# Смертельный выстрел

Томас Майн Рид

The Death Shot.

Русский перевод 1908 г. (без указания переводчика).

## Томас Майн Рид


## Смертельный выстрел


Роман


Компьютерный набор/OCR, редактирование, спелл-чекинг Б.А. Бердичевский

Источник: Золотой век, Харьков, "ФОЛИО", 1995

http://citycat.ru/litlib/cbibl_.html

Компьютерная литбиблиотека Б. Бердичевского


## ПРОЛОГ


Перед вами гладкая, как спящее море, равнина. Нет на ней ни кустов, ни деревьев, одна только трава и притом такая короткая, что самое крошечное четвероногое не может пробежать по ней, не будучи замеченным, и даже змея, ползущая по земле, не спрячется в ней. Все предметы на ней видны на довольно значительном расстоянии, но все это вряд ли удостоится взгляда проезжающего мимо путника. Единственное, пожалуй, что обратит на себя его внимание, это небольшая кучка луговых волков, да и то не ради желания поохотиться за ними, а главным образом из-за стаи ястребов, парящих над ними. Путник знает, что присутствие в одном и том же месте гнусных птиц и гнусных четвероногих служит доказательством близости какой-нибудь падали: оленя, антилопы или мустанга, павших, вероятно, жертвою собственного безрассудства.

Придя к такому убеждению, путник натянет поводья и пустится в дальнейший путь, предоставив птицам и четвероногим наслаждаться пиршеством.

Но на равнине, о которой мы говорим, не было никакого путника... Ничего живого, кроме койотов, сгруппированных в одном месте, и парящих над ними птиц. Но нет! Здесь были человеческие глаза, которые смотрели на них... глаза, которые пугали их. По нетерпеливым, возбужденным движениям животных глаза эти видели, что они с нетерпением ждут предстоящего пиршества и только не решаются начать его.

Да, здесь было то, к чему они пытались приблизиться, -- птицы стремглав сверху, а койоты ползком по земле. И те, и другие, находясь уже на таком расстоянии, что почти прикасались к нему, мгновенно отскакивали прочь, как бы под влиянием внезапного страха. Правда, они возвращались, но лишь для того, чтобы снова удалиться.

Что же так привлекало и в то же время так пугало их?

Неужели это была обыкновенная дичь, что-то вроде оленя, антилопы или мустанга? Издали этот предмет походит на человеческую голову... ближе он еще больше напоминает ее... совсем близко сходство полное. Да, сомнения не может быть! Это человеческая голова... голова мужчины!

Что может быть удивительного в том, что человеческая голова лежит на равнине Техаса! Здесь мог проезжать какой-нибудь несчастный путник, а может, охотник за дикими зверями или за мустангами, на которого напали команчи, обезглавили и скальпировали. Но голова эта... не была скальпирована. На ней были волосы... мягкие, пышные и вьющиеся. К тому же она не валялась на земле, как если бы ее отрубили и бросили. Напротив, она стояла прямо, как бы на плечах; подбородок почти касался земли. Будь лицо бледное или окровавленное, глаза сомкнутые или стеклянные, в этом не было бы ничего удивительного, но в том-то и дело, что здесь не было ни бледности, ни кровавых пятен, глаза не были ни сомкнуты, ни неподвижны, а напротив -- горели... сверкали... вращались в своих орбитах. Да, сомнения быть не могло, -- человека закопали живьем, оставив на поверхности земли голову!

Удивительно то, что волки отскакивали от нее, ястребы, спустившись вниз, начинали нервно взмахивать крыльями и снова подымались вверх. Странный предмет приводил в недоумение и птиц, и четвероногих, обманывал их, держал настороже. Они знали или догадывались, что здесь плоть и кровь... Чутье не могло обмануть их. Так неужели же это живое тело? Время от времени несчастный издавал крики, пугавшие и прогонявшие хищников прочь.

Странное зрелище! Человеческая голова без туловища, с блестящими и зрячими глазами, с открытым ртом и белыми зубами, с горлом, издающим звуки человеческого голоса, а кругом нее стая волков и птиц!

Приближающиеся сумерки залили равнину пурпуровым светом, но не изменили положения ни осажденного, ни осаждающих. Было еще достаточно светло, и последние ясно видели блеск глаз, гневные взоры которых умеряли их плотоядный инстинкт и держали в отдалении. На равнинах Техаса, где нет ни гор, ни холмов, не успеет золотой диск солнца спуститься за горизонт, как короткие сумерки сразу сменяются полной темнотой, как бы от опущенной внезапно черной завесы над землей.

Наступившая ночь принесла кое-какое изменение в описанной нами картине. Птицы, повинуясь своему инстинкту, улетели на ночлег. Не так поступили койоты -- они остались. Ночь -- наилучшее время для удовлетворения их хищнических инстинктов. Темнота давала им возможность легче атаковать предмет, который своими криками и гневными взорами держал их на почтительном расстоянии. Сумерки сменились чудным лунным сиянием, при серебристом свете которого на равнине было почти так же светло, как и днем. Голова стояла по-прежнему прямо, глаза ее горели гневом, а крик ее, вырывавшийся из открытого рта, пугал их еще больше среди ночной тишины. Ночью это зрелище казалось еще более жутким, меньше походило на действительность и приняло призрачный вид. При свете луны, лучи которой проходили сквозь легкую, прозрачную дымку, стлавшуюся над равниной, голова увеличивалась до размеров сфинкса, а койоты до размеров канадских оленей.


## I


Рабовладельческий период истории Соединенных Штатов изобилует множеством мрачных и грустных фактов: с одной стороны мы видим жестокий гнет, с другой -- безмолвное страдание. Правда, большинство рабовладельцев были люди человечные, а некоторые из них преследовали даже до известной степени филантропические цели и старались придать беззаконию по возможности более патриархальный характер. В то же время нельзя отрицать и того факта, что среди американских плантаторов встречались люди не просто жестокие, но даже бесчеловечные.

Недалеко от города Натчеза, в штате Миссисипи, жили два плантатора, которые были характерными представителями этих двух противоположных типов. Полковник Арчибальд Армстронг, истый южанин, потомок древней аристократии Виргинии, был образцом доброго рабовладельца, тогда как Эфраим Дерк, уроженец Массачусетса, являлся представителем жестокого типа, и мы нисколько не преувеличим, если прямо обвиним его в бесчеловечности. Нигде, во всей долине Миссисипи, нельзя было встретить более бессердечного обращения с черными илотами, злой судьбой отданными ему в руки. С утра и до вечера раздавались в его дворах и на хлопковых полях удары бичей, ремни которых врезались в тела несчастных жертв. У него был сын, относившийся к рабам с такой же жестокостью. Оба они, а также надсмотрщик, никогда не выходили из дому без этой эмблемы дьявольской жестокости и никогда не возвращались домой, не испробовав ее на теле несчастных "черномазых".

Как резко отличался от них полковник Армстронг, рабы которого редко ложились спать, не закончив свою молитву словами: "Да хранит Бог нашего доброго массу!", тогда как рабы его соседа, спины которых болели от полученных ими ударов бича, не всегда могли заснуть и всю ночь изрыгали проклятия, связывая имя дьявола с именем Эфраима Дерка.

Известное всем правило, что одинаковые причины вызывают одинаковые последствия, оказалось здесь, увы, устаревшим. Человек-дьявол шел в гору, а Божий человек под гору. Армстронг, чистосердечный, щедрый, снисходительный, жил широко и тратил больше, чем получал с обработки своих хлопковых полей, так что в конце концов стал должником Дерка, который жил, не превышая своих доходов.

Несмотря на близкое соседство, между этими двумя людьми не существовало не только дружбы, но даже более или менее близкого знакомства. Виргинец, потомок древней шотландской фамилии, чувствовал нечто вроде презрения к соседу, предки которого были далеки от знатного происхождения. Но не это являлось основной причиной неприязненного отношения к нему Армстронга, были более веские -- это жестокость и грубость Дерка, прославившегося по всему околотку этими качествами и, благодаря им, нажившего себе множество врагов. При таких обстоятельствах трудно было ожидать, чтобы между этими людьми завязались какие-либо сношения, а между тем они завязались: один из них стал должником, другой кредитором -- сношения, исключающие, как известно, всякую дружбу. Несмотря на свое отвращение к Дерку, гордый южанин вынужден был сделать у него заем, на который тот не замедлил согласиться. Массачусетец давно уже втайне точил зубы на смежное с ним имение, на которое он смотрел, как на зрелую грушу, готовую упасть с дерева. С тайным чувством удовольствия следил он за безрассудной расточительностью соседа, а потому, с трудом скрывая свою радость, немедленно согласился на просьбу полковника Армстронга дать ему взаймы 20000 долларов.

Но если он радовался, давая деньги взаймы, то еще более радовался, рассматривая полученную им взамен денег закладную на имение. Он знал, что это лишь начало конца, и что в надлежащее время поместье перейдет к нему, ибо главным условием этого документа было обязательство: "без срока, по первому требованию уплатить". Собираясь спрятать документ в свой письменный стол, Дерк еще раз просмотрел его; глаза его сверкнули злобным торжеством, и он сказал:

-- Документ этот увеличивает с сегодняшнего дня площадь моих владений и количество моих негров. Земля Армстронга, невольники его, дома... все, что у него есть, скоро перейдет ко мне.

Прошло два года с тех пор, как Эфраим Дерк сделался кредитором Армстронга, который давно уже растратил полученные им 20000 долларов и снова находился в затруднительном положении. Обращаться за новым займом было бесполезно, потому что у него не было больше ничего из недвижимости. Дерк каждую минуту мог наложить запрет на его поместье, выселить его оттуда и вступить во владение им. Почему, действительно, не сделал он этого до сих пор? Что удерживало его? Было ли это сострадание или дружеское расположение? Ни то, ни другое... в дело вмешалась любовь. Но любовь загорелась не в собственном сердце Дерка, где все давно уже было закрыто для нежных привязанностей, где свили себе прочное гнездо скупость, алчность и заботы о расходе и приходе. Чувство это коснулось его сына Ричарда, известного в той местности под кличкой Дик. Это был единственный его сын, выросший без матери, которая умерла задолго до того времени, когда массачусетец поселился в области Миссисипи. Сын был не лучше, а скорее хуже отца, потому что скупость и жажда наживы, характерные черты янки, смешивались у него с беспечностью и распущенностью, присущими почти всем южанам. Трудно было встретить более хитрого и изворотливого новоангличанина и более распущенного и бесчинного обитателя Миссисипи, чем он.

Как единственный сын, он был, следовательно, единственным наследником своего отца и знал также, что к нему могут перейти со временем невольники и плантация полковника Армстронга. Дик Дерк страстно любил деньги, но еще больше любил одну из двух дочерей полковника Армстронга. Елена и Джесси жили с отцом, мать умерла, когда они были еще совсем маленькими. Младшая, Джесси, светловолосая, цветущая, веселая до безумия, была олицетворением шаловливого эльфа в нравственном отношении и Гебы в физическом. Елена, напротив, была смугла, как цыганка или еврейка, стройна, как королева, и гордо величава, как Юнона. В обществе, среди других женщин, она казалась пальмой, гордо вздымающей свою верхушку над вершинами обыкновенных лесных деревьев. Она-то и покорила сердце Ричарда Дерка, который любил ее так, как только может любить себялюбивый человек. Отец если не поощрял, то и не противился этому; жестокий сын всегда одерживал верх над отцом, который воспитанием своим развил в нем жестокость, равносильную своей.

Елена Армстронг ничего не знала о закладной, не знала и того, что только ее красота удерживала кредиторов от наложения запрета на имение и спасала ее отца от полного разорения. Будь это ей известно, она, быть может, с меньшим равнодушием отнеслась бы к ухаживаниям Ричарда Дерка, который в течение многих месяцев подряд выказывал ей свое расположение и, наконец, посетил дом ее отца, где хозяин встретил его с изысканной вежливостью. Он был так увлечен приемом, что не обратил внимания на холодность, с какой отнеслась к нему та, к которой стремилось его сердце. Правда, он был несколько удивлен. Он знал, что у нее было много поклонников, но он также знал, что никому из них она не оказывала ни малейшего предпочтения. Хотя поговаривали, что из всех она выделяла одного молодого человека, Чарльза Кленси, сына разорившегося ирландского дворянина, жившего по соседству. Но это были только разговоры; к тому же Кленси год тому назад уехал в Техас, куда его послал отец, поручив ему подыскать там место для устройства нового жилья. Отец умер, не дождавшись сына. Осталась мать, жившая в скромном, маленьком домике, к которому примыкал небольшой кусок земли, находившийся на окраине поместья Армстронга. Ходили слухи, что молодого Кленси со дня на день ждут домой.

Как бы там ни было, но поклонник Елены Армстронг решил довести дело до конца. Любовь его превратилась в бурную страсть, которая усиливалась холодным, почти презрительным отношением девушки к нему. Он надеялся, что с ее стороны это только кокетство и не без основания, так как внешне был очень интересным и пользовался большим успехом среди красавиц Натчеза, которые знали, что он богат, и что после смерти отца все его состояние перейдет к нему.

В одно прекрасное утро он оседлал лошадь и направился к дому полковника Армстронга. Приехав туда, он попросил разрешения видеть старшую дочь полковника. Он объяснился ей в любви и спросил, согласна ли она стать его женой, но в ответ получил холодный отказ.

Когда он возвращался домой, было ясное утро, весело щебетали птицы, но ничто не радовало его, в ушах его звучало, не переставая, холодное, презрительное: "никогда!" Лесные птицы, казалось ему, повторяли отказ, пересмеиваясь между собой; синяя сойка и красный кардинал наперебой сердито кричали на него, недовольные тем, что он ворвался в их владение.

Остановившись на рубеже двух плантаций, он приподнялся на стременах и оглянулся. Черные брови его нахмурились, губы побелели от затаенного бешенства. Он не в силах был больше сдерживаться и сквозь стиснутые зубы злобно прошипел:

-- Не пройдет и шести недель, как леса эти будут моими, и пусть меня повесят, если я не перестреляю всех птиц, которые гнездятся в них. Поубавится тогда вашей спеси, мисс Елена! Посмотрим, что-то будет с вами, когда вы лишитесь крова! До свиданья, сердце мое! До свиданья! Да-с, папаша, -- продолжал он, мысленно обращаясь к своему отцу, -- теперь вы можете поступать, как вам угодно... Вы долго ждали. Да, почтеннейший родитель, я разрешаю вам делать что хотите с вашей закладной... подавать ко взысканию... звать шерифа... все, что вам угодно!

Злобно стиснув зубы и вонзив шпоры в бока лошади, он помчался вперед, а в ушах его по-прежнему звенело краткое, горькое: "никогда!"


