# Сломавшийся мундштук

Томас Майн Рид

The Broken Bitt.

Перевод Бенедикта Лившица (1930)

## Томас Майн Рид


## Сломавшийся мундштук


Рассказ


Через несколько месяцев после того, как американские войска вступили в столицу Мексики, туда прибыл Техасский стрелковый полк. Его появление испугало жителей не меньше, чем взятие города с боя нашей армией, хотя к этому времени военные действия были уже прекращены, и полку было только приказано мирно стать на квартиры. Но для мексиканца техасец, что вандал для древнего римлянина. Однако техасцы спокойно въехали на главную площадь города, разбились по эскадронам и мирно разъехались по своим квартирам. Прошло несколько часов, и жители города успокоились. По-видимому, дикие всадники не собирались предавать их дома сожжению и грабить их имущество.

Я никогда не забуду этого появления техасских стрелков на плацу (главной площади). Быть может, я когда-нибудь попытаюсь описать его, но без ручательства за успех, так как для этого нужно владеть не пером, а кистью. Хогарт, пожалуй, мог бы дать понятие об этой куче оборванцев и создать картину, которая невольно вызывала бы улыбку у всякого. Но я, увы, не художник!

Об одной подробности, однако, я не могу умолчать, так как она имеет непосредственное отношение к моему рассказу. Я говорю о лошадях, ибо техасские стрелки были конным полком. За шесть месяцев до этого правительство выдало каждому стрелку по коню, по хорошему, рослому кавалерийскому коню. Но куда они девались? Теперь стрелки восседали на крошечных мохнатеньких мустангах и задевали шпорами землю. Откуда взялись эти смешные маленькие лошадки? Дело объяснялось довольно просто: техасские стрелки сплошь да рядом расквартировались по гасиендам, владельцы которых смотрели с бесконечной завистью на чудных кентуккских коней полка. Эти кони казались буквально колоссальными по сравнению с местными низкорослыми мустангами, и помещики давали за них большую цену. Таким образом происходил обмен. Техасца -- хлебом не корми, а дай побарышничать. Стрелки брали в обмен на своих коней любую клячу, лишь бы она имела четыре ноги, и получали в виде доплаты немалое количество долларов. Вот отчего они и появились в столице с таким невзрачным конским составом. Но удивительнее всего было то, что эти клячи обладали способностью моментально жиреть, несмотря на весьма нелегкую службу. Техасские стрелки не знали отдыха: то их гнали куда-то за пятьдесят миль, чтобы поймать Санта-Анну, то они мчались в погоне за бандитами в Серро, то рыскали в поисках партизана падре Хараута. Однако, несмотря на все эти утомительные походы, мустанги становились толстенькими и кругленькими, словно их не выводили из конюшни.

Кто-то утверждал, что тут не все чисто и что откормленные мустанги не имеют ничего общего с теми, на которых стрелки въехали в столицу. Говорили, будто система барышничества продолжала процветать и во время различных экспедиций, при чем будто бы бывали случаи, когда при обмене присутствовала одна лишь сторона... Я сам не раз слышал подобные рассказы. Впрочем, не ручаюсь за их справедливость. Быть может, это была одна лишь клевета...

Как-то раз до меня дошли слухи о том, что у одного техасского стрелка великолепная кобыла. Само собой разумеется, он хотел ее продать. А я как раз мечтал о том, чтобы купить себе хорошую лошадь. Взяв вперед жалованье за три месяца, всего около трехсот долларов, я отправился в Техасский полк посмотреть кобылу.

Когда ее вывели, я увидел, что слухи о ее красоте не были преувеличены.

Это была арабка гнедой масти, с длинным хвостом, темными чулками и необычайно грациозной головой и шеей.

При более подробном осмотре я нашел у кобылы на левой задней ноге небольшое тавро, причем заметно было, что кто-то тщательно старался вывести его.

