вернуться на родину, чтобы послужить на ней закваской для цивилизации дикарей. Действительно, вернувшись в Великобританию, капитан поместил всех троих в хорошие учебные заведения и приставил к ним толковых учителей.

Этот опыт у троих уроженцев Огненной Земли дал различные результаты. Окашлу, самая младшая из них, которую ее подруги именовали Фуэджа (от португальского названия ее родины), училась прилежно и искренне хотела усвоить нравы цивилизованных людей. Орунделико склонен был, напротив, одобрить только внешнюю сторону культурной жизни. Он полюбил щегольскую одежду, охотно принимал вид модного молодого человека и ни за что не показывался на улицу, не надев щегольских перчаток. Но в учении он отставал и ничему полезному не научился. Что же касается Элепару, то он всей душой продолжал ненавидеть белых и не поддавался никаким увещаниям и никаким мерам исправления. Он во всякое время готов был ударить кого-нибудь и даже убить. Разные, почти трагические происшествия по его вине доказали, что ему нечего делать в цивилизованной стране и что лучше всего будет вернуть его на родину. Такое же решение принято было и по отношению к Орунделико, расположенного по своему характеру к праздной жизни и бесполезному в цивилизованной стране. По другим, противоположным основаниям, отправили на родину Окашлу-Фуэджу.

Учителя ее надеялись, что интеллигентная девушка, усвоившая много полезных знаний, приобретет в родной стране большое влияние и станет настоящей благодетельницей ее почитателей, когда захочет работать в их среде. Открыли подписку в ее пользу, дали ей полное приданое и много вещей, необходимых как в собственном хозяйстве, так и вообще в хозяйстве примитивного племени, указали на способы влияния на своих соплеменников и намекнули, что ей следует выйти замуж за Орунделико и помешать ему превратиться окончательно в дикаря. Затем благодаря ходатайствам капитана Фиц-Роя всех троих доставили на специальном судне на родину.

Здесь судьбы их сложились по-разному. Прежде всего Окашлу заявила, что замуж за Орунделико не выйдет, что не согласится также на замужество с каким-нибудь другим мужчиной ее племени и что она хочет остаться свободной. Никто не имел права противоречить ей в таком решении, и не было бы больше и вопроса об этом, если бы Орунделико не вздумал с той поры выражать свое отчаяние, смотреть на себя, как на непризнанного гения, бездельничать и шляться с одного места на другое. Так вести себя можно еще в одном из больших городов Старого Света, а не среди дикарей, где каждый живет только своим трудом. Орунделико давно уже впал бы в крайнюю бедность и умер с голода, если бы Окашлу не заботилась о нем и не оказывала ему помощи, пользуясь им, как слугой.

Зато Элепару совсем иначе воспользовался знакомством с цивилизацией. Имея ружье, костюм матроса и дюжину медных пуговиц, он покорил всех членов племени в первые три месяца, которые провел среди них, и за такое короткое время стал одним из могущественных властителей во всей стране. Ненависть его к белым не уменьшилась. Нет такого зла, которого он не причинил бы им, как только ему представлялся подходящий случай. К счастью, такие случаи были довольно редки, и нужно было кораблекрушение, которое испытало "Калипсо", для того чтобы белые оказались во власти этой свирепой скотины.

Таким образом едва ли еще когда-либо намерения, справедливые и высокие, подобные тем, которыми воодушевлялся капитан Фиц-Рой, увенчались таким позором, как в отношении Элепару и Орунделико, так как они оба впали, уже после пяти лет по возвращении на родину, в прежнее дикое состояние и опустились нравственно до такой степени, как если бы ни разу в жизни и не побывали в цивилизованной чужой стране.

Высокие намерения Фиц-Роя оправдались только в отношении Окашлу. Спасшиеся с "Калипсо" могли с полным основанием признать пророческие слова этого моряка:

-- После кораблекрушения матросы будут находить защиту и поддержку у Окашлу или ее детей, которые узнают от нее о жизни людей в других странах и о простых человеческих отношениях.


## XVI. При дворе Окашлу


В тот же день Гарри, Зигриф и их товарищи отправились с королевой в ее новый деревянный дворец, построенный милях в десяти от места, где находилась хижина.

Этот дворец был обставлен с первобытной роскошью, циновками, плетенками всякого рода, драгоценными мехами и всякими вещами, привезенными королевой из Англии. Среди этих богатств Гарри увидел с душевным волнением фотографию набережной в Портсмуте, где состоялась первая его встреча с Окашлу.

Старик, которого пленные увидели после того, как их связали, относился теперь к ним очень дружественно и не пропускал случая покудахтать около них, сопровождая это торжественное приветствие ударами по плечу. Но это не согласовывалось с его действиями: он крал у белых все, что плохо лежало. Его поймали на том, что он норовил стянуть даже единственный нож Зигрифа, спрятанный, по обычаю английских моряков, на поясе. И какую же минуту выбрал старик-тенека для совершения этого преступления! Именно тогда, когда он ласково шлепал Зигрифа по плечу. Гарри заметил, к счастью, попытку вора. Пойманный на месте преступления, старый негодяй расхохотался и уверял, что собирался только пошутить. Он вынул нож, однако, из футляра и собирался удалиться с ним. Чтобы не поссориться, Гарри, отняв нож, дал вместо него дикарю медную пуговицу.

-- Пусть старый людоед стащит хоть то, что нам не нужно; ему, очевидно, не терпится, он все равно что-нибудь стибрит ,-- сказал по этому поводу столяр.

Что больше всего удивляло белых -- это кратковременность сна туземцев. Они всю ночь болтали в своих палатках. Достаточно было малейшего повода для того, чтобы их обуяло безграничное веселье. Тогда поднимался страшный шум, к которому примешивался лай собак, встревоженных ими. Смех туземцев раздавался точно гул громадной трубы.

Физическая сила туземцев находится в обратном отношении к их малому росту, а голос раздается на такое далекое расстояние, какое кажется просто невероятным. От шума, который способны поднять лишь три поужинавших туземца, всю ночь не сомкнет глаз ни один человек в целом городе.