## II


Жестокое обращение с рабами вызывало последствия, о которых мало заботились бесчеловечные хозяева, но между тем им приходилось нести убытки. Речь идет о побегах рабов, после чего давали объявления в местных газетах с предложением награды за поимку бежавших. Расходы плантатора Дерка в этом случае сокращались до некоторой степени, благодаря ловкости его сына, который наделен был врожденной страстью к поимке негров и даже держал собак для этой цели. Не имея никаких занятий, он большую часть времени рыскал по окрестностям, разыскивая там беглых негров своего отца. Поймав какого-нибудь из них, он требовал назначенной премии, как это сделал бы и посторонний на его месте. Дерк-отец платил без возражения -- единственные расходы, которые он делал без всякого неудовольствия. Для него это было равносильно перекладыванию денег из одного кармана в другой, и он даже гордился сыном, который так ловко устраивал свои дела.

К обеим плантациям примыкало поросшее кипарисами болото. Оно тянулось вдоль реки и занимало площадь в несколько квадратных миль; покрыто оно было целой сетью речушек, заливчиков, лагун, которые часто до того переполнялись водой, что по ним можно было проехать не иначе, как на лодке. Многие места представляли собой топкую жидкую грязь, где человек не мог ни пройти пешком, ни проехать даже на самом маленьком суденышке. На болоте в любое время дня стояли полные сумерки; как бы ярко ни светило солнце на небе, лучи его не проникали сквозь густой свод кипарисовых верхушек, отягченных одним из самых страшных паразитных растений -- tillandsia usneoides. Лес этот, о чем знали все жители, представлял безопасное убежище для беглых негров. Несмотря на его мрачность, окраины леса тем не менее были любимым местом Ричарда Дерка для поисков, кипарисовое болото было для него таким же излюбленным местом охоты, каким бывают заросли для охотника на фазанов и хворостинник для охотника на лисиц, с той только разницей, что дичью здесь был человек, и охота эта была еще более азартной.

Прошло около месяца после отказа мисс Армстронг, и Ричард Дерк снова вышел на охоту, на окраины кипарисового болота. Он явился сюда в надежде отыскать следы беглого негра, одного из лучших работников на плантациях отца. Он отлучился самовольно, и с тех пор его не могли найти. Прошло уже несколько недель после побега Юпитера, описание его примет и объявление о награде за поимку печатались уже в газетах. Сын плантатора, подозревавший, что тот скрывается в кипарисовом болоте, несколько раз уже направлялся туда, в надежде напасть на беглеца, но Джуп был ловкий малый, и умудрился не оставить ни малейшего следа, по которому его можно было бы найти. Целый день напрасно Дик Дерк искал беглого негра и возвращался в худом настроении.

Но не одно это огорчало его, он не мог забыть презрительного отношения к нему возлюбленной. Отказ Елены поверг его в бездну отчаяния. К тому же он был взбешен возвращением Кленси из Техаса. Кто-то сказал ему, что Кленси видели вместе с Еленой, что оба гуляли в лесу одни. Это могло быть сделано только тайком от ее отца, но никак не с его согласия, обстоятельство это было весьма важным в глазах Дика Дерка, и сердце его разрывалось на части, когда он думал об этом, возвращаясь домой после бесполезных поисков беглеца.

Он оставил уже позади себя болото и шел по лесистой местности, отделявшей плантацию его отца от плантации Армстронга, когда далеко впереди заметил вдруг женщину, шедшую ему навстречу по направлению от дома Армстронга. Это была, однако, не дочь полковника... нет! В тени, среди деревьев, он смутно различал очертания Джулии, мулатки, находившейся в исключительном распоряжении дочерей полковника.

-- Поистине чертовски повезло! -- пробормотал он. -- Это возлюбленная Юпитера, его Юнона или Леда. Не идет ли она на свидание с ним?.. Мне удастся, пожалуй, присутствовать при этом рандеву. Двести долларов награды за Джупа и вдобавок удовольствие вздуть его хорошенько, как только он попадет мне в руки. Иди, иди, Джулия! Ты выследишь его для меня лучше всякой собаки, наделенной самым тонким чутьем!

Кончив этот монолог, он скользнул за куст и, скрываясь за его густой листвой, следил оттуда за мулаткой. Когда Джулия прошла мимо, он крадучись двинулся по ее следам, стараясь все время держаться за кустами так, чтобы она его не заметила. Спустя некоторое время девушка остановилась у громадной магнолии, ветви которой, покрытые большими, похожими на лавр листьями, тянулись во все стороны, бросая тень на довольно обширное пространство земли. Дерк, скрываясь за стволом упавшего дерева, мог следить оттуда за всеми движениями мулатки. Двести долларов ставки... двести долларов из уважения к нему, тысяча пятьсот отцу... цена Джупа на рынке...

Каково же, однако, было его удивление, когда он увидел, что девушка вынула из кармана письмо, поднялась на цыпочки и опустила письмо в дупло дерева, затем повернулась и пошла по тому же самому пути, по которому пришла сюда, возвращаясь, очевидно, домой.

Дерк был не только удивлен, но даже огорчен. Получить сразу два разочарования!.. Улетучились, во-первых, двести долларов, а во-вторых, пропала надежда дать ремню разгуляться на спине негра. Когда Джулия скрылась из виду, Дерк вышел из засады и решил завладеть письмом. Скоро оно было у него в руках, но содержание его нисколько не утешило его, а даже напротив! То, что он прочел в нем, так поразило его, что он зашатался, как пьяный, и прислонился к дереву, чтобы не упасть. Придя в себя через несколько минут, он еще раз перечитал письмо и стал рассматривать фотографию, вложенную в конверт. Тогда из уст его полились слова, тихие, едва внятные... слова угрозы и проклятия.

Среди этих угроз то и дело слышалось имя одного человека... и когда Ричард Дерк, скомкав письмо, положил его вместе с фотографией к себе в карман и направился прочь от того места, то по стиснутым зубам его и сверкающим мрачным блеском глазам можно было заранее сказать, что человеку тому угрожает опасность... быть может, даже смерть.

Мрачные тучи, давно уже нависшие над полковником Армстронгом и его имуществом, каждую минуту готовы были разразиться грозой. Следующий разговор его со старшей дочерью, происшедший в тот же самый день, когда она отказала Ричарду Дерку, подтвердил ему, что с часу на час семью ждет разорение.

Не успел удалиться поклонник Елены, как в комнату вошел почтенный, седой джентльмен, ее отец, по растерянному виду которого заметно было, что он догадывается о причине посещения сына плантатора. Подозрение его подтвердилось; дочь все сообщила ему.

-- Я так и предполагал. Я боялся, что такое раннее посещение ничего хорошего предвещать не может.

На лицо Елены легла тень; в больших, блестящих глазах ее выразилось сначала удивление, затем недоумение.

-- Ничего хорошего! -- воскликнула она. -- Боялся! Чего же ты мог бояться, отец?

-- Ничего особенного, дитя мое! Ничего, что бы касалось тебя. Скажи мне, в каком собственно тоне ты ответила ему?

-- Одним крошечным словечком... Я просто сказала "никогда"!

-- Крошечного словечка этого, без сомнения, довольно, Бог мой! Что будет с нами?

-- Дорогой отец! -- сказала девушка, кладя ему руку на плечо и стараясь заглянуть ему в лицо. -- Что ты говоришь? Неужели ты недоволен тем, что я отказала ему? Не может быть, чтобы ты желал видеть меня женою Ричарда Дерка?

-- Ты не любишь его, Елена?

-- Любить его! Как ты можешь задавать такой вопрос? Любить такого человека!

-- Ты не согласилась бы выйти за него замуж?

-- Не согласилась бы?! Не могла бы! Лучше смерть!

-- Довольно... Мне приходится покориться своей судьбе.

-- Судьбе, отец? Что это значит? Здесь кроется какая-то тайна... опасность? Доверься мне. Скажи мне все!

-- Да, я должен все сказать тебе, потому что этого нельзя больше скрывать. Здесь кроется опасность, Елена... опасность, связанная с уплатой долга! Поместье мое заложено отцу этого молодого человека... Такая сумма, что я нахожусь в его полной власти. Все, что я имею, землю, дома, невольников, он каждый час может потребовать от меня... сегодня же, если пожелает... Я уверен, что теперь он пожелает. Твое крошечное словечко "никогда" вызовет большую перемену... вызовет кризис, которого я давно ждал. Ну, что ж! Пусть будет, что будет! Я должен вооружиться мужеством. О тебе, дочь моя... о тебе и сестре твоей забочусь я. Бедные мои, дорогие деточки! Какая перемена ждет вас, какое будущее! Бедность, грубая пища, грубая одежда и жалкая изба вместо дома. Вот какая участь ждет вас... Я не надеюсь ни на что другое.

-- Что из этого, отец! Меня это не тревожит, да и сестра, думаю, отнесется к этому, как и я. Но неужели нет никакой возможности?..

-- Спасти меня от банкротства, ты хочешь сказать? Не стоит говорить... Я провел много бессонных ночей, думая об этом, но ничего не придумал. Есть одно... только одно. Я ни на минуту не задумывался над этим, зная, что оно не может состояться. Я был уверен, что ты не любишь Ричарда Дерка и не согласишься выйти за него замуж. Не согласишься, дитя мое?

Елена медлила, думая, что еще более усугубит состояние отца. Последний понял совсем иначе ее молчание и мучимый призраком ожидающей его бедности, которая таким угнетающим образом действует на самые благородные сердца, снова повторил тот же вопрос:

-- Скажи мне, дочь моя! Могла бы ты выйти за него замуж? Будь со мной откровенна, -- продолжал он, -- подумай прежде, чем отвечать. Если ты думаешь, что не можешь быть довольна... счастлива... с таким мужем, как Ричард Дерк, пусть этого никогда не будет. Спроси свое сердце и не думай обо мне и моих интересах. Скажи, брак этот немыслим?

-- Я сказала уже... немыслим!

Несколько минут оба молчали; отец сидел убитый, удрученный горем; дочь скорбная, печальная, как бы считая себя виноватой. Дочь первая пришла в себя и поспешила ободрить отца.

-- Дорогой отец! -- воскликнула она, положив ему руку на плечо и нежно глядя ему в лицо. -- Ты говоришь о перемене в нашей жизни... о банкротстве и других несчастьях. Пусть! Я не боюсь за себя. Если бы даже меня ждала смерть, то и тогда я сказала бы тебе: лучше смерть, чем быть женою Ричарда Дерка.

-- В таком случае ты никогда не будешь его женой! Довольно об этом, идем навстречу разорению! Будем готовиться к бедности и к поездке в Техас!

-- В Техас да, но не к бедности. Ничего подобного! Моя самая преданная любовь сделает тебя богатым и в бедной хижине, как и в этом большом доме.

Говоря таким образом, прекрасная девушка положила голову на плечо отца и нежно погладила его по голове. Дверь открылась в эту минуту и в комнату вошла другая девушка, почти такая же красивая, как и первая, но более жизнерадостная, более юная. Это была Джесси.

-- И не только моя любовь, -- продолжала Елена, увидя вошедшую сестру, -- но и ее любовь. Не правда ли, сестра!

Джесси удивилась, не зная, в чем дело. Но она услышала слово "любовь", заметила грустное, убитое лицо отца и этого было с нее довольно. Быстро порхнула она вперед и, прильнув к другому плечу отца, нежно обняла его рукой. Так они сидели втроем, представляя собой живое олицетворение самой чистой, искренней любви.


## III


На третий день после того, как Ричард Дерк похитил письмо из дупла магнолии, по окраине кипарисового болота шел какой-то человек. Возраста он был такого же, как и сын плантатора; ему было, по-видимому, двадцать три года. Во всем остальном он нисколько не походил на Дика Дерка. Он был среднего роста, с хорошей пропорциональной фигурой; черты лица у него были мягкие, правильные, нос почти греческий, взгляд голубовато-серых глаз быстрый, орлиный. Голова его покрыта целой шапкой темно-каштановых, слегка вьющихся волос. Одет он в охотничий костюм, и нес с собою ружье или, вернее, одноствольный карабин, а по пятам за ним шла большая собака. Хозяина этой собаки звали Чарльз Кленси, тем именем, которое так часто срывалось с языка Ричарда Дерка.

Вот уже несколько дней, как он вернулся из Техаса, и с тех пор все время оставался дома, утешая мать, горевавшую о смерти мужа. Время от времени, чтобы хоть сколько-нибудь развлечься, выходил он на охоту. Для этой собственно цели он и сегодня направился к кипарисовому болоту, но, не встретив там никакой дичи, возвращался домой с пустой сумкой. Неудача эта не огорчала его, однако было нечто другое, что утешало и радовало его сердце: та, которая овладела его душой, любила его. В последнее свидание свое с Еленой Армстронг он, поборов свою врожденную застенчивость, признался ей в любви и просил ее сказать, любит ли она его. Она уклонилась от ответа и обещала написать ему. С тех пор он каждый день, каждый час ждал обещанного ответа и два, три раза в день отправлялся к тому месту в лесу, где должен был найти письмо. Прошло уже несколько дней после последнего свидания с Еленой, а он все еще не находил письма; он и не подозревал, что письмо вместе с фотографией находится в руках его самого злейшего врага на земле. Покончив с охотой, он и сегодня направился к той части леса, где находилось указанное ему дерево.

Он шел, не думая ни о чем; ему не хотелось ни останавливаться, ни сворачивать в сторону, ни охотиться, когда мимо него мелькнул вдруг олень. Не успел он прицелиться, как животное уже скрылось из виду среди толстых стволов кипарисов. Собака его хотела броситься по следам животного, но он удержал ее, чтобы лучше выследить оленя, который, по-видимому, не заметил его. Не успел он сделать и двадцати шагов, как лес огласился ружейным выстрелом. Стрелял кто-то, находившийся поблизости и метивший, очевидно, не в убегавшего оленя, а в него самого, так как он почувствовал жгучую боль в руке, как от прикосновения раскаленного железа. Рана его, к счастью, оказалась легкой; несмотря на это, он быстро обернулся, готовясь выстрелить в свою очередь. Нигде никого не было.

Глаза Кленси, сверкавшие гневом, взирали на окружающий лес; но деревья стояли, теснясь друг к другу, и между ними никого не было, кроме тени и мрака, потому что наступали уже сумерки. Кленси ничего не видел, кроме громадных стволов, с ветвей которых там и сям гирляндами спускалась tillandsia, доходя местами до самой земли и своими серыми газообразными фестонами напоминала дым, расплывающийся после выстрела из ружья. Ни мрак, ни обманчивый дым не удержали собаки Кленси от желания найти убийцу, и она вслед за выстрелом бросилась к кипарисам, где, остановившись позади громадного ствола, громко залаяла. Кленси направился туда и там между двумя деревьями увидел притаившегося на корточках человека -- Ричарда Дерка.

Дерк не делал никаких попыток к объяснению, да Кленси и не спрашивал его. Приложив ружье к плечу, он прицелился и сказал:

-- Негодяй! Ты первый выстрелил... теперь моя очередь.