Пригладив на этом месте шерсть, я с трудом разобрал букву "К".

-- Что это такое? -- спросил я у владельца лошади.

-- Разве вы не видите? Тавро.

-- Это я вижу. Но ведь эта кобыла -- не мустанг?

-- Конечно нет, -- ответил стрелок, равнодушно помахивая ремнем, который он держал в руке.

-- Откуда же в таком случае это тавро? У нас в Штатах редко клеймят лошадей, за исключением казенных. Но тогда ставят буквы "С. Ш.", а тут -- "К".

-- Ну, если вы уже так любопытны, я вам скажу, в чем дело. Эту кобылу украл у нас бандит Каналэс, когда наш полк был послан в экспедицию против него. Он и поставил это тавро. "К" -- первая буква его имени.

-- На "К" начинается немало имен. Но как же вам удалось снова отбить ее?

-- Долго ли нам отбить! Напали на Каналэса и на его желтобрюхих, да и отняли у них лошадь в два счета. У нее рана еще не успела остыть после клеймения. Ну что, удовлетворены вы?

Но я был не вполне удовлетворен. Объяснения стрелка, впрочем, отличались некоторой правдоподобностью.

Кобыла была не мексиканского происхождения, в этом не было никакого сомнения. Мексиканские лошади принадлежат к особой породе, и их можно с первого взгляда отличить от англо-арабов и американо-арабов. Однако у нее было мексиканское тавро, следовательно, она была когда-то собственностью мексиканца. Весьма возможно, что она была приведена сюда из Соединенных Штатов нашими войсками, украдена партизанами и затем снова отбита. Но я не видел, чтобы у техасских стрелков были подобные кони, когда они въезжали в столицу. С другой стороны, я слыхал от кого-то, что мексиканские помещики иногда выписывают производителей из Англии или из Соединенных Штатов, и я боялся, как бы кобыла, которую я собирался купить, не оказалась именно одной из таких лошадей. Голос техасца прервал мои размышления.

-- Эта лошадь из Кентукки, -- сказал он, -- настоящей кентуккской крови. Ее привез сюда наш лейтенант. Она была при многих сражениях -- при Патер-Альтере, при Монтерее, при Бона-Веста. Кентуккская лошадь -- хорошая лошадь! Здесь не умеют таких разводить. Ну, старуха, подними-ка голову, -- мне за тебя деньги предлагают!

Кобыла ответила на эту тираду долгим и громким ржанием.

Мне показалось, что она словно призывает жеребенка, с которым ее недавно разлучили.

-- Что это с ней?

-- Она скучает по другой лошади, к которой привыкла, -- ответил мне техасец, нисколько не смущаясь. -- Они все время вместе ходили, правда. Билль? -- обратился он к одному из стрелков, успевших собраться вокруг нас.

-- В одной роте, рядом в строю ходили, -- ответил Билль. -- Так она к соседке привыкла, что ни минуты не может без нее прожить.

-- А ту как раз увели купать, -- подхватил владелец кобылы. -- Оттого она и ржет.

-- Не иначе, как от этого, -- подтвердил его товарищ.

-- Странно, однако, что я не видел у вас этой кобылы, когда вы въезжали в город, -- сказал я. -- Я стоял на плацу и обратил внимание на ваших коней. Я, наверное, заметил бы такую красивую кобылу.

-- Вот что, господин, -- сказал техасец, по-видимому, раздраженный моими расспросами, -- эту кобылу привел сюда я, она из нашего полка. Если вы хотите купить ее, покупайте. Если не хотите, я плакать не стану. Достаточно мне вывести ее на площадь, как ее у меня любой мексиканец с руками оторвет. Верно, Билль?

-- Верно, что и говорить, -- ответил Билль.