Тенеки принадлежали, однако, к племени, занимавшему более высокую ступень развития, чем эйликолепы. Их хижины строились с большим искусством -- маленькие были конической формы, а большие, дворцы своего рода, -- в форме настоящих деревянных домов, со срубами из крепких стволов дерева, с тростниковыми стенами и с крышами из коры. Более предусмотрительные и ловкие, чем другие племена Огненной Земли, они умели коптить мясо и рыбу, а также сохранять съестные запасы для холодного времени года. Отличные охотники и рыболовы, они пользовались естественными богатствами своей страны, хотя не стали еще земледельцами.

Окашлу рассказала, что, вернувшись на родину, она посеяла некоторые злаки, но птицы склевали семена, и что никто из ее соплеменников не расположен был заняться делом, плоды которого можно будет увидеть лишь через долгое время. Впоследствии она совсем отказалась от этого бесполезного труда. Если тенеки, сказала она, жили счастливо без хлеба и без крепких напитков, то зачем же прививать им бесполезные привычки?

Она охотно сообщала своим гостям тысячи подробностей об обычаях народа и о странных природных явлениях страны. Тенеки, уверяла она, очень мирные люди; они не ведут войны до той поры, пока их не принудят. Иногда они должны были воевать, так как соседние племена занимались грабежом на земле тенеков. В числе таких врагов первое место занимают племена эйликолепов и жапу, живущие на западе. К счастью, широкая полоса нейтральной территории препятствует частым столкновениям, и только голод заставляет эти племена заниматься грабежом.

Окашлу была поэтому снисходительна к ним и охотнее посылала им съестные припасы, чем стрелы. Во главе эйликолепов, самых отчаянных ее врагов, стоят окусмены, земли которых лежат к северу за большой горной цепью. Она описывала их, как настоящих великанов, вооруженных страшным оружием, называемым бола. К счастью, окусмены занимаются преимущественно охотой и не строят лодок, поэтому, чтобы перебраться через пролив, вынуждены пройти земли эйликолепов и жапу.

О своем племени Окашлу рассказывала, что ее воины охотятся на бобра, тюленя и гуанако.

Охота на тюленя совершается в открытом море, где собаки окружают его, ныряя в воду, и заставляют выплывать на поверхность.

При охоте на гуанако тенеки прячутся в кустарнике на местах, которые любит это животное, и всаживают ему копье между лопаток. Бобра же они преследуют на маленьких озерах и прудах, которыми усеяна северная часть их территории.

Что касается способа рыбной ловли, то он самый простой. Тенеки не пользуются удочкой, а прикрепляют кусочек мяса к концу волосяной веревочки. Рыба хватается за эту приманку, и ее выбрасывают на сушу прежде, чем она вытянет свои зубы из мяса. Удилище для рыбной ловли -- это обыкновенная палка, немного длиннее, чем рукоятка кнута.

Тенеки зажигают огонь при помощи кремня, который они всегда имеют при себе, как европейский курильщик спички. Зажигательным материалом для искры из кремня служит пух некоторых видов птиц, просушенный мох, собираемый на берегу моря, и, наконец, гриб, имеющий свойства трута.

Орунделико, слушавший с явным удовольствием объяснения о нравах их племени, которые давала Окашлу, вмешался в беседу, чтобы указать на превосходство тенеков в сравнении с эйликолепами, в особенности с их вождем, Элепару, и проговорил на ломаном английском языке:

-- Дурной человек Элепару. Это он украл лодку с английского судна. Дрянь человек, совсем дрянь. Он ест китовый жир!

Упрек этот был тем более странным в ту минуту, что сам Орунделико готовился съесть кусок сырого тюленьего мяса. Но разве есть на свете народ, который не считал бы себя выше всех других народов?

По всем сведениям, которые собрал Гарри, выходило, что капитан Геней с женой, дочерью и матросами, по-видимому, попал в руки Элепару. Окашлу точно знала, что в становище эйликолепов, на другой стороне пролива, возле устья канала Бигль, находятся пленные белые люди. То обстоятельство, что Элепару был в числе трех туземцев, которых Гарри и Нед выручили из беды в Портсмуте, могло быть благоприятным, но тем печальнее для Окашлу было узнать, что мать, отец и сестра одного из ее защитников в Портсмуте находятся в руках жестокосердного главы этого племени. Она не скрыла от Гарри, что очень мало надеется на благополучный исход переговоров.

-- Элепару ненавидит белых так же сильно, как я люблю и уважаю их, -- сказала она. -- Как все злые люди, он больше всего ненавидит того, кто сделал ему добро, и я буду очень удивлена, если он без принуждения отпустит этих пленных. Мы все же приступим к переговорам, но очень боюсь, чтобы нам не пришлось прибегнуть к силе, и кто из нас будет тогда сильнее?

-- Мы сделаем все, что можем, -- сказал ей Гарри. -- Теперь все дело в том, чтобы узнать наверняка, живы ли пленники. И тогда мы посмотрим еще, кому достанется успех в предстоящей борьбе.


## XVII. Парламентеры


Капитан Геней, его жена, дочь, Поллюкс, Лайонс и три матроса находились действительно в новом лагере эйликолепов.

Под строжайшим надзором и под угрозой скорой расправы они уже восемь дней влачили самое жалкое существование. Их поместили, как в тюрьме, в хижине из кожи на шестах, находившихся невдалеке от жилища Элепару, отделенной от всей остальной части лагеря кольями.

Эти колья образовали круг, у которого тесно лепились хижины всего племени, и все это своего рода укрепленное село размещалось на полуострове, соединенном с остальным миром узкой полосой земли, береговой косой. В самом тесном месте этого перешейка находился глубокий ров, который переходили по бревну; с обеих сторон рва стояли хижины, в них жили женщины, служившие дозорными.