Дерк выскочил из своей засады, где деревья мешали ему свободно действовать руками, но, заметив, что не успеет защитить себя, моментально прыгнул за дерево. Это движение спасло его. Выстрел Кленси не достиг цели. Пуля его прострелила полу сюртука Дерка, но не задела его. С громким криком торжества двинулся Дерк к своему сопернику и прицелившись в него, крикнул ему насмешливо:

-- Черт возьми, какой жалкий выстрел вы изволили сделать, мистер Чарли Кленси! Плохой же вы стрелок... Промахнуться на расстоянии шести футов от дула своего ружья. Ну, я-то не промахнусь. Первый выстрел был мой и последний будет моим. Ну, собачка! Делай свой смертельный выстрел.

И он нажал спусковую собачку ружья. Раздался выстрел... Густое облако дыма закрыло собой Кленси; когда оно рассеялось, последний оказался распростертым на земле; жилет его был запачкан кровью, сочившейся из раны на груди.

-- Ричард Дерк, -- сказал Кленси прерывистым, задыхающимся голосом, -- вы... вы убили меня.

-- Этого-то я и хотел, -- был безжалостный ответ.

-- О, Боже мой! Жалкое вы творение! За что... за что...

-- Ба! Что ты там болтаешь. Ты прекрасно знаешь, за что, а если нет, то я скажу тебе... За Елену Армстронг!.. Не думай, однако, что я из ревности убил тебя; только нахальство твое могло заставить тебя предположить, что ты имеешь успех у нее. Не имеешь, плюет она на тебя. Быть может, в твой смертный час тебе будет утешительно узнать, что она не любит тебя. У меня есть доказательство. Вряд ли ты когда-нибудь еще увидишь ее, а потому с удовольствием, конечно, взглянешь на ее портрет. Вон он! Милая девушка прислала мне его сегодня рано утром вместе со своим автографом. Поразительное сходство, не правда ли?

Бесчеловечный негодяй держал фотографию перед глазами умирающего, который не мог оторвать их от изображения любимой им больше всего на свете девушки. Но вот он заметил подпись, сделанную хорошо знакомым ему почерком. Страшное отчаяние овладело им, когда он прочел:

"Елена Армстронг -- тому, кого любит".

-- Прелестное создание! -- продолжал Дерк, целуя фотографию. -- Как живая! Я говорил уже, что она прислала мне ее сегодня утром. Ну-с, Кленси. Пока ты не превратился еще в призрак, скажи мне, что ты думаешь о ней? Поразительное сходство!

Кленси не отвечал ни словом, ни взглядом, ни жестом. Губы его были сомкнуты, глаза безжизненны, все тело неподвижно.

Несмотря на отдаленность места, где произошло это роковое событие, здесь был человек, который слышал эти выстрелы, громкий разговор и гневные восклицания. Это был охотник на двуутробок.

В Южных Штатах нет ни одного округа, где бы не было такого охотника, а в некоторых округах их бывает несколько, при этом все эти охотники негры. Во времена невольничества каждая плантация имела у себя одного или больше таких черных Немвродов. Охота эта предпринималась не для одной только выгоды, она была своего рода спортом; шкурки зверьков менялись на табак или на виски, исходя из склонностей охотника, а мясо, которым пренебрегали белые, считалось лакомством у негров, редко получавших мясную пищу.

Плантация Эфраима Дерка не была исключением из общего правила -- здесь также был свой охотник на опоссумов, которого звали, или, вернее, прозвище которого было Синий Билль. Такое прозвище он получил из-за синеватого оттенка кожи, но в общем же он был черен, как черное дерево.

В злополучный вечер, когда Чарльз Кленси встретился со своим врагом, Синий Билль как раз охотился. Он выследил убежище опоссума и приготовился уже лезть на верхушку сикомора, в углублении которого находилось гнездо зверька, когда мимо него пробежал олень, а вслед за тем раздался выстрел. На слух Синий Билль сразу определил, что выстрел произведен из охотничьего ружья, принадлежавшего его молодому хозяину, последнему человеку, с которым он желал бы встретиться. Первым желанием его было поскорее взобраться на дерево и спрятаться там среди листвы. А как же собака внизу... она ведь выдаст его? Пока он думал, что делать, послышался второй выстрел, а вскоре после него -- третий, затем сердитое ворчание чьей-то собаки, которая то лаяла, то выла.

-- Ай, ай, -- пробормотал Синий Билль. -- Там дерутся. Первый стрелял масса Дик из двустволки, второй Чарли Кленси из карабина. О, все святые мои! Беда, Билль, если тебя увидят... Прячься ты лучше поскорей!

И он взглянул на собаку, затем на верхушку дерева, которое сверху донизу обвито было вьющимся диким виноградом. Он чувствовал, что нельзя терять времени и, схватив собаку, стал с ней карабкаться по стволу дерева, как карабкается медведица со своим медвежонком. Спустя десять минут он сидел уже среди густой листвы паразита, скрытый от всех, кто бы ни прошел мимо. Чувствуя себя там в полной безопасности, он стал внимательно прислушиваться. Слышались те же голоса, но теперь тон их был более спокойный, и можно было подумать, что оба мирно разговаривают между собою. Один сказал одно или два слова, другой говорил много. Затем слышен был голос только последнего, охотник узнал своего молодого хозяина, но не мог разобрать, о чем идет речь.

Послышалось короткое, более громкое и более сердитое восклицание, а затем водворилась такая тишина, что Синий Билль мог ясно слышать громкое и учащенное биение своего сердца.


## IV


Дерк закончил свой монолог, а ответить ему уже никто не мог. Невыразимо, невероятно жестоко было поведение человека, оставшегося победителем. Если во время поединка Дик Дерк выказал хитрость лисицы, соединенную с вероломством тигра, то после победы он походил на шакала. Стоя над павшим врагом, он несколько минут присматривался к нему, чтобы убедиться в его смерти и, наконец, сказал:

-- Умер! И это сделал я!

И, сказав это, он наклонился ниже и стал прислушиваться, держа в то же время рукоятку охотничьего ножа и как бы намереваясь для большей безопасности всадить его в тело убитого. Скоро он заметил, что в этом нет необходимости.

-- Да! Умер! Ну и черт с ним!

В первую минуту, склонившись над телом врага, убийца не чувствовал никакого смущения, ни угрызения совести, ничего, кроме чувства удовлетворенной мести. Холодные глаза его сверкали ненавистью, а рука его то и дело хваталась за нож, точно он желал изуродовать это безжизненное тело. Но скоро у него мелькнула мысль об опасности, и в душу его мало-помалу закрадывался страх. Да, нет сомнения, он убийца.

-- Нет! -- сказал он, пытаясь оправдать себя. -- Нисколько! Правда, я убил его, но и он мог убить меня. Они увидят, что ружье его разряжено, а пола у меня пробита пулею.

Несколько минут он стоял в растерянности... Смотрел на мертвого, затем начал пристально разглядывать окружавшие его деревья, не видно ли кого-нибудь между ними. Но там никого не было. Место это было настолько непроходимо, что редко посещалось путниками; сюда мог забраться только охотник или беглый негр.

-- Не пойти ли и не признаться ли, что я убил Чарли? Я могу сказать, что мы встретились на охоте, поссорились, затеяли дуэль... Выстрел за выстрелом, и на мое счастье мне на долю выпал последний. Поверят ли они этой истории?

Он снова замолчал. Взгляд Дерка остановился на распростертом теле.

-- Не поверят, -- продолжал размышлять вслух Дерк. -- Разумеется, нет! Лучше ничего не говорить о том, что случилось. Они вряд ли станут искать его здесь.

Снова он бросил взгляд вокруг в поисках места, где бы спрятать тело. Узенькая речушка извивалась среди деревьев на расстоянии двухсот ярдов от того места, где он стоял; немного дальше она превращалась в стоячую лужу. Вода в ней казалась темной от тени, бросаемой на нее кипарисами, и была достаточно глубока для намеченной им цели. Но для того, чтобы перетащить туда тело, требовалось много силы, да к тому же это могло оставить весьма заметные следы.

-- Оставлю его там, где он лежит, -- сказал Дерк. -- Никто не придет сюда... Впрочем, все же лучше прикрыть его немного. Так-с, Чарльз Кленси, если я отправил тебя в Царство Небесное, то я не оставлю тебя без погребения. Твой дух вздумает, пожалуй, навещать меня. Чтобы воспрепятствовать этому, я, так и быть, устрою тебе похороны.

Он приставил ружье к дереву и, срывая паразитное растение с ветвей кипарисов, стал бросать его на все еще едва заметно вздрагивавшее тело. Затем этим же растением он прикрыл следы крови. Осмотрев все, он собрался было уже уходить, когда услышал странные звуки, заставившие его остановиться... точно кто плакал по покойнике. Сначала он испугался, но затем понял, в чем дело.

-- Да это собака! -- пробормотал он, увидев между деревьями собаку Кленси. Ружье его не было заряжено, и он решил убить собаку ножом, но как он ни манил ее, она не подходила. Тогда он зарядил ружье, прицелился и выстрелил. Пуля прошла сквозь мягкую часть затылка, поранив только кожу, но все же настолько, что кровь брызнула из раны. Собака громко завыла и пустилась бежать, скоро скрывшись из виду.

-- Великий Боже! -- воскликнул Дерк. -- Какую непростительную глупость я сделал. Она побежит к дому Кленси... Все поймут, в чем дело, и пустятся на поиски. Затем она приведет всех сюда! Ах, черт возьми!

И убийца побледнел, в первый раз почувствовав настоящий страх. Как это он не принял в расчет собаку! Ясно одно, здесь больше оставаться нельзя. Отсюда до дома вдовы Кленси две мили, а по дороге туда хижина поселенца. Собаку в таком виде, окровавленную, воющую, увидят наверняка, и подымут тревогу. Ему даже начало казаться, что он слышит человеческие голоса. Поспешно вскинув ружье на плечи, он скрылся между деревьями. Сначала он шел довольно быстро, затем удвоил скорость своего шага и, наконец, пустился бежать в направлении, противоположном тому, по которому убежала собака, прямо через болото, не обращая внимания на топкие места. "Храбрый" до совершения преступления, он, как и все убийцы, потерял теперь всякое самообладание и осторожность и оставлял после себя следы, которые могли дать сыщикам ключ к раскрытию преступления.

Пока Дерк прикрывал тело Кленси, Синий Билль сидел на дереве и дрожал всем телом. И не без причины. Тишина, наступившая после громкого монолога, не успокоила его. Он считал это временным затишьем, спорящие стоят еще на своих местах. А может, только один? Это, конечно, его хозяин. Пока он сидел и размышлял о том, чем кончилась эта ссора, убит ли один из поссорившихся или ушел прочь, или оба ушли с того места, где они едва не пролили кровь друг друга, лес огласился вдруг жалобным воем собаки Кленси. Вскоре после этого раздался голос его хозяина, на этот раз совершенно спокойный.

"Странно!" -- подумал Синий Билль, но ему не пришлось долго раздумывать, потому что новый выстрел громким эхом раздался по всему лесу. Синий Билль прекрасно знал, что выстрел этот сделан из ружья Ричарда Дерка, а потому решил, что благоразумнее будет сидеть по-прежнему, притаившись в своем убежище, и наблюдать за поведением своей собственной собаки, которая, услышав вой, готовилась уже отвечать на него. Билль, сжимая ей морду одной рукой, время от времени шлепал ее другой.

Когда вой и визг собаки Кленси замерли постепенно в отдалении, Синий Билль услышал поспешные шаги человека, которые быстро приближались к тому дереву, где он сидел. Он еще больше дрожал от страха и пальцы крепче сжимали морду собаки. Билль был уверен, что это шаги его молодого хозяина. По звуку этих шагов он догадался, что тот испуган чем-то и спешит удалиться прочь. Спустя несколько минут он, действительно, увидел Ричарда Дерка, который бежал стремглав, изредка останавливаясь, чтобы оглянуться назад и прислушаться. Добежав до сикомора, Дерк остановился, чтобы перевести дух. Его лицо было покрыто крупными каплями пота; он вынул платок и вытерся им, не заметив при этом, что из его кармана что-то выпало на землю. Отерев лицо, он положил платок обратно в карман и пустился бежать дальше.

Только несколько минут спустя после того, как шум шагов затих вдали. Синий Билль решился покинуть свое убежище; осторожно спустился он с дерева и подошел к лежавшему на земле предмету, который оказался конвертом с письмом. Читать он не умел, а потому письмо не представляло для него никакого интереса, но инстинкт подсказал, что этот кусочек бумаги может так или иначе пригодиться, и поспешил спрятать его. Сделав это, он задумался. Охота давно уже вылетела у него из головы, и теперь он ни о чем больше не думал, как только о собственной безопасности. Хотя Ричард Дерк и не видел его, он все же понимал, что случай этот поставил его в весьма опасное положение. Как же ему быть? Не пойти ли к тому месту, откуда слышались выстрелы, и узнать, что там произошло?

Он хотел уже идти туда, но тут же изменил свое намерение. Испуганный тем, что знал, он не хотел знать больше. Был ли его молодой хозяин убийцей? Да, судя по тому, как он вел себя. Что, если он, Синий Билль, вздумает свидетельствовать против того, кто совершил преступление? Он знал, что показание раба мало что дает на суде, а так как он еще и раб Эфраима Дерка, то чего будет стоить жизнь его после такого показания?

Последний аргумент был решающим. Он направился к плантации, по-прежнему не выпуская собаку из рук, спотыкаясь на каждом шагу и не останавливаясь ни на одну минуту. Только тогда он почувствовал себя в полной безопасности, когда добрался наконец до квартала негров.


## V


Точно дикий зверь, преследуемый по пятам гончими собаками, бежал Ричард Дерк по лесу, бежал напрямик, то спотыкаясь о валяющиеся на земле бревна, то запутываясь в переплетающихся между собою виноградных лозах, спеша удалиться от места, где он убил своего соперника. Ему все казалось, что его преследуют. С ужасом в глазах, с дрожью во всех членах останавливался он, чтобы прислушаться. Прежнего хладнокровия не было и в помине. Появление собаки, или, вернее, после выстрела ее бегство с громким воем и визгом произвели в нем эту перемену. Страх увеличивало еще и собственное воображение. Более мили пробежал он без отдыха. Усталость, наконец, взяла верх над страхом; ужас сделался менее паническим, воображение несколько успокоилось. Он присел на свалившийся ствол дерева, вынул носовой платок и вытер капли пота с лица. Он промок насквозь и дрожал всем телом. Первая мысль его была о безрассудности его побега, вторая о неосторожности, связанной с ним.

-- Какой я безумец, -- бормотал он про себя. -- А что, если кто-нибудь видел, как я бежал! Ведь это только ухудшило мое положение. И чего собственно бежал? От мертвого тела и живой собаки. Что мне за дело до них? Ведь пословица гласит: живая собака лучше мертвого льва. Что может собака рассказать обо мне? Выстрел, правда, задел ее, так что ж из этого? Кто может узнать, какая это была пуля и из какого ружья? Дурак я был, что испугался. Вопрос теперь в том, что будет дальше?

Несколько минут сидел он молча, погруженный, по-видимому, в какие-то размышления.