-- Вы удивляетесь, что не заметили ее, когда мы въезжали в город. Не мудрено понять, почему. Она была вся мокрая от пота, как мышь, да пыль на нее насела толстым слоем, да к тому же она была тогда худа, как щепка. Ее и сейчас жирной не назовешь, но она все-таки с тех пор поправилась. Ведь поправилась, Билль?

-- Здорово поправилась, -- подтвердил Билль.

Мне так понравилась лошадь, что я решил пойти на риск и приобрести ее. Правда, я мог впоследствии встретиться с ее законным владельцем. Тогда мне пришлось бы отдать ее. Но я надеялся, что в таком случае я получу обратно свои деньги: стрелок, наверно, предпочтет вернуть мне их, вместо того чтобы попасть под суд.

-- Сколько? -- спросил я, окончательно решив купить кобылу.

-- Хотите знать цену без запроса?

-- Да, назначайте точную цену.

-- Двести пятьдесят. Дешевле никак нельзя. Верно, Билль?

-- Чертовски дешево, -- поддакнул Билль.

Я предложил двести. Стрелок не соглашался. Он видел, что кобыла мне понравилась и что я решил ее приобрести.

Тогда я стал давать двести двадцать пять.

-- Двести пятьдесят -- ни центом меньше. Да и то дешево отдаю. Лучшей кобылы не найдете во всей Мексике.

Увидев, что стрелок на самом деле не склонен уступить, я вытащил кошелек и заплатил деньги. Мы подписали купчую, за свидетеля расписался Билль, и кобылу отвели ко мне. Мой конюх, мексиканец Виченто, тотчас же принялся мыть ее и чистить скребницей. Она так похорошела от его ухода, что вскоре стала возбуждать всеобщее восхищение, когда я по вечерам катался на ней по Пазао [Место для катания и прогулок].

Дней десять спустя небольшая компания наших офицеров решила прокатиться и осмотреть Реаль-дель-Монте, богатейший серебряный рудник, лежащий в горах на северо-восточной окраине долины. Дела у нас почти не было, а прогулка обещала быть интересной. В Реаль-дель-Монте стояли некоторые части нашей дивизии, и товарищи пригласили нас проведать их, обещая показать рудник. Кроме того, по их словам, был еще один повод: в окрестностях на гасиендах жило несколько помещиков-англичан.

Мы решили воспользоваться этим приглашением и принялись за сборы. Нас было около десяти человек, всем нам был дан отпуск на неделю, и мы поэтому решили по дороге заехать поглядеть на древний город Текскоко и на пирамиды Теотигуакана. Так как в этой местности все еще водились партизанские отряды, мы захватили с собой конвой из драгун. Я решил испытать мою кобылу и поехать на ней.

Утром в день поездки, как раз в то мгновение, когда я заносил ногу в стремя, ко мне подошел маленький, худенький человечек и вежливо поздоровался со мной.

-- Доброе утро, сеньор!

По тону этого субъекта я понял, что он неспроста обращается ко мне.

-- В чем дело, сеньор? -- спросил я. -- Чем могу служить?

Незнакомец помолчал немного, видимо, колеблясь, и наконец произнес, глядя па мою кобылу:

-- Эта лошадь, сеньор...

-- Ну, что же? -- спросил я с бьющимся сердцем.

-- К глубокому моему сожалению, капитан, я должен сообщить вам, что вы купили краденую лошадь, -- сказал маленький человечек очень вежливым тоном, отвешивая при этом низкий поклон.

Появись вдруг откуда-нибудь сам главнокомандующий и посади он меня под арест на неделю, мне вряд ли бы стало более досадно, чем от этих слов. Я успел так привязаться к кобыле, что предпочел бы отдать еще двести пятьдесят долларов, лишь бы не расставаться с ней.

-- Краденую! -- невольно воскликнул я.

-- Да, капитан, я вас не обманываю.

-- У кого же ее украли? У вас?

-- Нет, сэр, у дона Мигуэля Кастро.

-- А вы кто такой?

-- Я его управляющий.