Всякая надежда на бегство была, таким образом, исключена; пленники могли только ходить из угла в угол в месте своего заточения. День и ночь они слышали раздававшийся кругом шум и разговоры об их будущем. Ничего утешительного в них не было.

Не проходило и дня без того, чтобы дикари не говорили о немедленном заклании пленников; это было понятно по тем угрожающим жестам и движениям, которые они делали в присутствии американцев.

Величайшую опасность представляли собой стаи псов, бродивших вокруг лагеря и оглушительно лаявших. Этих неутомимых часовых нельзя было надеяться чем-нибудь обмануть. И странное дело: собаки разделяли, по-видимому, ненависть их хозяев к неграм и враждовали с Поллюксом больше, чем с кем-нибудь другим из пленников. Несчастный повар находился вечно настороже.

Однако именно талант Поллюкса по поварской части спасал, может быть, всех пленников от немедленной смерти. Хотя вождь племени заявил, что не ценит европейских соусов, -- на самом деле он был более чем неравнодушен к блюдам, изготовленным по-европейски. Поллюкс прилагал все свое кулинарное искусство, когда стряпал для главы племени, и поэтому пока оставался живым, несмотря на всеобщий ропот дикарей. Если бы вождь внял голосам старых мегер, несчастный негр сам давно уже был бы превращен в жаркое, вместо того чтобы варить разные рагу для их царька. Мегеры, как только замечали Поллюкса, начинали ворчать, показывать зубы, как собаки. Лицо повара бледнело, несмотря на черную как смоль кожу. Он немедленно прятался в палатку вождя племени, священное место для дикарей, и долго не выходил оттуда, зная, с какими угрозами его станут преследовать.

Главная забота всего племени заключалась в удовлетворении аппетита. С самого утра мужчины, женщины и дети расходились по берегу и опушкам кустарников, ища, чем бы позавтракать. Во время приливов очень немногое находилось там для человеческого желудка, хотя бы и самого невзыскательного, а при морском отливе пищи было в изобилии. Когда приходилось долго ждать благодеяний моря, женщины уходили в воду искать ракушки. Обычно они занимались этим парами. Одна имела на своем поясе маленькую корзинку из ивовых побегов, а другая садилась в лодку и плыла вслед за первой. На несколько минут первая женщина ныряла в воду, а вторая, поджидая, веслом придерживала лодку. Когда над водой появлялась черная голова нырявшей, в лодку летела добыча, которую потом укладывали в корзинку. Немного отдохнув, держась за лодку, женщина снова ныряла, надолго исчезнув с глаз, и опять выныривала в большинстве случаев с незначительной добычей. Утомительным, тяжким трудом добывается этими женщинами пища на завтрак. Они ныряют до полного истощения сил; несколько часов подряд происходит это ныряние и ощупывание морского дна в поисках ракушек, и только тогда уж, когда нет сил для дальнейших поисков, женщины отправляются в свои хижины, где у костра, чуть не в самом пламени, согревают окоченевшее тело. В это время другие женщины готовят добычу на огне.

Потом начинается пиршество, обжорство морскими раковинками и собранными улитками -- любимым блюдом дикарей Огненной Земли.

Очень редко, однако, достается на долю этих женщин обильный сбор ракушек. Чаще всего измученные женщины приносят их с собой так мало, что нечем голод утолить.

Собаки разделяют труд несчастных женщин по добыванию пропитания для их повелителей и господ. Их приучают прятаться между скалами на берегу и поджидать там неосторожных птиц.

Даже заметив собаку, птица не очень ее боится, думая, вероятно, что четвероногое созданье, не умеющее как следует ни летать, ни плавать, едва ли представляет опасность. Но стоит ей увлечься розыском корма и очутиться на близком расстоянии -- собака, прыгнув, как дикая кошка, бросается на крылатую добычу и душит ее. Хозяин собаки появляется немедленно и забирает мертвую птицу.

Искатели ракушек остаются обычно до тех пор на берегу, пока морской прилив не прогонит их. Это усердие не всегда, однако, вознаграждается. Когда в той или другой местности хотя бы в течение месяца пребывает целое племя дикарей, добыча быстро уменьшается, наступает голод, более или менее сильный, более или менее продолжительный. Не надо забывать к тому же, что у берегов Огненной Земли шесть месяцев в году свирепствуют сильнейшие морские бури, также уменьшающие средства для прокармливания дикарей.

Эйликолепы были в это утро особенно недовольны и раздражены: бури на море два дня подряд мешали рыбной ловле. Имевшиеся в запасе съедобные водоросли закончились, и на целые мили кругом не было ничего, что можно было бы употребить в пищу. Крылатая дичь далеко улетела или спряталась в местах, где ее не отыскать; улитки, раковины исчезли, снесенные водой и ветром. Не было также грибов и закончилась древесная кора, которой питались дикари. Наступал голод.

Пленники видели сновавших взад и вперед дикарей, похожих на голодных волков. Вскоре старики и женщины собрались толпой и стали вместе что-то обсуждать. Предметом обсуждения мог быть только животрепещущий вопрос. Об этом свидетельствовали сосредоточенное внимание, которое было на всех лицах, и дикие нечеловеческие жесты, сопровождавшие речи собравшихся. Не поняв ни единого слова, капитан Геней догадался, однако, о чем дикари совещались. Страшная опасность была близка, и несчастный отец старался придумать какой-нибудь способ спасти жену и дочь.

Внезапно капитан услышал знакомые слова, относившиеся к несчастному Поллюксу. Он уже знал, что они означают: "Смерть черной собаке!.."

Это произнесла старая страшная ведьма, и немедленно все дикари повторяли: "Смерть черной собаке!"

Не было больше сомнения, что бедного негра хотят принести в жертву первым. Он сам понял это и бросил взгляд на своих товарищей по плену, умоляя о защите. На этот счет Поллюкс не сомневался: без борьбы его не отдадут на заклание. Капитан Геней решил бороться за него, как за себя самого, хотя, в конце концов, что могли сделать безоружные люди, ослабленные лишениями и бедствиями?