-- Я пойду к тому дереву, -- продолжал он рассуждать вслух. -- Да, я хочу встретиться с ней под магнолией. Кто знает, какая перемена может произойти в сердце женщины. В истории Англии рассказывается об одном моем царственном тезке, который был горбат, хром и до того безобразен, что все собаки лаяли на него; так вот этот-то царственный Ричард ухаживал за одной женщиной и не просто женщиной, но гордой королевой, мужа которой он убил. И что же? Она не только полюбила его, но стала его послушной рабой. Ну, а я, Ричард Дерк, не горбатый и не хромой, напротив, очень красив, как говорят многие девушки на Миссисипи. Пусть себе Елена Армстронг горда, как королева, у меня больше достоинств, чем у моего царственного тезки. Не Бог, так черт поможет моему успеху!

Он вынул часы, но было так темно, что он ничего не мог видеть; сняв стекло, он ощупал циферблат пальцами.

-- Половина десятого! В десять назначено их свидание. Нет, не удается мне попасть домой до того времени, ведь отсюда будет мили две. И зачем мне идти домой? Не стоит переодеваться. Она не заметит дыры на платье, а если и заметит, то не догадается, что это от пули. Пора, однако, нельзя заставлять ждать молодую леди. Если она не разочаруется, увидя меня, благо ей. Если разочаруется, я прокляну ее.

Он уже двинулся вперед, когда какая-то мысль остановила его. Он не помнил с точностью часа свидания, назначенного ею в письме к Кленси. Он сунул руку в карман, куда положил письмо и фотографию, но их там не оказалось. Тогда он осмотрел все остальные карманы, патронташ, сумку для дичи, но нигде не нашел ни письма, ни фотографии, ни клочка даже бумаги, ничего! Он вывернул все карманы, и только тогда пришел к тому убеждению, что драгоценные бумаги потеряны. Не пойти ли туда и не поискать ли их там?

Нет, нет, нет! Он не смеет идти туда... в лесу так темно, так пусто теперь. У окраины покрытой туманом лагуны и во тьме под тенью кипарисов он может встретить призрак убитого им человека.

-- А ну ее к черту, эту фотографию! Пусть себе гниет там, где упала... в грязи, вероятно, или где-нибудь в траве. Не все ли равно, где. А вот к магнолии надо попасть вовремя, чтобы встретиться там с ней. Участь моя решится... или к лучшему, или к худшему. В первом случае я по-прежнему буду верить рассказу о Ричарде Плантагенете, в последнем -- Ричард Дерк перестанет заботиться о том, что с ним будет.

И, кончив этот странный монолог, убийца вскинул на плечо свою двустволку и отправился на свидание, назначенное не ему, а человеку, которого он убил.

Роковой день наступил наконец; разорение, как дамоклов меч висевшее над головой Арчибальда Армстронга, разразилось над ним. Дерк потребовал немедленной уплаты, угрожая подать ко взысканию. По истечении льготного месяца угроза была приведена в исполнение, и наложено запрещение на все имущество должника. Таким образом, полковник Армстронг, накануне еще бывший владельцем одной из лучших плантаций на реке Миссисипи и ста пятидесяти невольников, работавших на ней, сделался только номинальным владельцем ее, а настоящим был Эфраим Дерк. Слишком гордый, чтобы просить об отсрочке своего беспощадного кредитора, Армстронг, в ответ на угрозу его наложить запрещение, сказал ему: "Делайте, что вам угодно".

По прошествии некоторого времени, однако, когда тот предложил ему во избежание расходов на продажу с аукциона оценить оптом все свое имущество и оптом же передать его частным образом самому Дерку, он, трезво рассудив, согласился на это предложение. Не выгода играла здесь главную роль, а чувство негодования и оскорбленного самолюбия при мысли о том, что посторонние люди войдут в святая святых его домашнего очага и будут хладнокровно попирать то, что он привык чтить. Ликвидировав окончательно все свои дела, Армстронг занялся приготовлениями к отъезду. Он ни минуты лишней не хотел оставаться там, где все были свидетелями его падения, и спешил эмигрировать в Техас, чтобы там со свежими силами и без всякого чувства унижения начать новую жизнь.

Наступил, наконец, день отъезда, или, вернее, канун того дня, когда полковник Армстронг, повинуясь требованию человеческих законов, более жестоких, чем законы природы, должен был очистить дом, так долго принадлежавший ему.

Ночь протянула свой мрачный покров над лесами и над искрящейся поверхностью могучей реки Миссисипи. Нигде ни малейшего просвета, и лишь местами мелькают светящиеся насекомые, свершая свою ночную воздушную пляску. Зато кругом все полно звуков, присущих в ночное время всем околотропическим лесам Южных Штатов. Чирикают, не переставая, зеленые цикады, слышны неопределенные звуки хилады; звучное "глек-глек" исполинской лягушки чередуется с меланхолическим "угу-угу" ушастой совы, которая невидимыми и неслышными взмахами крыльев задевает листья деревьев, пугает одинокого путника.

Откуда-то с неба несутся мелодичные возгласы лебедя-трубача, а с верхушек кипарисов раздаются иногда сердитые вскрикивания белоголового орла, разгневанного неожиданным приближением какого-нибудь существа, которое нарушило его сладкий сон. На болоте слышатся также разные звуки: то заунывный крик цапли, то густой, громкий рев самого ужасного животного на земле -- аллигатора.

Совсем иного рода звуки слышны там, где тянется поле и виднеется плантация. Пение невольников, отдыхающих после дневного труда, чередуется с громкими взрывами хохота. Там и здесь лают дворовые собаки, изредка мычат коровы или подают голос другие домашние животные. Целый ряд крошечных освещенных окошечек, напоминающих уличные фонари, указывают на негритянский квартал, тогда как сверкающие огнями окна несравненно больших размеров служат знаком того, что здесь на переднем плане стоит жилище самого плантатора -- "большой дом".

Сегодня в доме полковника Армстронга огни горят дольше обычного. В освещенных окнах мелькают фигуры мужчин и женщин, чем-то, по-видимому, занятых. Дело в том, что плантатор вместе со своими слугами готовится к завтрашнему отъезду. Никто не делает из этого тайны, все открыто разбирают и укладывают вещи.

Одна только молодая девушка тайком выходит из задней двери, робко оглядываясь назад, как бы из опасения, что кто-нибудь следует или подсматривает за ней. Плащ, плотно окутывающий всю ее фигуру и закрывающий даже лицо, не предохраняет ее, однако, от опасности быть узнанной, среди невольников по крайней мере. Каждый из них, даже мельком взглянув на закутанную фигуру ее, сразу скажет, что это дочь его господина. В первый раз за всю свою жизнь идет она крадучись, сгорбившись и всеми движениями своими выказывая овладевший ею страх. К счастью для нее, никто ее не видит, ибо, попадись ей кто-нибудь навстречу, она не могла бы остаться незамеченной. Женщина, закутанная в плащ с головы до ног, летом, в жаркую, душную ночь!

Пройдя персиковый сад, примыкающий к дому, она через ворота выходит на дорогу, которая идет прямо к лесу. Ночная тьма кажется еще непрогляднее среди плотно стоящих друг возле друга деревьев. Прежде чем войти в лес, она подымает голову; облака рассеялись местами, и на голубом своде мерцают звездочки, а вдали за плантацией виднеется на краю горизонта яркая полоска, указывающая на приближающийся восход луны. Но девушка не ждет ее появления; презирая тьму и опасности, она погружается в мрачный лес и скрывается среди деревьев.


## VI


То останавливаясь, чтобы прислушаться, то оглядываясь вперед и назад, направо и налево, продолжает Елена Армстронг свою ночную экскурсию. Несмотря на темноту, она не сбивается с пути и идет прямо туда, куда ей нужно. А куда она идет, нетрудно догадаться. Только любовь может заставить девушку одну выйти из дому в такой поздний час и притом в лес, где так темно и где на каждом шагу можно наткнуться на какую-нибудь опасность. И любовь эта вряд ли была бы одобрена отцом -- догадайся только он о том, куда она пошла теперь, ей никогда не удалось бы исполнить своего намерения. Гордый плантатор, несмотря на превратности судьбы, все еще цеплялся за призрак своего знатного происхождения и если бы он увидел ее теперь в лесу, в такой поздний, почти полуночный час, если бы знал, что она идет на свидание с человеком, которого он так холодно принимал у себя в доме, потому что он не принадлежал к избранному им кругу, он остановил бы приготовления к отъезду и, схватив ружье, отправился бы по следам дочери.

Девушке надо было пройти недалеко, всего каких-нибудь полмили или около этого; путешествие ее кончилось у большой магнолии, царившей над всем лесом. Подойдя к дереву, она остановилась и откинула с головы капюшон. Несколько минут стояла она совершенно неподвижно. От быстрой ходьбы по лесу и среди ночной тьмы у нее захватило дух и учащенно забилось сердце. Но она не ждала, пока оно успокоится. Взглянув на дерево, она поднялась на цыпочки, протянула руку к дуплу и опустила ее туда. Пусто! Это, однако, не огорчило ее, и она, напротив, даже с удовольствием шепнула про себя: "Он взял его!" Но спустя минуту прибавила уже с недоумением: "Почему же он не оставил мне ответа?" Да неужели не оставил? Нет... надо посмотреть. Она снова протянула руку и опустила ее в дупло по самый локоть; спустя минуту она вынула ее оттуда с восклицанием неудовольствия, почти гнева.

-- Он мог бы дать мне знать, придет он или нет... одно только слово, чтобы я подождала его. Он мог быть здесь раньше меня. Назначенный час прошел уже.

Впрочем, она была не уверена в этом... она только думала. Быть может, она ошиблась и напрасно обвиняет его. Она вынула часы и при свете луны взглянула на них.

-- Прошло десять лишних минут, а его нет здесь. И никакого ответа на мое письмо! Но он должен был получить его... Джулия не могла не положить его в дупло! Кто мог его вынуть оттуда? О, как это жестоко! Он не пришел... Надо возвращаться домой.

Она закуталась с головой в плащ и собралась уходить, но вдруг остановилась и стала прислушиваться. Нет, ничего... никаких шагов... ничего, кроме чириканья цикад и крика сов. Она пошла прочь от дерева, но не успела еще выйти из-под ветвей его, как снова остановилась. Она услышала треск хвороста... шелест листьев... чьи-то тяжелые шаги... шаги мужчины, а вдали увидела неясные очертания человека, приближающегося по направлению к ней.

"Его, наверное, что-нибудь задержало... серьезное дело", -- подумала она. Обида и досада ее проходили по мере того, как человек приближался к ней; но, как уважающая себя женщина, она решила не сразу проявлять свою радость, а напротив, дать ему почувствовать, что она снисходит к нему и прощает его.

-- Наконец-то вы явились! -- крикнула она. -- Удивляюсь, право, как вы решились на это. "Лучше поздно, чем никогда!" Ошибаетесь, сэр, по крайней мере, относительно меня. Я здесь давно уже и не желаю быть дольше. Спокойной ночи, сэр!

Она плотнее закуталась в плащ и сделала вид, что хочет уйти. Подходивший к ней ускорил шаги, стараясь перерезать ей путь. Несмотря на темноту, она видела ясно, что руки его с мольбой протянуты к ней... Она замедлила шаги, готовая все простить и броситься ему на грудь.

-- Как жестоко так мучить меня! Чарльз! Чарльз! Зачем это?

Не успела она окончить фразу, как на лицо ее легло облако, более мрачное, чем облака, когда-либо заволакивавшие солнце. Только теперь, выйдя из-под магнолии, узнала она при свете луны того, кто стоял против нее. Это был не тот, кого она ждала.

-- Вы ошиблись, мисс Армстронг! Меня зовут не Чарльз, а Ричард. Я Ричард Дерк.

Ричард Дерк вместо Чарльза Кленси!

Она не упала в обморок, не покачнулась даже. Она не была женщиной, способной потерять сознание. Ничем не выказала она даже самого обыкновенного волнения.

-- Да, сэр! -- спокойно сказала она ему, -- если вы Ричард Дерк, так что же из этого? Ваше присутствие не имеет никакого отношения ко мне и не дает вам никакого права задерживать меня. Я желаю быть одна -- и прошу вас оставить меня.

Холодный тон поразил его. Он надеялся, что она, обескураженная его внезапным появлением и тем, что он увидел ее в таком костюме, испугается и смутится. Досада и неудовольствие, слышавшиеся в тоне ее голоса, заставили его опустить руки и отступить в сторону.

-- Простите, мисс Армстронг, если я побеспокоил вас, -- сказал он. -- Уверяю вас, что это произошло совершенно случайно. Я слышал, что вы покидаете нас... что вы уезжаете завтра утром... я шел к вам, чтобы проститься. Жаль очень, если случайный мой приход сюда и встреча с вами могут показаться преднамеренными. Еще более сожалею я, если присутствие мое помешало вашим планам... быть может, свиданию. Вы ждали кого-нибудь, не правда ли?

Возмущенная таким вопросом, девушка с минуту молчала, а затем сказала:

-- Если бы даже и так, сэр, то кто вам дал право задавать мне подобные вопросы? Я сказала вам, что желаю быть одна.

-- О, если вы этого желаете, я должен повиноваться и избавить вас от своего неприятного, по-видимому, присутствия. Я говорил уже вам, что шел к дому вашего отца, чтобы проститься с вашей семьей. Вы, следовательно, не сейчас идете домой... Быть может, у вас есть какое-нибудь поручение, я могу передать его, если желаете.

В словах этих звучала несомненная ирония, но Елена не обратила на это никакого внимания. Она думала о том, что могло задержать Чарльза Кленси и достойна ли оправдания причина этой задержки. Она все еще надеялась, что он придет, и несколько раз украдкой всматривалась в лес.

-- Кстати об ошибке вашей, мисс Армстронг, -- сказал Дерк, заметивший эти взгляды. -- Мне кажется, вы приняли меня за какого-то Чарльза. Я никого не знаю в этой местности, кто бы носил имя Чарльза, кроме... кроме Чарльза Кленси. Если вы ждали здесь именно его, то я могу избавить вас от необходимости ждать его дольше... Он наверное не придет.

-- Почему вы это думаете, мистер Дерк? Что вы хотите этим сказать?

-- Я хочу сказать, что это мне известно, -- отвечал он небрежно.

-- Каким образом?

-- Я встретил Чарльза Кленси сегодня утром, и он сказал, что собирается уезжать, да он и собрался уже, когда мы встретились. Какое-то любовное дело, как мне кажется... Маленькая интрижка с красивой креолкой, которая живет где-то по ту сторону Натчеза. Он показал мне мимоходом вашу фотографию, которую вы послали ему. У него была и фотография креолки. Вы удивительно похожи. Мы чуть не поссорились с ним из-за этого. Он утверждал, что она красивее вас. Я не согласился с ним и готов спорить с ним снова, если он и дальше будет утверждать, что не вы самая красивая женщина в штате Миссисипи.

Сердце девушки готово было разорваться на части. Она отдала всю свою душу Кленси... написала ему об этом, призналась ему, а он так насмеялся, так надругался над нею! Променять ее, дочь гордого плантатора, на какую-то креолку. "О, Боже!" -- воскликнула она, но не с мольбой к Всевышнему, а с гневом и негодованием.