"Дон Мигуэль Кастро! -- подумал я.-- Да, у лошади тавро с буквой "К". Похоже на то, что этот человек говорит правду. Придется мне отдавать кобылу!"

-- Но скажите, сеньор, -- снова начал я после паузы, -- каким образом я могу проверить ваши слова?

-- Вот, капитан, удостоверение от сеньора Смита.

И с этими словами маленький человечек протянул мне сложенную вчетверо бумажку. Развернув ее, я увидел, что это удостоверение о продаже, подписанное торговцем лошадьми Джо Смитом, известным во всей Мексике. В удостоверении были подробно перечислены все признаки, по которым можно было узнать кобылу.

-- Этот документ, по-видимому, вполне подтверждает ваши слова, -- сказал я, возвращая моему собеседнику удостоверение, -- но вам придется еще доказать свои права в присутствии главнокомандующего. После чего я охотно отдам вам лошадь.

И с этими словами я отъехал прочь, спеша догнать моих товарищей. Мне хотелось перед тем, как расстаться с кобылой, хоть раз хорошенько поездить на ней.

Мы провели около недели в горах и пользовались всеми развлечениями, какие только могли предложить нам наши товарищи из Реаль-дель-Монте. Англичане-гасиендаторы (помещики) оказались очень радушными хозяевами. Как они не были похожи на холодных, расчетливых испанцев!

К сожалению, наш отпуск скоро подошел к концу. Нам надо было возвращаться в полк. Простившись с нашими товарищами, мы снова сели на коней и поехали обратно.

Выехав утром, мы надеялись засветло добраться до города. Но нас заставили выпить на прощание стаканчик, а потом и второй, и так далее, и кончилось дело тем, что мы сильно задержались. Поэтому мы до темноты успели добраться только до перешейка между озерами Текскоко и Сан-Кристобаль. Дорога здесь была узкая, разъезженная и скользкая, и по краям ее тянулись глубокие рвы, наполненные жидкой грязью. Немного в стороне находилось небольшое селение Сан-Кристобаль. Мы свернули туда, решив там переночевать. С разрешения алькада, мы привязали наших лошадей на плацу, а сами забрались в пустой сарай, который был любезно предоставлен в наше распоряжение вместе с населявшими его блохами. Хотя у нас были с собой деньги, но приличного ужина мы никак достать не могли. С трудом удалось добыть блюдо картошки, жареной на сале, пирог и чашку кислой пульке. Слегка закусив, мы закурили сигары, затем разложили одеяла прямо на пол и улеглись.

Оказалось, что я один из всей нашей компании свободно владею испанским языком. Поэтому мне пришлось вести беседу с алькадом, а так как старик отличался разговорчивостью, да, кроме того, я ему, по-видимому, очень понравился, то он поздно засиделся у нас. Я предложил ему хорошую сигару, которую он выкурил с большим удовольствием. Когда я начал расстилать свое одеяло, чтобы улечься рядом с товарищами, алькад тихонько дернул меня за рукав и шепнул, что весь его дом в моем распоряжении. Ему не пришлось долго меня уговаривать. Я тотчас вышел вместе с ним, и мы направились в другую сторону плаца, где находился дом старого Хозе-Мария, -- так звали алькада. Нас встретила толстая добродушная старушка, которая оказалась подругой жизни дона Хозе. Вскоре появилась еще одна дама помоложе, постройнее и покрасивее первой, со сверкающими черными глазами и густыми темными бровями: это был единственный отпрыск алькада.

Мамаша и дочь не стали тратить времени на приветствия. Хозе только щелкнул пальцами, и тотчас же на столе появилось рагу из индейки и множество тарелочек с местными закусками, весьма приятными и острыми.

Сидя за ужином вместе с алькадом и его семейством, я внутренне ликовал при мысли о том, как ловко я устроился по сравнению с моими товарищами, голодными и обреченными на бессонницу из-за блох. А когда, по окончании ужина, старик вынул из шкафа какую-то необыкновенной формы бутылку, моя радость не знала пределов.