Откуда-то внезапно появился вождь туземцев; очевидно, он услышал раздававшиеся крики. Он обратился с речью к собравшимся, стараясь, кажется, успокоить их. Разве было что-то человечное в его сердце? Капитан Геней не допускал этого. А между тем предводитель дикарей делал явные усилия, чтобы успокоить толпу, так как несколько ораторов возражали ему.

Наконец, он, по-видимому, истощил все свои доводы и направился в сопровождении толпы к хижине, в которой жили пленники. Женщины вооружились по дороге палками и кольями и присоединились к мужчинам, вооруженным копьями и топорами. Бешеная злоба и свирепость ясно читались на всех лицах. Никогда еще капитан Геней, его семья и его товарищи не были так близки к смерти, как в это время. Он смотрел на жену и дочь с отчаянием и жалел, что у него нет оружия, с помощью которого он мог защищаться. Тогда они избегли бы тех мучений, которым их наверняка подвергнут. Но женщины ответили твердо, что они уже не раз переживали такую тревогу и что хотят быть в беде достойными его...

Но вдруг раздался громкий крик, и толпа остановилась. Кричала одна из женщин, поставленных караулить вокруг лагеря. Она оставила свой пост, подбежала к толпе и снова закричала:

-- Они идут!.. Они идут!..

Кто идет? Пленники еще не знали этого, но известие дало им возможность вздохнуть свободно на минуту. Толпа рассеялась как по волшебству. Женщины ушли в свои хижины, а мужчины как воины взяли с собой все оружие и поспешили навстречу врагу.

Этот враг уже виден, но пленники не поняли еще, кто это. Они увидели толпу каких-то людей, явно принадлежащих к враждебному племени, живущему по соседству. Их головы видны, но не видно шей, плеч и даже рук; вместо этих частей человеческого тела у каждого из них был большой кусок китового жира. Они, как видно, продели свои головы в какие-то обручи из мяса морского животного, навесили их на шею, закрыв таким образом свои плечи и руки, и пришли в таком виде во вражий лагерь. Их предводитель, выглядевший так же, приблизился к вождю здешнего племени.


## XVIII. Ультиматум


-- Элепару, -- сказал прибывший, -- нас прислала Окашлу, королева тенеков, с мирным поручением к тебе. Она узнала, что среди пленников в твоем лагере есть иностранцы, и среди них отец, мать и сестра человека, который некогда, в далекой стране белых людей, защитил ее и тебя. Она хочет спасти их. Вот это она просила передать тебе и твоим храбрым воинам. Третьего дня большой кит достался тенекам. Окашлу знает, что храбрые эйликолепы любят китовый жир больше всякого другого. Она предлагает тебе все, что тридцать человек принесли на плечах, взамен белых пленных.

Эйликолепы были ослеплены этим щедрым предложением, и дружный одобрительный шепот раздался в их рядах. Как ни велико было их желание полакомиться мясом пленников, в особенности негра, тридцать тяжелых кусков китового жира -- это такое предложение, от которого нельзя отказаться. Кроме того, неизвестно, каково еще будет мясо белых и негра, а китовый жир -- нечто весьма определенное. Под небесами нет ничего, что могло бы сравниться с китовым жиром. И обмана тут нет: вот они, все тридцать кусков на плечах тенеков.

Элепару, однако, молчал. Он углубился в размышление и долго думал, взвешивая, по-видимому, в своем уме, насколько ему выгодно это предложение. Но вот он наконец заговорил:

-- Окашлу великая королева, а Элепару глава храброго племени, и вот что я скажу ее народу. Элепару освободит пленных иностранцев на следующих условиях: вместо тридцати кусков китового жира Окашлу даст шестьдесят кусков воинам эйликолепам. Кроме того, Окашлу выйдет замуж за Элепару, чтобы тенеки и эйликолепы слились в один народ.

Окружавшие Элепару воины были поражены силой ума их вождя. Шестьдесят кусков китового жира лучше тридцати. Приняв с радостью сделанное уже предложение, они готовы были, как простофили, продешевить в сделке, и хорошо, что их вождь умело поправил их ошибку. Но тенеки-парламентеры придерживались другого мнения.

-- Я не уполномочен вести переговоры ни насчет замужества Окашлу, ни об удвоении количества китового жира, -- сказал с достоинством главный парламентер. -- Я сообщу об этом королеве.

Сказав это, он отправился вместе со всеми другими тенеками по дороге во владения Окашлу. Но едва они сделали несколько шагов, как Элепару сообразил, в какое неприятное положение он поставит себя перед своими воинами, если Окашлу откажется принять его предложение и воины останутся без единого куска китового жира. Он сейчас же обратился к окружавшим его храбрецам:

-- Тридцать кусков жира перед нами, и неизвестно, вернутся ли они к нам. Отчего бы не отнять у тенеков их ношу? Мое предложение тогда легче будет исполнить, так как нужно будет доставить нам не шестьдесят кусков, а только тридцать.

Как ни противоречил такой прием международному праву, он был моментально одобрен голодными воинами.

-- Да! Да! Отнимем у тенеков их ношу!

Через две минуты большая толпа побежала вслед за уходившими парламентерами, остановила их и силой отняла весь имевшийся при них жир.

-- Это для того чтобы вам не нужно было таскаться с жиром взад и вперед, -- сказал им Элепару, будто извиняясь. -- Но мое предложение остается в силе, и я буду счастлив, когда Окашлу согласится на него.

Тенеки возвращались к себе порядком пристыженные, тогда как эйликолепы немедленно устроили веселое шумное празднество.

Окашлу была крайне разочарована, когда парламентеры вернулись ограбленные. Никогда ничего подобного на Огненной Земле не случалось до сих пор, уверяла она Гарри. Нужно все бесстыдство Элепару, чтоб сама мысль о таком недостойном поступке могла прийти в голову. Что же касается его предложения, то это лишь новое оскорбление. Остается одно средство -- война, и приготовления к ней необходимо начать немедленно.