Дерк подумал, что настала самая благоприятная минута, и бросился перед ней на колени.

-- Елена Армстронг! -- воскликнул он. -- Как можете вы любить человека, который смеется над вами? Тогда как я... я люблю вас страстно... до безумия... больше своей жизни. Теперь еще не поздно изменить ваше решение... Никакой перемены не будет... Вы не уедете в Техас. Дом вашего отца по-прежнему будет принадлежать вам и ему. Скажите, что вы согласны быть моей женой, и все будет по-старому.

Она терпеливо до конца выслушала его монолог. Кажущаяся искренность его поразила ее, хотя она не могла понять почему, да, собственно говоря, и не думала об этом... Нерешительность ее была просто машинальная и длилась она всего только минуту, а затем в душе ее снова зашевелились муки ревности... Слова Дика Дерка не были для нее бальзамом, они, напротив, еще сильнее увеличили ее горе. Она ответила ему тем же словом, повторив его трижды, и затем, не удостоив его даже взглядом, она плотнее завернулась в плащ и быстро удалилась.

Униженный, пришибленный, погруженный в отчаяние, он не посмел следовать за ней и остался у подножия магнолии, в дупле которой звучало на все лады последнее ее слово: "никогда... никогда... никогда!"


## VII


Синий Билль входил в негритянский квартал осторожно, крадучись и то и дело оглядываясь назад. Собаку он нес по-прежнему под мышкой, из боязни, чтобы она раньше времени не выдала кому-нибудь его прихода. Ему повезло, он никого не встретил, благополучно пробрался в свой дом, где находилась его жена Феба и несколько полуголых негритят, которые наперебой спешили взобраться к нему на колени, когда он уселся на свое место. Такое быстрое и неожиданное его возвращение домой с пустой охотничьей сумкой и собакой под мышкой поразило Фебу.

-- Что с тобой, Билли? Что так скоро домой? Ни опоссума, ничего. И собаку на руках принес... Час тому только назад вышел из дому и пришел с пустыми руками. Скажи, что с тобой случилось?

-- Ах, Феба! Что ж, что скоро пришел... Странная ты! Светло, думаешь, ночью!.. Сразу так тебе и набрел на опоссума.

-- Слушай, Билли! -- сказала ему черная супруга, кладя руку на плечо и пристально глядя ему в лицо. -- Не дело ты говоришь и неправду сказал мне.

Синий Билль чувствовал себя, как преступник, под пристальным взглядом Фебы, но тем не менее продолжал молчать.

-- У тебя есть тайна. Билль! -- продолжала его лучшая половина. -- Тайна, да! По глазам твоим вижу... Ты никогда так не смотрел, ты сам не свой. Такой ты был, когда обманывал меня... когда ухаживал за смуглой Бетой.

-- Ах, что ты говоришь, Феба! Никакой тут нет смуглой Беты... Ей-Богу, никакой.

-- А кто тебе говорит, что есть? Нет, Билли, я знаю, что все прошло теперь... Я сказала только, что ты был такой, когда Бета водила тебя за нос. Я сказала, что ты сам не свой... Что-то с тобой случилось; скажи лучше всю правду.

В продолжение всего этого монолога Феба не спускала пристального взгляда с лица своего супруга. Но Синий Билль, как истый африканец, был непроницаем, подобно сфинксу, и стойко выдерживал инквизиторский взгляд своей жены. Только после ужина, когда он вполне насытился, смягчилось его сердце, а с вместе тем развязался и язык, и он, укладываясь спать, рассказал все, что с ним случилось, а затем вынул из кармана письмо и передал ей на рассмотрение.

Когда-то Феба, в дни молодости, была горничной у белой госпожи, которая жила в Старой Виргинии. Затем ее продали на Запад, и она попала к Эфраиму Дерку, который низвел ее до степени обыкновенной дворовой невольницы. Первый владелец выучил ее читать, и в памяти ее до сих пор еще настолько сохранились следы этого обучения, что она могла разобрать переданное ей письмо. Взяв конверт, она прежде всего заинтересовалась вложенной туда фотографией, несколько минут внимательно рассматривала ее и, наконец, сказала:

-- Ах, какая красивая молодая леди!

-- Ты правду говоришь, Феба! И красивая, и добрая такая. Мне так жаль, что она покидает это место. Много черных пожалеет об отъезде своей дорогой, молодой леди... А масса-то Чарли Кленси! Да что я! И забыл совсем, что теперь его ничто не обеспокоит... Умер, пожалуй! Тогда леди пожалеет его... все глаза выплачет о нем.

-- А ты разве думаешь, что между ними было что-нибудь?

-- Думаешь! Я сам видел, Феба! Видел, как они гуляли в лесу, когда я бывал там на охоте. Много раз видел. Молодые белые леди не встречаются так зря с джентльменами, если не любят друг друга... К тому же Джулия сказала это Джупу, а Джуп выдал этот секрет мне. Это тянется давно, еще до того, что масса Чарли уезжал в Техас. А большой полковник Армстронг ничего не знает об этом. Святые мои! Узнай он только, он убил бы Чарли Кленси... Да вот бедняга умер поди и без того. А что, если нет? Ну, Феба, прочти письмо и скажи, что леди пишет... если только это она писала. Может, что-нибудь и узнаем об этом.

Феба вынула письмо из конверта и мало-помалу, хотя и с трудом, из-за отсутствия долголетней практики, прочитала его от начала и до конца. Оба сидели какое-то время молча, размышляя о том, что они узнали. Первым заговорил Билль.

-- Я и раньше знал многое из того, что здесь написано, но есть и новое; все равно, старое или новое, но мы ни слова не должны говорить о том, что молодая леди написала. Слышишь, Феба, ни одного слова! Надо спрятать письмо, и никто не должен знать, что оно у нас. И никто не должен знать, что негр нашел его. Если это узнают, нечего говорить, что будет со мной. Синий Билль отведает бича... или еще чего получше. Дай слово, Феба, что ты никому ни слова... Штука тут опасная, серьезная.

И оба, прежде чем заснуть, дали слово друг другу, что будут немы, как рыбы.

Всю ночь провела Елена без сна. Враждебные, неприязненные чувства к Чарльзу Кленси не давали ей спать. И еще одна женщина не спала на расстоянии какой-нибудь мили от нее; но чувства ее были не враждебны, а полны сердечной тревоги. Это была мать Кленси, которая, как уже было сказано, недавно только овдовела и до сих пор еще носила траур.

Ее покойный муж, происходивший из хорошей ирландской семьи, покинул Ирландию и поселился в Нашвиле, крупнейшем городе штата Теннесси, где селились в то время многие ирландские семьи. Здесь он женился. Сама она -- уроженка города Теннесси из семьи колонистов, живших раньше в Старой Каролине. В Америке, как и везде, ирландцы редко богатеют, а тем более ирландские джентльмены. Нажив себе состояние, они дают полный простор своему гостеприимству, которое доходит до расточительности, приводящей в конце концов к полному разорению. Таков был и капитан Джек Кленси, который промотал как свое собственное состояние, так и состояние, полученное им за женой. Результатом этого явилось переселение на Миссисипи, где жизнь была несравненно дешевле, и он надеялся удержать остатки своего имущества. Но надежды его не оправдались, и он решил переехать в Северо-Восточный Техас, куда и отправил сына для наведения первоначальных справок. Сын привез домой благоприятные вести, но не застал уже отца в живых.

Потеря мужа едва не свела в могилу бедную женщину и совершенно расстроила ее здоровье; можно было с достоверностью сказать, что второй утраты она не в силах будет перенести. Вечером рокового дня она сидела у себя в комнате, освещенной тусклым светом единственной свечи; тяжелые предчувствия мучили ее, и она то и дело прислушивалась, не раздадутся ли шаги ее сына. Отправляясь на охоту, он и раньше задерживался, но она, зная страстную любовь его к охоте, всегда прощала ему. На этот раз, однако, он запоздал дольше обычного. Уже наступила ночь, когда олени отправляются на ночлег, а с факелами он никогда не охотился. Одно только могло задержать его... Она давно уже заметила задумчивый его вид, прислушивалась не раз к вздохам, исходившим как бы из глубины самого сердца. Слухи, ходившие кругом и переданные ей, быть может, служанкой, дали ей возможность узнать, кто приобрел любовь ее сына. Мистрис Кленси нисколько не была огорчена этим; лучшей невестки, чем Елена Армстронг, она не знала во всем округе, причем не красота и не социальное положение играли в ее глазах главную роль, а благородный характер девушки, о котором она так много слышала. Вспоминая свою молодость и свидания украдкой с отцом своего сына, она не могла быть в претензии на последнего, если только это было причиной его продолжительного отсутствия.

Когда же часы пробили полночь, а его все еще не было, ею начала овладевать серьезная тревога. Молодая девушка не могла и не посмела бы отлучиться в такой поздний час. Не могло этого быть и потому, что Армстронги, как известно всему соседству, должны были уезжать рано утром. Обитатели плантации давно уже удалились на покой, и причиной отсутствия ее сына не могло быть свидание. Что-нибудь другое должно было задержать его. Что же? Время от времени она вскакивала с места, выходила за дверь, долго всматривалась в дорогу, шедшую мимо ворот коттеджа, и прислушивалась, не раздается ли шум шагов. С вечера было совсем темно, теперь же луна сияла в полном блеске, но, несмотря на это, на дороге никого и ничего не было видно.

Час ночи, а тишина все та же. Сердце матери сжалось, и она с большой тревогой стала ходить и прислушиваться к малейшему звуку, доносившемуся к ней из лесу.

Два часа! А сына все еще нет!

-- Где мой Чарльз? Что могло задержать его?

Почти те же слова, которые произносила Елена Армстронг несколько часов тому назад, но только в другом месте... слова, вызванные разными чувствами, но одинаково чистыми и беззаветными. Возлюбленная считала себя осмеянной, забытой; мать мучилась предчувствием, что у нее нет больше сына.

Прошел еще час, и вот почти перед самым рассветом мистрис Кленси увидела вбежавшую через ворота собаку с обрывком веревки на шее и узнала в ней любимую охотничью собаку сына. Появление собаки, обрызганной грязью и запачканной кровью, открыло ей ужасную истину. Усталая от бессонной ночи, измученная ожиданием, она не в силах была выдержать этого рокового удара. Как подкошенная, свалилась она на землю, где ее увидела единственная оставшаяся еще у нее невольница, которая подняла ее и отнесла в дом.

Последний взгляд на любимые места.

В то время как служанка хлопотала около своей госпожи, все еще не приходившей в сознание, с дороги донесся стук колес проезжавшего мимо тяжелого воза и крики погонщиков.

Запряженная четырьмя сильными мулами фура была нагружена всевозможной домашней утварью. Рядом с ней шел кучер-негр, а за ним еще несколько темнокожих слуг.

Едва этот поезд скрылся из виду, как на дороге показался другой экипаж -- на этот раз более легкая повозка, запряженная парой кентуккских лошадей. Кожаный верх повозки был откинут, и всех сидящих было ясно видно. На козлах сидел черный кучер, и рядом с ним девушка-мулатка. Это была Джулия.

На заднем сидении мы узнали бы еще одно знакомое лицо. Только выражение его грустное и расстроенное. Так же печальны были лица двух остальных пассажиров -- полковника и другой его дочери.

Они ехали по дороге в Натчез, откуда намеревались направиться в Техас, а в фуре, проехавшей перед ними, они увозили все, что неумолимый кредитор дозволил им взять из дорогого для них дома.

Полковник сидел грустный, низко опустив голову. В первый раз в жизни он чувствовал себя глубоко униженным, и это чувство заставило его выехать так рано: он старался избегнуть встречи со знакомыми лицами, боялся видеть их огорченными. К тому же еще одно обстоятельство вынуждало спешить: пароход отходил из Натчеза на заре и необходимо было поспеть в город к этому времени.

Старшая дочь плантатора грустила не меньше его, имея на то свою причину.

Всю ночь Елена не сомкнула глаз ни на минуту и теперь лицо ее было мертвенно-бледным, под лихорадочно блестящими глазами лежали темные круги. Она не обращала внимания ни на что встречавшееся по дороге и едва отвечала на замечания сестры, с которыми та время от времени обращалась к ней, очевидно, желая развлечь ее. Но и у самой Джесси, всегда веселой, было тяжело на душе: ей не хотелось расставаться с домом, где она выросла, и страшно было заглянуть в будущее, где, вместо роскоши и довольства, их, вероятно, ожидают многие лишения, как и предупреждал ее отец.

Елена вовсе не думала о перемене жизни, она не боялась бедности и примирилась бы со всеми лишениями, лишь бы Чарльз оставался верен ей! Но он изменил, и теперь ничто уже не интересовало ее. Она чувствовала, что не может ни забыть его, ни простить, и горе с новой силой охватило ее, когда повозка поравнялась с фермой Кленси. Елена думала: "Вот здесь спит тот, кто на всю жизнь сделал меня несчастной. Неужели он может спать?"

Чувство ее было так сильно, что, несмотря на все старания, она не могла скрыть его, и счастье, что отец, поглощенный собственным горем, не обратил внимания на дочь. Сестра же заметила ее волнение и угадала причину, но не сказала ничего, зная, что есть минуты, когда выражение участия даже самого близкого человека бывает неуместным.

Джесси была рада, когда дом и ферма Кленси скрылись из виду.

Если бы Елена могла проникнуть через стены этого белого домика и увидела лежавшую в постели, по-видимому, мертвую или умирающую женщину, и рядом другую постель, нетронутую, если бы кто-нибудь мог сказать девушке, что тот, кто привык спать в этой постели, теперь лежал в холодном болоте, под темным сводом кипарисов. Удар был бы не менее силен, но она перенесла бы его легче, в сердце не осталось бы той горечи, которая наполняла его теперь.

Но Елена не знала ничего из случившегося -- ни кровавой драмы, разыгравшейся на опушке леса, ни грустной сцены на ферме. Знай она все это, она тоже плакала бы, как теперь, прощаясь взором с жилищем своего милого, но плакала бы от горя, а не от досады.


## VIII


Десять часов утра. Вокруг коттеджа вдовы Кленси собралась целая толпа народа. Все это были ближайшие соседи ее; что касается тех, которые жили на значительном расстоянии, то они понемногу съезжались со всех сторон. Через каждые несколько минут появляется два-три всадника, за плечами у них карабины, рога с порохом и патронташи. Так же вооружена и пешая толпа у коттеджа. Причина такого вооружения понятна всем. Несколько часов тому назад мать дала знать по всем плантациям, что сын ее пропал из дому и, судя по некоторым обстоятельствам, с ним случилось, вероятно, какое-нибудь несчастье.

Жители юго-западных штатов считали своим долгом не оставаться безучастными зрителями в подобных случаях, и, как самые богатые, так и самые бедные, спешили принять участие в поиске и наказании виновных, если таковые были. Вот почему соседи мистрис Кленси, ближние и дальние, званые и незваные, собрались теперь у ее коттеджа. Между ними находились также Эфраим Дерк и его сын Ричард.