Я был очень доволен, что захватил с собой портсигар и мог, таким образом, в свою очередь угостить старика. Мы долго сидели вдвоем с ним за вином и сигарой, -- дамы ушли спать, -- и беседовали. Случайно разговор у нас зашел про Техасский стрелковый полк, о котором алькад был весьма низкого мнения. Оказалось, что полк стоял некоторое время в этой местности и что поведение стрелков оставляло желать много лучшего.

Было уже поздно, или, вернее, очень рано, когда Хозе, вылив последние капли из бутылки, пожелал мне спокойной ночи и повел меня в мою комнату. Тут меня ожидало нечто, являющееся большой роскошью в Мексике: кровать с чистыми простынями. В один миг я очутился на ней и заснул глубоким сном.

Когда я проснулся утром, то увидел, что на плацу стоят мои товарищи, уже готовые к отъезду. Было еще очень рано, едва начинало светать, но они были так искусаны насекомыми и так голодны, что решили поскорее ехать дальше и позавтракать в Гвадалупе. Я хотел было отправиться вместе с ними, но дон Хозе шепнул мне на ухо, что завтрак у его жены будет готов через пять минут и что он меня не отпустит. Это было весьма соблазнительно. Я отличался прекрасным здоровьем, и у меня от свежего утреннего воздуха уже разыгрался аппетит.

"Если завтрак будет похож на вчерашний ужин, -- подумал я, -- то подождать, безусловно, стоит. Такого завтрака в Гвадалупе не достанешь. Кроме того, синица в руках лучше, чем журавль в небе. Догнать же товарищей я всегда успею: моей кобыле это ничего не стоит".

Я отвесил поклон Хозе и согласился подождать завтрака.

-- Вот хорошо! -- воскликнул старик и быстро пошел к себе.

Минуту спустя мои товарищи исчезли в серых сумерках рассвета, и я остался один в селении. Никто из них, по-видимому, не заметил, что я не сел на коня вместе с ними. Впрочем, если бы они и заметили это, то ничего бы не сказали: ведь я был не маленький и мог сам о себе позаботиться.

Мой хозяин сдержал слово: минут через пять на столе появился горячий завтрак, притом ничуть не менее обильный, чем ужин. Была тут яичница с ветчиной, омлет, фрикасе из цыплят, различные изделия местной кухни, сильно наперченные, и бутылка красного вина, чтобы утолить жажду. Наконец был подан кофе, чудесный кофе, какой умеют приготовлять только испанцы. После него пришлось выпить рюмочку мараскина и выкурить сигару. Было уже довольно поздно, когда я наконец встал из-за стола к, пожав руку моим хозяевам, вышел из дому под градом благословений и добрых пожеланий. У дверей стояла моя кобыла, уже оседланная. Я схватился за поводья и уже занес ногу в стремя, как вдруг старый Хозе, тихонько дернув меня за рукав, подал мне какую-то бумажку и произнес извиняющимся тоном, с улыбкой:

-- Маленький счетик, сеньор!

-- Счет! -- с изумлением воскликнул я.

-- Совсем малюсенький! -- ответил Хозе.

Я взял у него "малюсенький счетик" и, к удивлению своему, прочел:


Ужин . . . . 1 пезо [Пезо равняется доллару]

Завтрак . 1 "

Ночлег . . . 1 "

Вино . . . . 3 "

--------------------------------------

Итого . . . 6 пезо


"Старик шутит", -- подумал я.

Я посмотрел на Хозе, потом на бумажку, потом снова перевел взгляд на старика, хитро улыбнулся и подмигнул ему, желая показать, что я понял его шутку. Но на лице мексиканца не дрогнул ни один мускул. Оно оставалось неподвижным, словно бронзовое лицо статуи Карла Пятого, которую я видел в столице Мексики.