-- Да, если бы у нас была хотя бы пара ружей, -- воскликнул Гарри, -- дело пошло бы тогда у нас быстро!

-- Ружья? -- спросила Окашлу. -- Они у меня есть. Я никогда не открывала ящика, в котором они всегда хранятся с самого отъезда из Англии; но они наверняка там.

-- И есть также патроны?

-- Возможно, и это.

Побежать к драгоценному ящику и открыть его было делом нескольких минут. В нем нашлось шесть кремневых ружей старого образца, но в исправном состоянии, шесть пистолетов, двести пакетов с патронами, десять мешочков, наполненных пулями, и десять коробок отлично сохранившегося пороха. Все богатства английского банка не привели бы Гарри в такое восхищение, как этот арсенал Окашлу.

-- Это означает победу! Это означает спасение чести и жизни моих друзей! -- воскликнул он. -- Но может быть, у вас есть еще что-нибудь подобное в разных ящиках, которые здесь свалены?

-- Не думаю. Скорее в них хранятся разные инструменты и хозяйственные орудия.

Окашлу открыла большой ящик.

Тогда уж Зигриф оказался на седьмом небе. В ящике были все принадлежности плотнично-столярного дела, вилы, струги, клещи, молот, болты и гвозди разного сорта.

Старик бросился на колени перед ящиком при виде всех этих вещей.

-- Что бы ни случилось, мы можем быть теперь уверены, что выберемся отсюда, -- сказал он, несколько успокоившись. -- Я живо построю теперь небольшое судно!

-- Да, но мы не должны уезжать отсюда без капитана, -- сказал Гарри.

-- Это само собой разумеется, -- подтвердил Зигриф, -- и мы непременно возьмем с собой мисс Мод.

При этих словах лицо Гарри стало пунцовым.

-- Конечно, возьмем, -- проговорил смущенный юноша, -- и я уверен, что королева особенно пожелает этого. Вы знаете, может быть, что мисс Мод -- родная сестра Неда Генея, того молодого офицера, который был вместе со мной в Портсмутской гавани при первой нашей встрече с вами.

Но при этих словах покраснела уже Окашлу, насколько смуглая кожа ее лица могла краснеть.

-- А этот молодой офицер тоже в плену? -- спросила королева, явно волнуясь.

-- Хочу надеяться, что нет; но, говоря правду, мы ничего не знаем о его судьбе с тех пор, как оставили наше несчастное судно, -- ответил Гарри.

Глаза Окашлу наполнились слезами, и с этой минуты она совершенно переменилась. Прежняя бодрость ее исчезла; она ходила рассеянная, печальная, точно пораженная большим несчастьем, и мало интересовалась даже приготовлениями к войне. Воины ее собирали, приводили в исправное состояние свое оружие.

-- Как это случилось, -- спросил ее Гарри, -- что у вас было спрятано оружие, которое наверняка помогло бы вашему племени стать первым на Огненной Земле?

-- Право, я этого и сама не знаю. Я не могла доверить оружие кому-нибудь из моих военачальников, так как он стал бы тогда командовать и мной, пользуясь большей силой, чем я сама. Я избегала власти надо мной -- вот и все.

-- А больше вы не боитесь этого? -- спросил Гарри, смеясь. -- Кто же теперь помешает мне, Зигрифу и Неду, когда мы его найдем, стать властителями всех здешних племен и назваться императорами Огненной Земли?

-- Пусть бы Небеса помогли вам приобрести такую власть! -- сказала Окашлу и, смутившись, прибавила: -- Это именно и нужно нашей земле; нужен облеченный властью европеец, который повел бы наши племена по пути просвещения. Рука женщины слишком слаба для этого. Я поняла это после прибытия сюда, и потому ничего не предпринимала.

-- Да, есть тут дело для честолюбивого мужчины, -- сказал Зигриф. -- Но есть и еще нечто лучшее, -- добавил он, как практичный человек: -- построить трехмачтовое судно, наполнить его тюленьими кожами и отправиться с ними за море, чтобы жить там, как раньше, доходами.


## XIX. Обручение


Элепару отлично знал, чего он может ждать в ответ на сделанное им через ограбленных посланников предложение; он знал также, что тенеки многочисленнее эйликолепов и что в продолжительной войне его непременно разобьют. Он решил поэтому начать новые переговоры и всю ночь думал о том, что предпринять, кого и с какими поручениями послать к королеве тенеков.

Но Элепару поздно взялся за ум. Около восьми часов утра флот тенеков уже прибыл. Он состоял из сорока лодок с двенадцатью воинами на каждой, то есть тенеков было 480 человек. Элепару же мог выставить 600 воинов; следовательно, временно он имел преимущество. Позицию тенеки выбрали не выгодную для них, по его соображению, так как при высадке на берег они встретятся с копьями и стрелами эйликолепов.

Кроме того, Элепару достал свое кремниевое ружье, которым решил напугать неприятеля, хотя он помнил, что когда-то, чтобы увеличить количество имевшегося у него пороха, подсыпал в него часть угольного порошка.

К окончательному его удивлению, тенеки, вместо того чтобы высаживаться на вражеский берег, расположили свои лодки в линию на большом расстоянии.

Элепару, не понимая тактики противника, в два ряда расставил своих воинов, готовых в каждый миг отбросить врага, едва только он приблизится к берегу.

Но неожиданно из лодок, появившихся впереди, раздались выстрелы. Пять эйликолепов, получивших раны, упали и подняли вой.

Испуганные этим нападением, эйликолепы сразу стали колебаться и расстроили свои ряды. Рассвирепевший Элепару старался удержать их на своих местах, грозя ружьем.

Когда он вздумал выстрелить, ружье дало осечку, а новая пальба с лодок тенеков внесла окончательный беспорядок в ряды его воинов. Эйликолепы разбежались -- одни в свои хижины, другие просто по берегу, подальше от выстрелов.

Тогда лодки немедленно подошли к владениям Элепару, и благополучно высадившиеся из них тенеки начали преследовать разбежавшихся, немедленно отдававших свое оружие победителям.