Мать Кленси передала подробности предыдущей ночи, о собаке, которая вернулась домой мокрая и раненая, и в доказательство своих слов показала ее всем. Вид собаки с простреленной кожей на затылке и одновременное с этим исчезновение ее хозяина увеличили подозрение в том, что с ним случилось что-то. Но что? И почему собака ранена? Никто, само собою разумеется, не мог ответить на эти вопросы. Странным показалось, кроме того, что собака вернулась в такой поздний час. Кленси вышел из дому днем и не мог уйти так далеко, чтобы собаке его пришлось бежать всю ночь. Не мог ли он сам подстрелить ее? Ответ был отрицательный; опытные охотники, находившиеся среди толпы, осмотрели рану собаки и, не колеблясь, заявили, что стреляли из "двуствольного ружья, а не из карабина". Всем было известно между тем, что Чарльз никогда и никакого оружия, кроме карабина, не носил с собой, а, следовательно, не он ранил собаку. После короткого совещания решено было идти на поиски пропавшего. В присутствии матери никто не говорил о поисках "мертвого тела", хотя все были уверены, что ничего кроме этого не найдут. Но мать это предчувствовала, и когда охотники, отправляясь на поиски, успокаивали ее, говоря, что все кончится хорошо, сердце подсказывало ей, что она никогда больше не увидит сына.

Выйдя из дому, всадники разделились на две группы и двинулись в разные стороны. С одной из них, численностью побольше, отправилась собака Кленси; ее взял с собой старый охотник Вудлей, надеясь, что она поможет отыскать следы своего хозяина. Собака не подвела: не успели они въехать в лес, как она бросилась вперед и так быстро, что им чуть ли не галопом пришлось догонять ее. Так она пробежала по лесу расстояние мили в две и, наконец, громко залаяв, остановилась у окраины болота. Охотники спешились, чтобы осмотреть это место, в надежде найти там тело Чарльза Кленси, но они не нашли его ни мертвого, ни живого, а только кучу тилландсии, которая, по-видимому, была недавно еще сорвана с деревьев и затем почему-то разбросана в разные стороны. Осмотрев внимательно почву, они увидели на ней сгустки крови, темной, почти черной. Из-под кучи тилландсии выглядывал ствол ружья, которое оказалось карабином, признанным многими за карабин Кленси. Рядом с ружьем лежала шляпа, а под ними кровь... Кто-то был здесь, очевидно, ранен... быть может, убит... А где же Чарльз Кленси? Ружье и шляпа его, а следовательно, и кровь. "Где же его тело?" -- спрашивали друг друга с недоумением охотники. Среди них находился один только человек, который мог бы все объяснить им... и человек этот был Ричард Дерк.

Не странно ли, что он находился среди охотников и даже ревностнее других принимал участие в поисках? Дело в том, что он позабыл о собаке, не подумал о том, что инстинкт животного может скоро привести их к тому месту, где он нанес смертельный выстрел Кленси. Когда все собрались вокруг этого места, он хотел уйти, но остался, из боязни навлечь на себя подозрение своим уходом. "Чего мне бояться? -- думал он. -- Ну, они найдут мертвое тело... Кленси... с простреленной грудью. Разве могут они сказать, кто нанес выстрел? Свидетелей, кроме деревьев, никаких, а эта глупая собака... Нет, не глупая... стоит и все воет. Так что ж?" Умей она говорить, тогда ему было бы чего бояться. Успокоив себя до некоторой степени, он подошел к месту, которое недавно обагрил кровью... дрожащий, бледный... И не удивительно! Он должен был увидеть лицо человека, которого убил...

Но что это? Убитого тут не было! Только ружье, шляпа и несколько капель крови! Должен ли был радоваться Дерк? Судя по его виду, нет! Перед этим он только слегка вздрагивал и был немного бледен, теперь же губы его побелели, глаза ввалились, зубы стучали, и он трясся всем телом, как бы от приступа лихорадки. К счастью для него, он стоял среди кипарисов, закрытый тенью. Но если это могло ускользнуть от взора всех присутствующих, зато не ускользнуло от чутья находившейся здесь собаки Кленси. Не успела она заметить его, как с громким, пронзительным криком набросилась на него и, не успей вовремя удержать ее Вудлей, она вцепилась бы в горло Ричарда Дерка.

Охотники были поражены, и взоры их с недоумением обратились на Ричарда Дерка. Им показалась странной такая реакция собаки! Стоило только на минутку отпустить ее, как она снова бросилась на Дерка. Он чувствовал, что все смотрят на него с недоумением, но никто не видит ни его побелевших губ, ни того состояния, в котором он пребывал; все же три человека, стоявшие подле него, не могли не слышать, как стучали его зубы. Для ужаса, овладевшего им, было три причины: исчезновение тела, суеверие и, наконец, эта собака. На него вновь бросилась собака. Ричард понял, что должен так или иначе объяснить ее поведение, и поэтому с принужденным смехом и напускной небрежностью сказал:

-- Не в первый раз нападает на меня собака Кленси! Она никак не может мне простить, что я как-то раз наказал ее за то, что она приставала к одной из наших собак. Я давно убил бы эту дрянь, да только щадил из уважения к ее хозяину.

Объяснение это выглядело правдоподобно, и ничего невероятного не было, а между тем оно удовлетворило далеко не всех охотников. Не желая, однако, терять времени, они решили продолжать начатые поиски. Один взял шляпу, другой ружье, и затем все разбрелись в разные стороны. Долго бродили они по лесу, тщательно исследуя почву, собираясь вокруг кипарисов и присматриваясь к их тенистой листве. Целую милю, почти четвертую часть леса осмотрели они, не забыв также и болота, где было столько удобных мест для сокрытия следов преступления. Все поиски их были напрасны, ни мертвого, ни живого они не нашли... Никаких следов пропавшего человека... Ничего, кроме шляпы и ружья. Разочарованные, уставшие, голодные, они снова вернулись к роковому месту, где после небольшого совещания решили оставить дело до завтра и разойтись по домам.


## IX


Однако не все участвовавшие в поисках ушли, на месте осталось двое. За несколько минут до того, как все удалились, они незаметно отошли в сторону, уведя туда и своих лошадей. Старший из них, Вудлей, кроме лошади, увел с собой и собаку Кленси. Младший, Хейвуд, такой же охотник, как и он, следовал за ним.

Отойдя на довольно значительное расстояние, Вудлей остановился на несколько минут. Тишина, воцарившаяся в лесу, подтверждала, что они остались одни. Привязав лошадей к деревьям, а собаку к стремени одной из них, охотники вернулись к тому месту, где были найдены шляпа и ружье. Не доходя до него двадцати шагов, Вудлей остановился подле одного из кипарисов и указал своему товарищу на круглое отверстие в коре со слегка выдающимися краями. Отверстие это было сделано, по-видимому, недавно; мало того -- оно было окрашено в красный цвет. По мнению охотника, прошло двадцать четыре часа с тех пор, как было сделано это отверстие.

-- Что ты думаешь об этом, Нед? -- спросил Вудлей.

Хейвуд, молчаливый по природе, не отвечал и только смотрел на указанное ему отверстие.

-- Свинцовая пилюля попала туда, -- продолжал его товарищ. -- Судя по величине и форме отверстия, она, вероятно, из большого ружья. А судя по красным пятнам на краях, пилюля эта была запачкана кровью.

-- Да, походит на кровь.

-- Это кровь... самая настоящая... Кровь Чарльза Кленси. Пуля, что там в середине, прошла сначала через его тело. Ею-то он и был убит и, по-видимому, она неглубоко врезалась в дерево, хотя оно мягко.

Вынув нож, старый охотник попробовал исследовать отверстие.

-- Так и есть! Не глубже дюйма... я нащупываю ее.

-- А что, если ее вырезать, Сим?

-- Это я и хочу сделать, но только аккуратно... Надо вырезать осторожно кору вокруг нее.

И он воткнул нож в дерево и сделал надрез вокруг отверстия с пулей, а затем, стараясь не трогать окровавленных следов, вырезал кусок дерева, сходный по своей форме с грушей. Держа ее на ладони руки, он сказал:

-- Нет, в этом куске дерева находится пуля, которая никогда не бывала в карабине... В ней металлу весом с добрую унцию... Только в двустволке и может быть такая штука.

-- Ты прав, -- отвечал ему Хейвуд.

-- Прекрасно! А кто ходит с таким ружьем по лесам? Кто, Нед Хейвуд?

-- Я знаю только одного человека.

-- Назови его! Назови мне этого негодяя!

-- Дик Дерк.

-- Об этом-то негодяе думаю и я, и думал весь день. У меня есть еще и другая примета... Она ускользнула от других. Я прошел мимо нее, как будто не видел... Я не хотел, чтобы Дик Дерк был там, когда я буду осматривать ее. Вот почему я и ушел... чтобы никто не заметил этого. Мне повезло, они не заметили.

-- Еще одну примету? Какую, Сим?

-- Следы в грязи, у самой окраины болота. Их много у того места, где пролита кровь бедняги, а затем они идут в сторону. Я только мельком взглянул на них, но сразу узнал, что они оставлены мужчиной. Жизнью своей отвечаю, что это следы сапог, которые я видел на ногах у Дика Дерка. Теперь слишком темно, чтобы можно было рассмотреть их... Мы вернемся завтра сюда, пораньше, пока никто ходить здесь не будет. Тогда и исследуем их... если окажется, что это следы не Дика Дерка, можешь сказать тогда, что Сим Вудлей толстоголовый сурок и больше ничего.

-- Будь у нас хоть один из его сапог, мы смогли бы сличить его с этими следами.

-- Будь! Никаких "будь" не может быть! У нас будет он... даже оба... даю слово, что будут.

-- Каким образом мы их достанем?

-- Предоставь это мне. Я уже составил план, как добыть обувь этого негодяя или вообще что-нибудь, принадлежащее ему, что могло бы пролить луч света на это темное дело. Пойдем, Нед! Пойдем к бедной вдове... Посмотрим, не можем ли мы сказать какое-нибудь слово утешения бедной леди. Это убьет ее. У нее не особенно крепкое здоровье, а после смерти своего мужа она стала еще слабее. Теперь вот сын... ах! Пойдем к ней: пусть она знает, что никто из нас не забыл ее.

-- Пойдем, Вудлей! -- поспешно отвечал ему молодой охотник.

Ужасным, мучительным был день, проведенный матерью Чарльза Кленси в ожидании тех, кто отправился на поиски ее сына. Но еще ужаснее была ночь после их возвращения: никаких известий о пропавшем, ничего, кроме шляпы, и ружья, и крови! Горе ее дошло теперь до крайних пределов, и сердце готово было разорваться на части. Хорошо еще, что у нее были друзья, которые не оставляли ее в этот страшный час тяжелого испытания. Обитатели лесов Далекого Запада под суровой наружной оболочкой имеют мягкое сердце. Человек десять остались дежурить у нее на ночь на тот случай, если бы их услуги понадобились. Ночь была теплая, даже душная; одни из них курили, сидя на балконе, другие разговаривали полулежа на траве напротив коттеджа, где у кровати мистрис Кленси дежурили их жены, сестры, дочери. Разговор вертелся вокруг событий дня и таинственности, окружавшей убийство. То, что здесь было убийство, -- в этом не было сомнений, но куда могло деваться тело убитого? Кто убил Кленси? Какова была причина убийства?

Что касается убийцы, то до того, как все отправились на поиски, никто не думал о Дике Дерке, теперь же имя его было у всех на устах. На вопрос: "почему Дик Дерк убил Чарльза Кленси?" они не знали, что ответить. Никто из них не подозревал соперничества, существовавшего между молодыми людьми, и хотя любовь Дерка к старшей дочери полковника Армстронга не была тайной среди поселенцев, в чем был виноват сам Дерк, зато Кленси свято хранил тайну своей любви. Вдова Кленси, знавшая это, не считала нужным рассказывать людям, дежурившим у нее. Она смотрела на это, как на семейную тайну, слишком священную для того, чтобы говорить о ней людям посторонним, хотя и сочувствующим ей. Она лежала на кровати, слезы струились по ее лицу, грудь подымалась от тяжелых вздохов, но она не говорила ни единого слова и только молча слушала то, что ей говорили. Горе ее было слишком велико, чтобы вылиться в словах. Мысли ее вертелись около двух человек -- воображение рисовало ей два лица -- лицо убитого человека и лицо убийцы -- ее сына и Ричарда Дерка.

Соседи ее думали также о Дике Дерке. Почему собака, увидя его, вела себя так вызывающе? Почему она бросилась на него, а не на кого-то другого, выбрала именно его из всей толпы, почему так решительно и злобно напала на него? Объяснение, данное им в лесу, не удовлетворило их еще тогда, а теперь, когда они с трубками во рту, хладнокровно и спокойно рассуждали о нем, они услышали скрип петель у ворот коттеджа и увидели двух человек, входивших через них. Это были хорошо знакомые всему округу Симеон Вудлей и Эдвард Хейвуд. По всему было видно, что они пришли с каким-то важным известием. Подойдя к свече, горевшей на балконе, Вудлей вынул из кармана кусок дерева, видом своим напоминающий грубо выточенную грушу или репу. Он поднес его к свету, говоря:

-- Товарищи, идите сюда! Посмотрите на это!

Все подошли.

-- Может кто-нибудь из вас сказать, что это такое? -- спросил он.

-- Кусок дерева, -- отвечал один.

-- Вырезанный из кипариса, -- прибавил другой.

-- Верно, -- согласился Вудлей. -- А видите вы в нем углубление? Всякий молокосос скажет вам, что оно сделано пулей... Заметит он сразу также и то, что красные пятна вокруг углубления ничто иное, как пятна крови. Итак, ребята, внутри этого куска дерева сидит пуля, но мы с Хейвудом не считали нужным вынимать ее до поры до времени.

-- Теперь пора вынуть ее, -- сказал Хейвуд.

-- Да, пора! Товарищи, сейчас увидим, что за яичко скрывается в этом гнездышке, найденном мною в кипарисе.

Он взял нож, расколол кусок дерева и вынул пулю.

-- Пуля! -- крикнули все в один голос, а некоторые прибавили: -- Из двустволки!

Тогда один из присутствующих спросил:

-- Кто из соседей берет на охоту такое ружье?

-- У многих есть такие ружья, никто только не ходит с ними на охоту, -- отвечал другой.

-- Да, только один человек берет его на охоту, -- продолжал третий.

-- Назови его! -- крикнули все.

-- Дик Дерк.

Показание это было подтверждено многими присутствующими, после чего наступило глубокое, зловещее молчание. Тем временем Вудлей взял оба куска, сложил их так, как они выглядели до того, и, перевязав веревочкой, положил себе обратно в карман. Сделав это, он кивнул головой наиболее старшим из собравшихся здесь товарищей, приглашая их следовать за собой для дальнейшего совещания. Они последовали его приглашению и, отойдя на некоторое расстояние от дома, тесно сплотились друг подле друга и стали совещаться. Говорили они тихо, причем время от времени слышалось имя человека, наводящего ужас на всех преступников. По окончании совещания от группы отделились четыре человека, выбранные, по-видимому, остальными, и направились к воротам, где стояли их лошади. Отвязав их, они молча вскочили на седло и направились вдоль дороги к шерифу.