Когда я, наконец, убедился в том, что мой хозяин и не думает шутить, моим первым желанием было заткнуть ему этим счетом глотку, чтобы он им подавился, а самому ускакать прочь. Но я тотчас же одумался. В сущности, меня отлично накормили и дали мне хорошую постель; я не мог ни на что пожаловаться. Правда, было крайне досадно сознавать, что меня одурачили, но делать было нечего. Мысленно дав себе слово никогда больше не верить в гостеприимство, я вынул кошелек и отсчитал шесть пезо. Затем, послав -- тоже мысленно -- милейшего Хозе ко все чертям, я пришпорил свою кобылу и ускакал прочь.

Я был так зол, что проскакал карьером мили две. Лишь тогда я остановил лошадь и перешел на рысь. Моя досада начала проходить, и я сам громко рассмеялся над собой.

Надеясь еще застать моих товарищей в Гвадалупе, я поехал, не задерживаясь, прямо по направлению туда. Показывать им "малюсенький счетик" я не собирался. Нет! Я согласился бы заплатить в два раза больше, лишь бы они ничего не узнали.

Размышляя таким образом и иногда снова принимаясь хохотать, я успел отъехать миль пять от Сан-Кристобаля. Вдруг моя кобыла громко заржала и самовольно свернула в сторону на какую-то незнакомую мне дорогу. Я ехал, отдав ей повод, и от неожиданности не успел натянуть его, как кобыла вдруг понесла. Я налег на поводья изо всех сил и надеялся, что мне вскоре удастся остановить ее. Но тут произошла катастрофа: мундштук внезапно сломался, -- это был очень изящный, но непрочный мундштук, -- и правый повод целиком очутился у меня в руке. Я мог действовать одним лишь левым. Будь тут местность открытая, мне все же удалось бы прекратить бешеную скачку моей лошади. Но она мчалась по узкой тропинке, обсаженной с обеих сторон тройным рядом колючего кустарника. Сверни она в сторону, я неминуемо очутился бы в кустах, что грозило мне весьма неприятными последствиями, так как колючки у них были очень длинные и острые. Пытаться остановить лошадь при помощи единственного повода было опасно. Лучше было дать ей скакать, покуда она не утомится, и стараться лишь удержаться в седле. Долго кобыла не могла выдержать, -- она мчалась, словно хотела выиграть приз на скачках. При этом она иногда задирала голову и начинала ржать так, как она заржала, когда я в первый раз увидел ее.

Мы летели мимо быстро мелькавших высоких алоэ, мимо нескольких ранчо, где работники с восторгом замахали нам широкополыми шляпами и приветствовали нас громким криком.

Вдруг перед нами показался большой дом -- гасиенда. У окон появилось несколько красивых женщин, смотревших на меня с изумлением. Я невольно вспомнил Дон-Кихота.

"Ох, -- подумал я, -- что они скажут обо мне! Какой глупый у меня должен быть вид!"

Не успела эта мысль промелькнуть у меня в голове, как моя кобыла круто повернула налево, -- так круто, что я чуть не вылетел из седла, -- и, проскакав через ворота усадьбы, вдруг очутилась в патио. Тут она сразу остановилась, как вкопанная. От нее шел пар и бока ее быстро вздымались, но она собралась с силами и громко заржала. Тотчас же в ответ ей раздалось ржание, и из конюшни выбежал жеребенок, который начал тереться о мать и ласкаться к ней, изъявляя живейшую радость.

Не успел я опомниться от удивления, как в патио вбежала очаровательная молодая девушка.

Не обращая на меня никакого внимания, она кинулась к моей кобыле и обняла ее за шею. Нежно целуя ее бархатистую верхнюю губу, она стала приговаривать:

-- Милая, дорогая моя лошадка! Мора, Морита, скажи мне, где ты пропадала? Откуда ты вернулась?