Через пять минут все было кончено. Эйликолепы сдались и, обезоруженные, сидели в указанных им местах.

Гарри Честер бегал во все стороны, разыскивая белых пленников, и не находил их. Сердце его сжималось от страшной боли каждый раз, когда ему приходила мысль, что Элепару убил их всех в отместку за то, что Окашлу не приняла его предложения. О, если это так, думал он, страшное наказание постигнет убийц! Оставлена ли мисс Мод в живых? Или всех убили -- ее саму, и ее отца, и мать, Лайонса, негра и всех других? Гарри уже казалось, что это преступление действительно совершено, так как нигде не было и следа пленных.

Окашлу оставила свою лодку, на которой находилась до этого времени, и сама вышла на вражеский берег. Она приказала привести к ней Элепару, которого схватили два ее воина. Она хотела сделать еще одну попытку.

Элепару подошел, гордо держа голову.

-- Ты победила, -- сказал он королеве, -- но у меня есть способ отомстить. Как только я все потеряю, белые пленники, находящиеся в моей власти, будут убиты. Они хорошо спрятаны, их никто не найдет, ни ты сама, ни твои воины.

Элепару произнес эти слова по-английски, желая, чтобы и друзья королевы поняли. По тому, как побледнел Гарри, он понял, что его слова произвели должное впечатление.

-- Как! -- воскликнул молодой офицер. -- Вы, Элепару, мужественный глава храброго племени, вы, побывавший в далеких странах, пойдете на такое преступление! Не вспомните ли, что я и родной сын той семьи, которую вы держите в плену, некогда стали вашими защитниками при несправедливом нападении на вас?

Жестокая улыбка пробежала по лицу дикаря; он понял, что теперь победа будет на его стороне.

-- Молодая девушка с ее родными и друзьями находится в пещере, в которую никто не может проникнуть, и где эта пещера -- знаю только я. Я сам ночью отвел их туда. Они умрут там с голоду, если Элепару не будет удовлетворен.

Окашлу слушала его с большим вниманием. Тяжелая борьба происходила в ее душе.

-- Требуй от меня то, что я могу исполнить, -- сказала она, обратившись к Элепару.

-- Я требую, -- ответил он с бесстыдством, -- то, о чем вчера парламентеры тебе уже сказали, -- шестьдесят кусков китового жира для моего народа и руку Окашлу для себя, и тогда тенеки и эйликолепы станут единым народом.

-- Элепару, я не только шестьдесят кусков жира дам тебе, а всего кита. Я прибавлю еще два ружья, кусок красной материи, два серебряных браслета, не требуй только, чтобы я вышла замуж за тебя; это единственное, в чем я отказываю тебе.

-- Белые пленники будут, значит, перебиты, -- ответил Элепару с полным спокойствием.

Бедная Окашлу заметила отчаяние в глазах Гарри и сама разрыдалась.

Но внезапно, превозмогая свое волнение, она взяла Гарри за руку и произнесла:

-- Пусть не скажут, что Окашлу не хотела пожертвовать собой в признательность за сделанное ей добро! Элепару, я согласна, я принимаю твое предложение, пошли только сейчас за пленниками, и пусть наступит мир.

Глава эйликолепов вполне доверял слову, данному Окашлу, и еще какие-то гарантии ему не нужны были. Счастливый, он отправился вместе с двумя своими воинами за белыми пленниками, которых запрятал далеко, в одной пещере. Не меньше трех часов должно было пройти до его возвращения. Тенеки же в ожидании его отправились во дворец Окашлу, чтобы подготовить празднество, достойное совершившегося события.

Известие о заключении мира успело распространиться между побежденными и вызвало у них живую радость. Королева тенеков довела до апогея это радостное настроение, обещав немедленно прислать будущим ее подданным эйликолепам все необходимое для сытного обеда. Таким образом дикари расстались лучшими друзьями в мире со взаимными обещаниями вечного доброго согласия.

Но, сев в свою лодку, Окашлу не могла больше сдерживаться. Она разрыдалась. Гарри, удивленный этим переходом от ласкового спокойствия к горьким слезам, захотел утешить Окашлу, отметив ее самопожертвование.

-- Трудно вам его измерить, -- сказала она в ответ. -- Элепару единственный мой соплеменник, которого я презираю и ненавижу. Я же согласилась стать женой этого чудовища, чтобы спасти сестру и родных того, кого я избрала бы себе мужем!..

Вот до какого героизма и преданности возвысилась бедная жительница Огненной Земли! С того далекого дня, когда она увидела в первый раз Неда в Портсмуте, образ самоотверженного юноши-американца сроднился с ее душой. Его лицо стояло перед ее глазами, когда она размышляла, кому передать власть над ее племенем, которое необходимо цивилизовать. Окашлу все время думала о Неде с той поры, как узнала о гибели "Калипсо" так близко от ее королевства; она видела тут какое-то предзнаменование. Близость к ней пленной семьи Неда также будоражила ее чувства и вызывала желания, которые могли бы так или иначе осуществиться. Надежда отыскать Неда, встретиться с ним и, может быть, даже понравиться ему, воодушевляла королеву, увлекавшуюся все больше и больше этой мыслью.

И вдруг замужество с чудовищем Элепару -- или смертный приговор всем тем, которых Нед любил! Бедная юная королева пожертвовала собой для уплаты нравственного долга, вот почему она горько рыдала. Долг надо было уплатить, но безмерно тяжела принесенная жертва...

Гарри не понимал, что происходит в душе Окашлу, и сам задумался, нужно ли еще исполнять обещание, данное такому скверному и злому человеку, как Элепару. В эту минуту кто-то притронулся к его плечу. Обернувшись, он увидел Орунделико, склонившегося к его уху и точно угадавшего его мысли.

-- Я все устрою, не беспокойтесь, -- сказал он тихонько Гарри.