## X


Пока происходили поиски тела убитого и результаты их грозили тюрьмой подозреваемому в совершенном убийстве, Елена, явившаяся невинной причиной всего этого, находилась уже далеко. Пароход, на котором ехал полковник Армстронг и его семья, вышел из порта в точно назначенный час и, проплыв "Отца Вод", вошел в Красную Реку Луизианы и находился уже на расстоянии пятидесяти миль от устья этой окрашенной в цвет охры реки. Пароход назывался "Красавица Натчеза" -- странное совпадение, ибо под этим именем была известна Елена Армстронг среди молодежи той местности, где она жила до сих пор. Пароход вовсе не заслуживал такого громкого названия; это было одно из тех небольших судов, которые довольно часто встречались на Миссисипи, но еще гораздо чаще на ее более мелководных притоках. Из этого не следует, что Красная Река принадлежала к числу мелких и узких, напротив, она была так широка и глубока, что по ней свободно могли плавать самые большие суда. Не экономия заставила полковника Армстронга выбрать для своего путешествия судно третьего класса; он надеялся избежать встречи с людьми своего круга, а вместе с тем и выражений сочувствия. Надежды его не оправдались, и, к великому его и старшей дочери огорчению, зато к великой радости младшей, на пароходе оказался человек, с которым последняя встречалась раньше. И не только встречалась, но даже танцевала; и не только танцевала, но была в восторге от него. Молодого человека, который произвел такое приятное впечатление, звали Луи Дюпре. Родом из Луизианы, он был креол, но без примеси африканской крови, а креол pur sang. Не будь он настоящим креолом, Джесси Армстронг не танцевала бы с ним на балу в Натчезе, и отец ее, несмотря на свое разорение, не позволил бы ей разговаривать с ним на пароходе. Луи Дюпре был владельцем одной из самых богатых плантаций вдоль Красной Реки. Еще на балу в Натчезе он шептал Джесси на ухо сладкие речи, предлагая ей не только свои земли, дома и своих невольников, но и свое сердце и руку. Теперь, встретив ее на пароходе, он повторил ей то же самое, и прежде чем "Красавица Натчеза" проплыла пятьдесят миль от устья Красной Реки, Луи Дюпре и Джесси Армстронг признались друг другу в любви, взялись за руки, поцеловали друг друга и дали клятву никогда не разлучаться и всю жизнь продолжать вместе путешествие, начатое ими на реке Миссисипи.

Только своей величиной, меньшим великолепием отделки и устройством колес отличалась "Красавица Натчеза" от двух- и трехэтажных пароходов, плавающих по Миссисипи; что касается остального, то на ней были также: центральный зал, большой зал с каютой для дам, целый ряд боковых кают, ступеньки, перила, две дымовые трубы, извергающие облака дыма, и хриплый свисток, кашляющий с равными промежутками времени.

В первый вечер после выхода из порта на кормовой палубе маленького судна прогуливались несколько пассажиров и любовались панорамой, проплывающей перед их глазами. Жгучее южное солнце скрылось уже позади темных кипарисов, которые в Луизиане виднеются повсюду на горизонте; мягкий ветерок, напоенный ароматом ликвидамбара и крупноцветной магнолии, обвевал лица гуляющих. Несмотря, однако, на всю прелесть и красоту природы, гуляющие недолго оставались на палубе и скоро удалились в зал, где столы после обеда были уже убраны и лампы зажжены. Пассажиры тотчас же разделились на группы; одни из них разговаривали, другие играли в экарте или двадцать один.

Кое-где пассажиры сидели по одному и читали книги, некоторые играли в шахматы.

На палубе осталось только три пассажира; двое из них были, по-видимому, очень довольны этим, а третья, молодая леди, стояла в стороне от них. Стоявшая пара -- Джесси Армстронг и Луи Дюпре. Красота молодого креола, его черные глаза, смуглый цвет лица и темные вьющиеся волосы очаровали младшую дочь Армстронга, но и креол в свою очередь был не меньше увлечен прелестным контрастом роз, васильков и золота. Молодая леди, стоявшая в стороне, время от времени бросала взоры зависти на них; не потому, что она, Елена Армстронг, завидовала своей сестре, но при виде счастья она еще больше чувствовала свое собственное горе. Глядя на них, она вспоминала то время, когда и она так же стояла и разговаривала с тем, кого она не может, не должна больше видеть. Поспешно отвернулась она от них и стала смотреть на реку.

Медленно двигался пароход вверх по реке. Его колесо, взрывая воду, превращало ее в пену, которая, точно белая лента с легким красноватым оттенком, длинной полосой тянулась позади судна. Елене Армстронг она казалась кровавой, и она некоторое время задумчиво смотрела на нее, а когда обернулась, то увидела, что на палубе, кроме нее, никого нет. Влюбленные ушли в каюту или в общий зал, чтобы присоединиться к собравшемуся там обществу. Елена видела огни, мерцавшие в окнах, слышала гул веселых голосов, но она не желала этого веселья, хотя знала, что многие хотели бы ее видеть, знала, что стоит только ей туда показаться, как она сейчас же станет центром внимания. Она предпочитала уединение, и ей больше нравился однообразный шум колеса; плеск воды больше гармонировал с тоской ее изболевшейся души.

Уже наступила ночь, и тьма ее все больше и больше окутывала лес и реку, а вместе с тем и мысли девушки становились все более и более мрачными. Воспоминание о прошедшем делало будущее невыносимым, и единственным исходом из этого являлась смерть. Человек, которому она отдала свое сердце, свою первую любовь, пренебрег ею, грубо попрал ее женскую гордость, не ответил на письмо! Сердце ее сжалось при этой мысли, а лицо залилось краской стыда. "Одна минута, -- думала она, глядя на реку, -- и все будет кончено. Перешагнуть через низкие перила... прыгнув в красноватые волны реки... несколько минут борьбы в воде... не для того, чтобы сохранить жизнь, а чтобы уничтожить ее... и всему конец! Горе, ревность, муки отвергнутой любви... все отойдет в вечность".

Так думала она, стоя у перил, дрожащая, нерешительная. Не любовь к жизни заставляла ее колебаться, не страх смерти даже в самом ужаснейшем виде, а то, что она видела перед собой. Луна в полном великолепии своем плыла по голубому своду неба, бросая серебристые лучи на поверхность реки. Пароход, отыскивая временами более глубокий фарватер, приближался к одному из берегов; громадные стволы деревьев, лежавшие спокойно на поверхности реки, приходили в движение от взволнованной пароходом воды, и тогда спавшие на них аллигаторы просыпались и с громким, бешеным ревом шлепались в воду. Елена все это видела и слышала. Нервы ее были напряжены до предела, и дрожь пробегала по всему телу.

-- Э, да что тут! Жизнь так ужасна, что нечего бояться смерти... Нечего бояться того, что тебя съедят аллигаторы!

К счастью, в этот момент на плечи ее легла чья-то рука и послышался нежный голос. Это была Джесси.

-- Сестра, -- говорила она, -- зачем ты стоишь здесь? Ночь такая холодная, а говорят, что воздух над Красной Рекой полон всяких миазмов... и лихорадки, и горячки. От ужаса волосы дыбом подымаются! Пойдем со мной! Там в зале такие милые люди... Мы собираемся устроить общую игру в карты, в двадцать один или что-нибудь в этом роде. Пойдем!

Елена вздрогнула от прикосновения руки сестры, как преступник вздрагивает от прикосновения руки шерифа. Джесси заметила это странное волнение, но приписала его другой причине.

-- Будь женщиной, Елена! Будь верна самой себе... Не думай больше о нем. Перед нами новый мир, новая жизнь! Забудь печали прежнего, как и я забыла. Вырви Чарльза Кленси из своего сердца, развей по ветру всякое воспоминание, всякую мысль о нем! Повторяю, будь женщиной... будь сама собой! Похорони прошлое и думай только о будущем... О нашем отце!

Последние слова подействовали как целительный бальзам на Елену. В душе ее прозвучала нежная струна дочерней любви. Крепко обняв Джесси, она сказала:

-- Сестра, ты спасла меня.


## XI


Сказав эти слова, Елена крепко поцеловала сестру и, прижавшись к ее щеке, судорожно зарыдала. Джесси возвратила ей поцелуй, не понимая в то же время ни значения ее слов, ни странного тона, которым они были произнесены. Не желая, чтобы Джесси еще о чем-нибудь спрашивала ее, Елена сказала:

-- Иди в зал, сестра! Начинайте игру... Я успею прийти, пока вы тасуете и раздаете карты.

Джесси, довольная тем, что сестра ее успокоилась, не стала возражать и поспешила к дверям каюты. Оставшись одна, Елена снова подошла к перилам.

-- Пока начнется игра в двадцать один, -- сказала она, -- я постараюсь раздать свою колоду карт.

Она вынула из кармана пачку писем, перевязанных голубой лентой, и развязала ее. Вынимая одно письмо за другим, как это делают, раздавая карты, она с пренебрежением бросала их в реку. Когда все письма были брошены, на дне пакета остался портрет, величиною с визитную карточку. На нем был изображен Чарльз Кленси. Портрет был подарен ей в тот день, когда он повергся к ее ногам. Она не разорвала его, как делала это с письмами, но приподняв его так, чтобы свет луны падал на него, еще какое-то время молча смотрела на него. Мучительные воспоминания проходили в ее душе, отражаясь, как в зеркале, на ее лице, когда она всматривалась в черты того, кто так глубоко запечатлелся в ее сердце. Кто мог сказать, что она думала в эту минуту? Кто мог описать ее отчаяние? Но тут ей послышалось, будто среди плещущих волн прозвучали эхом слова ее сестры:

-- Будем думать только о будущем... о нашем отце!

Это положило конец ее колебанию. Подойдя ближе к перилам, она швырнула фотографию на лопасти вертящегося колеса, говоря в то же время:

-- Прочь от меня изображение того, кого я любила когда-то... изображение человека лживого!.. Сгинь, разбейся, как он разбил сердце мое!

Из груди ее вырвался вздох, похожий скорее на заглушенное рыдание, вздох невыразимого страдания, который мог вырваться лишь из израненного сердца. Когда она повернулась, чтобы идти в каюту, по лицу ее не было видно, чтобы она стремилась к игре в карты. Да, игре в этот вечер не суждено было состояться! Опасаясь, чтобы в зале не заметили агонии, только что пережитой ею, она направилась к своей собственной каюте, чтобы привести в порядок туалет и поправить прическу. Перед тем как войти в каюту, она остановилась у дверей и повернулась лицом к берегу реки, от которого пароход в эту минуту находился так близко, что тень от высоких лесных деревьев падала на фарватер, по которому он шел, а концы ветвей их почти задевали крышу верхней палубы. Это были кипарисы, покрытые фестонами седобородого мха, который спускался вниз, подобно погребальной драпировке. Вид этот снова пробудил в Елене тяжелые мысли, и она вздохнула с облегчением, когда пароход, пройдя милю, оставил их позади себя в темноте. И вдруг... под тенью кипариса, освещенного летающими мимо светлячками, она увидела, или ей показалось, что она видит, лицо... лицо человека... последнего в ее мыслях... лицо Чарльза Кленси! Там, высоко между деревьями, на уровне верхней палубы.

Воображение ли это? Разумеется! Кленси не мог быть здесь, ни между деревьями, ни на земле. Она знала, что это обман зрения... галлюцинация... какая бывает у ясновидящих... Была ли это галлюцинация или нет, Елене некогда было размышлять об этом. Не успело еще лицо лживого возлюбленного исчезнуть из виду, как ей показалось, что чьи-то черные, сильные и мускулистые руки протянулись к ней... Нет, не показалось, а это было в действительности. Прежде чем она успела ступить шаг вперед, стараясь увернуться от них, они схватили ее поперек талии и подняли на воздух.

В таком положении они продержали ее две-три секунды, в течение которых она успела заметить, что сестра выбежала с пронзительным криком, в ответ на ее собственный пронзительный крик.

Она хотела крикнуть вторично, но не успела, руки выпустили ее, и она полетела вниз, а спустя несколько секунд почувствовала, что погружается в воду. В ушах у нее зашумело, горло сдавило. Несмотря на недавние мысли о самоубийстве, инстинктивное отвращение к смерти взяло верх над усталостью жизни. Но кричать она не могла, потому что рот ее был полон воды... Она задыхалась, и ей казалось, что на шее у нее петля, которую кто-то стягивает все туже и туже. Она не могла кричать и только, погружаясь в воду, всеми силами старалась выплыть на ее поверхность. Отчаянный крик, на который выбежала сестра ее, вызвал также и других пассажиров, которые всей толпой высыпали на палубу.

-- Человек за бортом! -- крикнул кто-то.

Крик этот достиг до слуха штурмана, который тотчас же затормозил колесо и остановил движение парохода; сильное течение, против которого шел последний, способствовало в этом случае быстрой остановке. Вслед за криком "человек за бортом!" последовал второй крик: "это какая-то леди!" В ответ на этот крик со всех сторон посыпались вопросы: "Какая леди? Где?" Некоторые из пассажиров сняли сюртуки, приготовляясь броситься в воду на помощь утопающей. Между ними находился и молодой Дюпре, который уже знал, кто эта леди, потому что Джесси крикнула ему:

-- Это Елена! Она упала или бросилась через борт.

Джесси продолжала кричать по-прежнему:

-- Сестра моя! Спасите ее! Спасите!

-- Попытаемся. Скажите, где вы ее видите?

-- Там... под тем деревом. Она была среди его ветвей... а затем упала в воду... Я слышала плеск... но не видела ее потом... Она пошла ко дну. Милосердный Боже! О, Елена, где ты?

Дюпре, не дослушав до конца ее слов и прыгнув через перила, поплыл к тому месту, на которое она указывала.

-- Молодчина! -- с восторгом и гордостью подумала Джесси о своем возлюбленном. Она стояла вместе с другими на палубе и вместе с ними следила с волнением за всеми движениями Дюпре; глаза ее горели лихорадочным блеском. Луна спустилась теперь до верхушек деревьев, тень которых черной пеленой стлалась по поверхности реки и была несравненно темнее у того берега, где остановился пароход. Река в этом месте была глубока, и течение ее здесь было более быстрое; к тому же здесь находилось излюбленное место отвратительных аллигаторов и одного вида акул юго-западных вод. Не мудрено, что Джесси приходила в ужас при мысли о том, какой опасности подвергаются самые дорогие для нее люди: сестра и возлюбленный. Тем временем с парохода спустили лодку и направили ее туда, где видели Дюпре. Стоявшие на палубе с напряженным вниманием прислушивались к малейшему шуму. Недолго пришлось им ждать. С темной поверхности воды раздался крик: "Спасена!" А затем голос боцмана: "Все в порядке! Мы вытащили их обоих. Веревку!"

Веревка была брошена, и спустя минуту с лодки крикнули: "Тяни!"