Кобыла тихо ржала в ответ к поглядывала то на девушку, то на своего жеребенка, словно сама не знала, кому из них она более рада.

Я сидел в седле молча и смотрел в немом удивлении на эту странную сцену. Девушка была необычайно красива: ее длинные и густые черные косы, спускавшиеся на плечи, ее безукоризненные, словно точеные руки, ее темные блестящие глаза, ее румяные щеки, покрытые здоровым загаром, ее алые губки, нежно целовавшие лошадь, -- все в ней было прелестно.

"Я, наверное, вижу сон! -- решил я. -- Я сейчас мирно лежу на чистой постели у Хозе. Во всем виновато это старое вино, которым он меня угостил. Даже "малюсенький счетик" -- и тот мне приснился. Ха-ха-ха! Достойный алькад в конце концов оказался радушным хозяином! Все это -- сон!"

Но в этот момент в патио вошло еще несколько дам и мужчин, а в воротах показались работники с ранчо, которые кричали мне вслед, когда я мчался мимо них.

Увы, я ошибся! Они, оказывается, вовсе не приветствовали меня, как я думал, а как раз наоборот.

Мне надо было как-нибудь выпутываться из этой истории. К счастью, туман в моей голове, вызванный мараскином старого Хозе, успел уже рассеяться, и я начал соображать, в чем дело. Кобыла моя прибежала к себе домой. Это было ясно. Не менее ясно было и то, что старый господин с седыми усами и густыми черными бровями был не кто иной, как дон Мигуэль Кастро. Да, кобыла подвела меня! Как же мне теперь выпутаться?

Признаться во всем, надеясь на благородство ее владельца? Но ранчеро (работники на ранчо), столпившиеся у ворот, внушали мне мало доверия. Окунуть меня в пруд или повесить на дереве было бы для них веселым развлечением. Нет, чистосердечно признаться во всем -- опасно. Впрочем есть выход! Ура! Сломавшийся мундштук -- вот в чем мое спасение!

Покуда эти мысли проносились у меня в голове, мужчины, предводительствуемые хозяином, приблизились к кобыле, на которой я все еще продолжал восседать. Сначала они по-видимому, опасались, как бы вслед за мной не прискакал отряд техасских стрелков. Но теперь, успокоенные, очевидно, уверениями ранчеро, что я ехал один, они окружили меня. Лица у них были строгие и возмущенные.

Надо было торопиться. Я спокойно слез с лошади, и, приняв самый невозмутимый вид, подошел к старику и вежливо поклонился ему.

-- Дон Мигуэль Кастро, если не ошибаюсь?

-- Вы не ошибаетесь, сеньор, -- сердито ответил он.

-- Эта кобыла принадлежит вам?

-- Да, сеньор.

Тон был все еще весьма грозный.

-- Ее недавно украли у вас?

-- Да, сеньор.

-- Ее увел техасский стрелок?

-- Ее увел гнусный вор, -- злобно ответил мексиканец.

При этом лица присутствующих приняли еще более грозное выражение.

-- Да, его никто не назовет честным человеком, -- ответил я с улыбкой. -- У вас есть управляющий, -- продолжал я, -- который на днях был в Мексике и узнал эту кобылу?

-- Да, сеньор.

-- Я купил ее у техасского стрелка, который обманул меня относительно ее происхождения.

-- Мне все это известно, -- тотчас же сказал старик.

-- Я сказал вашему управляющему, так как он был мне лично неизвестен, что я не отдам кобылу, покуда он не подаст жалобу главнокомандующему или покуда я не буду иметь чести переговорить лично с вами об этом деле.

-- Что же дальше?

-- Я ехал мимо с товарищами, но затем отделился от них и свернул на дорогу, ведущую в вашу гасиенду. Прошу только извинить меня за стремительность, с которой я влетел к вам во двор. Как вы видите, мундштук у меня сломался, а кобыла, почувствовав близость дома, обрадовалась и понесла.