В полдень все было готово к празднеству на траве, перед дворцом Окашлу, в тени великолепных деревьев. Скоро донеслась весть, наконец, о приходе Элепару в сопровождении всех белых пленников и десятка человек эйликолепов.

Можно ли передать радость Гарри при виде людей, ставших второй семьей для него, а также радость при виде Лайонса, матросов и несчастного Поллюкса? Мисс Мод выглядела несколько бледнее прежнего, но все же была весела и приветлива. Она с искренней благодарностью воспользовалась предложением Окашлу обновить свой костюм запасом тканей, бывших у королевы. Мисс Мод и миссис Геней пришли в восторг от зеркала, нашедшегося во дворце, и от ванны, которую они могли принять.

Когда приготовления закончились, все сели за стол, Элепару в торжественном одеянии уселся с правой стороны Окашлу, сияя от счастья и гордости. Он говорил только по-английски, точно не понимал даже языка своего племени, и часто вспоминал в разговоре знаменитого его "друга", капитана Фиц-Роя. Окашлу, задумчивая и печальная, заботилась о всех своих гостях и время от времени бросала взгляд на мисс Мод с особенным интересом. Зигриф с восторгом сообщал капитану, сколько у него теперь инструментов, необходимых для постройки судна.

-- Леса также здесь довольно, -- сказал он, -- и мы соорудим себе лодку, на которой доберемся хоть до Монтевидео, а там легко найдем и судно для возвращения в Нью-Йорк.

-- Судно? -- прервал Зигрифа Элепару. -- Зачем же вам ходить за ним так далеко? Два дня тому назад один из моих воинов видел судно в заливе Успеха в пятнадцати милях отсюда.

-- Возможно ли? Вы уверены в этом? -- зазвучали с разных сторон радостные голоса.

-- Вполне уверен. Я рассчитываю даже отправиться туда, думая достать на нем нужные мне вещи, -- сказал Элепару и сообщил всякие подробности, касающиеся этого судна.

Окашлу разносила в фарфоровых чашечках кофе; в эту минуту Орунделико внезапно приблизился к Элепару и выстрелом из пистолета раздробил ему череп.

Крик ужаса вырвался у всех присутствующих.

-- Это ничего, -- спокойно сказал Орунделико. -- Я не хотел, чтобы он женился на Окашлу... Теперь он не женится, я уверен!


## XX. Заключение


Так погиб Элепару, вождь эйликолепов. Поступок по отношению к нему был несомненно настолько жестокий, что в цивилизованной стране он привел бы Орунделико к скамье подсудимых и к наказанию. Но дело происходило на Огненной Земле, где человеческие действия не рассматриваются с точки зрения справедливости. После первых минут испуга все пошло по-прежнему; ни у кого не хватило смелости осудить убийцу; и даже Окашлу ограничилась только тем, что прогнала его от себя и с трудом скрывала искреннюю радость от кровавой расправы.

Тенеки опасались, что эйликолепы будут возмущены и возобновят военные действия. Но они и не думали об этом. Известие о смерти Элепару не только не возмутило народ, но и было принято, напротив, с чувством удовлетворения. Он на самом деле внушал к себе уважение только благодаря старому кремниевому ружью, но эйликолепы видели, с какой легкостью тенеки справились с этим пугалом. Известие об убийстве Элепару дошло до эйликолепов в то время, когда они собирались пировать, разложив перед собой присланные королевой съестные припасы, и поздравляли себя с такой богатой и щедрой правительницей. Вместо того, чтобы сердиться на тенеков, они находили более удобным для себя благодарить их. В тот же день к Окашлу отправилась депутация эйликолепов с выражением желания остаться ее подданными.

На другое же утро маленькая королева устроила для своих гостей экскурсию в залив Успеха. Она сделала еще больше, пожелала присоединиться к ним; Окашлу успела подружиться с мисс Мод и с ее матерью и потому не хотела расставаться с ними.

Все разместились в больших лодках, имея при себе оружие, амуницию, принадлежности для рыбной ловли и все то, что могло сделать это путешествие безопасным.

Один раз в своей жизни Элепару сказал правду. Судно действительно стояло на якоре там, где он указал. Оно ремонтировалось, потерпев аварию. Это был "Ranger", судно, капитана которого Зигриф хорошо знал, так как охотился с ним когда-то на тюленей.

Нетрудно представить себе, как радостно забились сердца наших путешественников при виде звездного флага.

Но была причина для еще большей радости: они увидели прицепленную к судну большую лодку, на которой начертано было крупными буквами "Калипсо". Это была пинка, на которой Нед и матросы снесены были разбушевавшимися волнами. Может быть, Нед на судне?.. И действительно, первое, что они увидели, подъезжая к судну, было лицо Неда, сияющее от радости, а потом на палубу выбежали и все матросы, бывшие с ним.

Все они были здоровы и невредимы. Еще несколько секунд, и начались рукопожатия и объятия; зазвучали рассказы о пережитом за время разлуки.

Странно было то, что Окашлу держалась в стороне от Неда. Ее душа была занята им, но она не нашла для него слов и ограничилась церемонным реверансом. С Гарри она была разговорчива, с благодарностью вспоминала его геройское поведение в Портсмуте, а от Неда держалась вдали.

С чем это было связано? Об этом спрашивали себя присутствующие, видя чуть не ледяной поклон Окашлу в сторону Неда.

Как бы то ни было, Нед был и сам очень заинтересован этой чисто королевской важностью. Всегда скромный, он едва решался робко выразить ее величеству чувство благодарности за спасение близких ему людей. С некоторой натянутостью он предложил ей опереться на его руку, чтобы вместе подойти к столу, где капитан "Rangera" приготовил угощение для гостей.

Но, наконец, они разговорились.

Лодка Неда подвергалась большим опасностям в море, но с туземцами не встречалась. Потеряв дорогу, она вернулась на север, шла морем вдоль берегов Огненной Земли до пролива Лемера и только накануне встретилась с судном "Ranger", которое недавно прибыло. Капитан Симсон, очень мужественный человек, решил осмотреть здешние берега в поисках двух других лодок, ушедших с "Калипсо", когда судно затонуло.