Разумеется, я чуточку приврал, но я, признаться, чувствовал, что мне грозит серьезная опасность. Эти люди не задумались бы над тем, чтобы убить меня. В этой местности недавно стояли техасцы, -- как раз в то время, когда кобыла была уведена. Кроме того, они убили несколько мексиканцев. Местные жители были поэтому чрезвычайно возбуждены против наших войск и с удовольствием заставили бы меня расплатиться за все грехи техасцев. Но я не имел ни малейшего желания висеть на дереве и потому счел себя вправе несколько приукрасить истину.

Дон Мигуэль стоял и с недоумением глядел на меня.

-- Итак, вы утверждаете, что эта лошадь принадлежит вам? -- снова заговорил я.

-- Да, сеньор, это моя лошадь.

-- Будьте добры, прикажите вашему конюху расседлать ее.

Он тотчас отдал, приказание.

-- Не будете ли вы так любезны сохранить седло и уздечку, пока я за ними не пришлю?

Физиономия дона прояснилась.

-- Разумеется, сеньор, -- ответил он.

-- А теперь я попрошу вас написать мне удостоверение о том, что ваша кобыла вам возвращена. Это мне необходимо для того, чтобы я мог потребовать обратно деньги, которые я за нее заплатил.

Дон и вся прочая компания были совершенно ошеломлены моим "необыкновенным великодушием". Лица у всех прояснились, ранчеро ушли, и минут через пять я уже сидел за столом в столовой, окруженный семейством Кастро. Все были чрезвычайно любезны со мной, включая и молодую красавицу, которая оказалась истинной владелицей лошади. Счастье мое, что наш полк не стоял поблизости от гасиенды: иначе я, наверное, потерял бы еще что-то другое, кроме кобылы. А это грозило значительно более тяжкими последствиями... Но я знал, что никогда больше не увижу юную красавицу, и это помогло мне уйти невредимым из-под огня ее прелестных черных глаз. Быть может, эта бесчувственность была вызвана еще отчасти и тем, что дон Мигуэль достал из своего погреба бутылку какого-то необыкновенного вина.

Не могу подробно рассказать, как я уехал из гасиенды. Смутно помню, что меня посадили в какой-то желтый экипаж и что я ехал по очень гладкой дороге. Помню еще, что навстречу мне попался отряд солдат, которые сказали, что их послали искать меня. Больше я ничего уже не помню.


Два дня спустя я отправился разыскивать моего техасского стрелка, но узнал, к своему огорчению, что он уже покинул Мексику. Его рота послана была сопровождать и охранять поезд, шедший в Вера-Круц. Там ее должны были расформировать и отправить солдат по домам. Я был убежден, что мои двести пятьдесят долларов пропали. Но я ошибся.

В июне 1848 года я случайно встретился с моим техасцем в лагере в Энсерро. Он был тогда без гроша -- его основательно обчистили танцовщицы фанданго в Халапе. Должен отдать ему справедливость, что он, однако, сделал все возможное, чтобы компенсировать мою потерю. Он зашел за палатки и вскоре привел красавца рыжего коня, которого и передал мне, добавив:

-- Во всем лагере такого коня не найдете. Говорю вам, капитан, та кобыла ничего не стоит по сравнению с ним!


## Примечания


СЛОМАННЫЙ МУНДШТУК

The Broken Bitt


Рассказ переведен из сборника "The Guerilla Chief and Other Tales" (London: Darton, 1867).

На русском языке опубликован впервые в 1930 году в сборнике "Вождь гверильясов и другие рассказы" (М.; Л.: Земля и фабрика),


Компьютерный набор/OCR, редактирование, спелл-чекинг Б.А. Бердичевский

Источник: Золотой век, Харьков, "ФОЛИО", 1995

http://citycat.ru/litlib/cbibl_.html