Прекрасный человек был этот капитан Симсон, но сейчас он грустил. И не без основания. Вот уже шесть недель он ходил по морям, омывающим берега Огненной Земли в поисках тюленей, и ни одного не нашел. А ведь это было его ремесло -- находить тюленей и снимать с них шкуру; он заключил договоры с большим числом торговцев мехами в Нью-Йорке и не мог выполнить взятых на себя обязанностей. Тюлени исчезли. Должно быть, дикари перебили их до последнего.

-- Если речь идет только о тюленях, капитан, то мы знаем, где можно найти их целую армию! -- воскликнул Гарри, рассмеявшись при воспоминании о том, что случилось с ними на горе острова.

Окашлу захотела сопровождать своих друзей в путешествии судна за тюленями. Лишь ненадолго она отправилась в свою столицу. Гарри и мисс Мод предложили ей свои услуги; Нед также захотел ее сопровождать.

По тропинке, которая вела во дворец королевы, шли Гарри и мисс Мод, которым было что рассказать друг другу после такой долгой разлуки. Королева шла под руку с Недом позади них. Окашлу была в отличном расположении духа, и Нед ей сказал:

-- Вы счастливы, что вернулись домой. Нет сомнения, что вы быстро забудете своих друзей, когда они уедут.

-- Вы так думаете? -- спросила она несколько изменившимся голосом. -- Вы так думаете? Вы ошибаетесь. Я ничего не забываю, и когда я кому-нибудь чем-то обязана, то запомню это навеки. Да вы по себе, верно, судите, -- добавила она с грустной улыбкой. -- Едва вы уедете, как поспешите забыть бедную жительницу Огненной Земли...

Нед Геней сильно покраснел.

-- Нет, клянусь вам, нет! -- запротестовал он. -- Слишком несправедливо то, что вы мне говорите, и я хотел бы вам это доказать. Будь у меня тысяч двадцать долларов, -- продолжал он после минуты молчания, -- я наверняка скоро доказал бы вам это, но у меня нет их.

Какое значение Нед вкладывал в эти слова о долларах, Окашлу не поняла, но и расспрашивать не захотела. Скоро дошли до дворца.

Все шло тут прекрасно во время ее отсутствия. Верные подданные Окашлу успели разрезать на части всего кита; эйликолепы были восхищены новым правлением. Дела шли прекрасно.

Мисс Мод и Гарри еще не все, видно, сообщили друг другу и пошли опять отдельно от Неда и королевы.

-- Я хочу вам рассказать, -- начал Нед, обращаясь к Окашлу, -- что бы я сделал, если бы у меня были средства, о которых я недавно упомянул. Я предложил бы вам бросить своих дикарей и последовать за честным американским гражданином, одним из моих друзей.

-- Правда? -- спросила Окашлу. -- У вас есть один из ваших друзей, готовый жениться на такой маленькой дикарке, как я?

-- Я хочу сказать, что он был бы совершенно счастлив, -- ответил Нед. -- Я могу говорить о нем с полнейшей осведомленностью, так как это я сам!..

Королева была так счастлива, что чуть не лишилась чувств.

-- В Нью-Йорке жизнь дорогая, -- продолжал Нед, -- и нам нужно иметь в запасе двадцать тысяч долларов для того, чтобы там прожить.

-- Но зачем нам ехать в Нью-Йорк? Разве эта земля, хорошо обработанная, стоит меньше, чем другая? Разве ей недостает чего-нибудь для того, чтобы процветать и обогащаться, если бы интеллигентный, деятельный и мужественный человек взялся насаждать в ней цивилизацию? Это была моя мечта, моя, но я не чувствовала себя достаточно сильной для ее осуществления. Для этого нужен мужчина, образованный, терпеливый и добрый. Почему же, Нед, вам не стать этим человеком?

-- И я стану! -- воскликнул молодой янки. -- Я буду этим мужчиной, если вы хотите этого, скажите только "да!"

-- Я говорю "да" от всего сердца, -- ответила королева.

Это было обручением Неда и Окашлу.

Охота на тюленей прошла удачно. Шкур было так много, что в них можно было одеть дам многих столиц. Судно было нагружено, и настало время отплытия.

Нед Геней и Зигриф постоянно о чем-то советовались. Решено было, что не только старый столяр, но пять лучших матросов экипажа "Калипсо" останутся на Огненной Земле с Недом.

На следующее утро Нед объявил об этом всем, так как раньше о его решении знали только родные. И "Ranger" отправился в путь, спеша в Нью-Йорк со своим грузом.

После шестилетнего отсутствия Гарри Честер вернулся в отчий дом таким же бедным и неизвестным, каким оставил его. В один из декабрьских дней высокий парень в матросской блузе, прошедший пешком миль тридцать, постучался в дверь родного дома. Служанка, открывшая ему дверь, испугалась его длинной бороды и колебалась, впустить ли его в дом. Но он, не спрашивая позволения, прошел в низкий зал и подошел к убеленному сединой человеку, гревшемуся у камина. "Отец, -- сказал он робко, -- вы не узнаете меня?" Старик вздрогнул, и лицо его осветилось улыбкой. -- "Ах, это ты, Гарри!.. Итак, ты все еще кажется, не адмирал". Эти слова были единственной местью старика. Никогда более не припоминали, как Гарри оставил родной дом.

Второе его путешествие в Нью-Йорк было менее богато приключениями, но зато более выгодно. Став впоследствии капитаном судна, он ездил охотиться на тюленей, нажил состояние и в 23 года женился на мисс Мод.

Зигриф построил собственную шхуну, а полуостров, принадлежащий тенекам, благодаря работе Неда, принял вид цивилизованной страны.


К О Н Е Ц


## Примечания


The Land Of Fire: A Tale of Adventure


На языке оригинала издано впервые в 1864 г. (London: Warne).

В США роман не издавался.

На русском языке издано впервые в 1887 г. (М.).