При свете огня, падавшего на лодку, на дне ее виднелись очертания женской фигуры, одетой, по-видимому, в белое платье, покрытое теперь тиной и промокшее насквозь. Голову ее поддерживал Дюпре, одежда которого находилась в таком же плачевном состоянии. При виде Елены, казавшейся совершенно безжизненной, со всех сторон раздались восклицания сожаления. Джесси вскрикнула, бросившись к ней, а отец дрожал всем телом, когда нес ее в каюту. Он был уверен, что несет на руках труп. Но нет! Она дышала, пульс ее бился, губы что-то тихо шептали. К счастью, на пароходе оказался врач, который тотчас же принял необходимые меры для приведения ее в чувство и спустя несколько минут объявил, что жизнь Елены вне опасности. Известие это обрадовало не только пассажиров, но и всех людей, входящих в состав экипажа. Одна только Джесси была грустна по-прежнему. Ее мучило подозрение, что сестра ее покушалась на самоубийство.


## XII


Первую ночь после убийства Кленси Ричард Дерк провел без сна. Не потому, что его мучило раскаяние, такое чувство не было доступно его душе. Его волновали страх и любовь.

Страшился он не совершенного им преступления, а только его последствий. Не спал он больше всего от ревности к Елене Армстронг; он знал, правда, что она никогда не увидит больше Чарльза Кленси, тело которого валялось где-то на болоте, но его бесило, что она уезжала отсюда. Единственным утешением его было сознание того, что не он один, но и она будет страдать от ревности, при мысли о том, что Кленси изменил ей ради какой-то креолки. И все-таки она уезжала, и если не будет принадлежать его сопернику, то никогда не будет принадлежать и ему, даже если он последует за ней в Техас. А для чего? Для того чтобы попытаться снова войти с ее отцом в отношения кредитора и должника и на этом строить новые воздушные замки? Ведь это же немыслимо! Полковник не такой человек, чтобы позволить вторично подчинить себя, и к тому же, наученный опытом, он будет гораздо осторожнее.

Главным образом эти мысли не давали спать Ричарду Дерку, и стоило ему вздремнуть хотя бы на минуту, как он снова просыпался и снова ломал себе голову над одним и тем же вопросом. И среди этих размышлений ему слышались попеременно то сказанные Еленой слова: "Никогда!", то бешеный лай собаки, как бы говорящей: "Я требую мести за своего убитого хозяина!"

На вторую ночь ревность отступила на второй план, и им всецело овладело одно только чувство страха, не перед какой-нибудь отдаленной опасностью, а перед реальной опасностью, близкой, почти нависшей над ним. К этому страху присоединялся еще суеверный страх. Уходя из лесу после совершенного им убийства, он оставил тело Кленси под кипарисом, а возвратясь, что он нашел? Для него, как и для других, исчезновение тела было необъяснимой тайной, которая весь день держала его нервы в напряженном состоянии; теперь же, среди ночной тьмы и ничем не нарушаемой тишины, мысль об этом наводила на него панический ужас. Был ли Кленси мертвый или живой, сам ли он ушел оттуда или его унесли, обстоятельство это было одинаково опасно для него. Мертвый, конечно, лучше, потому что очевидных улик тогда не могло быть против него. И предчувствие грозящей ему опасности мучило, пугало его, и он то и дело спрашивал себя:

-- И зачем, черт возьми, я это сделал?

И в этом вопросе не слышно было раскаяния в совершенном преступлении, а досада на то положение, в которое оно его поставило. Всю ночь мучился он и не мог сомкнуть глаз до самого рассвета, когда с первыми проблесками дня к нему в комнату ворвались и мелодические голоса лесных певцов, и менее гармоничные крики домашних гусей, клохтанье кур и веселое кукареку их владыки. Все эти и более и менее приятные звуки слышал Дик Дерк, но был совершенно равнодушен к ним. Зато к другим доносившимся к нему звукам он прислушивался очень внимательно. Во-первых, стук лошадиных копыт, во-вторых, смешанный гул человеческих голосов, говоривших с оттенком гнева и жажды мести. Сначала они доносились смутно, затем становились все громче и громче и наконец раздались у самых стен. Убийца не в силах был оставаться в постели, нечистая совесть сразу подсказала ему, что это за шум. Вскочив на ноги, он осторожно приблизился к окну, дрожащими руками приподнял гардину и заглянул во двор. Там он увидел человек десять вооруженных всадников, во главе которых находился знакомый ему шериф, рядом с ним его помощник, а позади отряд констеблей. Все они моментально спешились и двинулись прямо к дому, а спустя минуту в дверь его комнаты кто-то постучал.

Он растерялся и вместо того, чтобы спросить "кто там", сказал -- "войдите!"

Дверь распахнулась, и на пороге ее показался шериф.

-- Ричард Дерк, я должен арестовать вас, -- сказал он твердым властным голосом.

-- За что? -- машинально спросил Дерк, дрожа всем телом.

-- За убийство Чарльза Кленси.

В ночь, предшествовавшую аресту Ричарда Дерка, не спал также и охотник на опоссумов. Причиной бессонницы была совесть; хотя преступление его было сравнительно ничтожное, все же оно не давало ему покоя. Ночью, после возвращения с охоты, когда он рассказал Фебе все, что с ним случилось, он спал довольно хорошо. Но тогда он не был еще уверен, что совершилось убийство; он слышал выстрел, гневные голоса и думал, что произошла ссора между его молодым господином и, как ему казалось, Чарльзом Кленси. Правда, поспешное бегство первого заставило его думать, что дело кончилось трагическим образом, но это было лишь предположением с его стороны, и он надеялся, что развязка была совсем не так ужасна, как казалось. Вот почему утром, когда он с киркой в руках вышел по обыкновению на работу, никто не заподозрил его в том, что он что-то скрывает. Он считался самым веселым среди рабочих, и смех его громче и дольше всех раздавался на полях плантации; в этот же памятный день он звучал еще веселее и раскатистее прежнего. Но звучал он так лишь до полудня, когда кто-то принес невольникам известие, что убит человек... Чарльз Кленси. Охотник на опоссума уронил от ужаса свою кирку, как и все остальные невольники. Все они хорошо знали "массу Кленси", уважали, и многие любили его. Он всегда встречал их так приветливо и говорил с ними так ласково.

Но если товарищи Синего Билля смолкли от огорчения, он смолк еще по другой причине. Они только услышали, что молодой масса Кленси убит, а он знал как, когда, где и кем. Знание это вдвойне удручало его; он, во-первых, был огорчен смертью Чарльза Кленси, во-вторых, боялся за собственную жизнь. Узнай только масса Дик, что он, сидя на дереве, был свидетелем всего происходившего, и он, Синий Билль, полетит туда, откуда ему не вернуться для дачи показаний. В этот день Феба не работала в поле, что очень беспокоило Синего Билля, который верил в привязанность своей жены, но сомневался в ее умении молчать. Он боялся, чтобы она не проболталась: достаточно было самого ничтожного слова, чтобы его призвали к ответу и, заподозрив истину, подвергли пытке. Как же обрадовался он, когда раздался вечерний колокол и он мог идти домой.

За ужином Феба рассказала ему разные подробности о событиях дня, -- о поисках Кленси, о разных приключениях во время поисков, в том виде, разумеется, в каком слухи об этом дошли до плантации Дерка; также о том, что в поисках участвовали старый господин и молодой, которые теперь уже вернулись домой. От себя уже она добавила, что "масса Дик был такой испуганный, а щеки у него такие бледные, как шерсть у старой самки опоссума". После ужина они отправились на покой, но в эту ночь оба плохо спали под тяжестью хранимой ими тайны. Утром они были поражены небывалым шумом в негритянском квартале. Это были не обычные раскатистые взрывы хохота, а какой-то серьезный говор, как будто бы случилось какое-нибудь несчастье. Выглянув за дверь, Синий Билль увидел, что все чем-то сильно взволнованы. Причину этого он скоро узнал: один из его товарищей подбежал к нему и сказал:

-- Массу Дика арестовал шериф... Они говорят, он убил массу Чарльза Кленси.

Синий Билль пустился бегом к "большому дому" и поспел туда вовремя, чтобы видеть, как его молодого господина посадили на лошадь и увезли под конвоем вооруженных людей. Он поспешил домой и сообщил жене о случившемся.

-- Феба, -- продолжал он после рассказа, -- теперь нам с тобой не нужно бояться. Я видел Сима Вудлея между теми, что приезжали, а он, знаешь, всегда будет за нас, чтобы ни случилось. Видишь вот, я хочу ему все рассказать, все, что я слышал и видел, и дам ему письмо и картинку. Ты как думаешь?

-- А думаю я, что тебе всю правду говорить надо. Что с того, если старый Эфа Дерк бичом сдерет всю шкуру нам со спины?.. Я возьму с тебя свою долю побоев... половину. Да, Билли, я скажу, что и я виновата. Только правду надо говорить... всю правду, как есть.

-- И я скажу... Феба, ты у меня хорошая такая... Поцелуй меня, старуха! Что делать! Надо умереть... ну и умрем вместе.

И два черных лица склонились друг к другу и крепко прижались одно к другому.


## XIII


Ричард Дерк был доставлен в тюрьму, которая находилась не в Натчезе, а в меньшем городке, лежащем за границей того округа, где были плантации Дерка и Армстронга.

Там его сдали под надзор тюремщику Джо Харкнессу. Сопровождали его туда только помощник шерифа и отряд констеблей. Что касается самого шерифа и всадников, приехавших с ним, то они остались, чтобы произвести обыск, не найдется ли каких-либо улик против обвиняемого. Обыск был произведен, несмотря на волнение владельца дома, который ходил за ними из комнаты в комнату, то плача, как ребенок, то изрыгая самые ужасные проклятия. Никто из производивших обыск не выразил сочувствия Эфраиму Дерку. Он никогда не пользовался популярностью среди своих соседей, как плантаторов, так и бедняков белых, которые все одинаково ненавидели его. Многие из них были его должниками, и его железная рука давила их так же, как давила Армстронга. Обыск был произведен самый бесцеремонный во всем доме, начиная с чердака и кончая подвалом. Нигде и ничего найдено не было, кроме двуствольного ружья и платья, в котором был Ричард Дерк в роковой день для Кленси. На них не было ни малейших следов крови, но пола сюртука оказалась простреленной пулей и, как признали многие, пулей из карабина. Странное открытие! Оно говорило скорее в пользу обвиняемого, указывая на то, что между ним и Кленси была дуэль и они, следовательно, обменялись выстрелами.

Зато показания невольников, напротив, подтверждали подозрения. Испуганные ловким и строгим допросом, они не посмели лгать и сказали все, что им было известно. Их молодой масса Дик надевал совсем другую пару сапог, когда ходил на охоту в тот день, а вчера, когда ходил с другими на поиски, на нем была не та пара. Последнюю пару шериф держал в руках, но первая куда-то исчезла, и ее нигде не могли найти ни в доме, ни около дома. И не удивительно! Один сапог этой пары находился в сумке Сима Вудлея, а другой -- в сумке Неда Хейвуда. Оба они, удалившись от остальных, втихомолку произвели поиски в саду, где и нашли эти сапоги; они были спрятаны под кучей сухого хвороста и оказались покрытыми густым слоем грязи. Сим почему-то находил нужным молчать пока о своей находке и хранить тайну до поры до времени.

По окончании обыска шериф и сопровождавшие его всадники покинули плантацию Эфраима Дерка и направились к коттеджу мистрис Кленси, чтобы дать ей отчет о поисках тела ее сына. В коттедже они застали доктора, который сказал им, что с мистрис Кленси нельзя говорить, так как самая ничтожная неприятность может оказаться роковой для нее. Ее соседи снова отправились в лес: одни -- пешком, другие -- верхом на лошадях. На этот раз они разделились на несколько групп и разошлись в разные стороны; они обошли всю местность на несколько миль кругом, но нигде не нашли ни мертвого, ни живого тела, никаких следов человеческого существа. И второй день, таким образом, не дал им ничего нового, что могло бы пролить свет на совершенное преступление или указать место, где находится тело Кленси. Неутешительные вести им пришлось принести матери о пропавшем сыне. Не лучше ли было ничего не говорить ей? Да и что было говорить! Никакие громы небесные не могли теперь разбудить мистрис Кленси, которая спала глубоким, бесчувственным сном смерти. Долгие лишения после потери имущества, смерть мужа и, наконец, потеря единственного сына сломили силы бедной женщины. Когда соседи, возвратившись с поисков, подошли к уединенному коттеджу, они были поражены тишиной, царившей в нем. При их приближении дверь коттеджа отворилась, и на пороге показалась женщина, которая, подняв руку, торжественным голосом сказала им: "мистрис Кленси умерла!"

Трудно передать, как поразила пришедших эта простая, торжественная фраза. "Двойное убийство", -- мелькнуло у всех в голове: смерть сына убила мать. Один и тот же удар сразил обоих.

Соседи мистрис Кленси, узнав о ее смерти, не успокоились и не вернулись домой. Не таковы нравы в далеких лесах Америки; сердца их жителей всегда открыты для лучших, гуманных чувств. Огорченные смертью вдовы, они готовы были отдать все свое имущество, чтобы только возвратить ее к жизни или воскресить ее сына. Но это было не в их власти, и свое сочувствие к покойной они могли доказать, лишь наказав того, кто был главной причиной ужасного несчастья. Для этого надо было найти настоящего виновника; как знать, был ли действительно виновен человек, только что арестованный? Чтобы убедиться в этом, необходимо было иметь какое-нибудь доказательство, несравненно более веское, нежели доказательства, добытые ими до сих пор.

И вот, как и в предыдущую ночь, собирается совет, состоящий на этот раз не из каких-нибудь десяти человек, а почти из целой полусотни. Члены совета не садятся, а становятся кругом, образуя собою кольцо, окружающее пустое пространство. Дело разбирается по пунктам, излагаются события в том виде, как они каждому известны, припоминаются разные подробности и высказываются предположения о причинах, в зависимости от которых находятся эти события.

Происходит, короче говоря, заседание суда Линча, на котором до мельчайших подробностей разбирается каждое обстоятельство, могущее пролить свет на темное дело. Самыми серьезными пунктами против обвиняемого служат поведение его самого и поведение собаки по отношению к нему. Но это еще не все: пуля, вынутая из кипариса и вложенная в дуло ружья, несомненно, вылетела отсюда. Что касается другой пули, которой была прострелена пола сюртука, все единогласно подтверждают, что она могла вылететь только из карабина. Менее серьезным пунктом признается тот факт, что за два дня Дерк переменил два платья, хотя в то же время придается серьезное значение тому, что сапоги, надетые на нем в первый день, куда-то бесследно исчезли и их никак не могли найти.

-- Так-таки и не нашли? -- спросил Сим Вудлей, стоявший несколько в стороне от совета, потому что опоздал к его началу и только сейчас узнал, с чем дело. Старый охотник был очень огорчен смертью мистрис Кленси, с мужем которой и с сыном был всегда дружен. Вот почему он так старался, чтобы правосудие наказало убийцу. Накануне он, вместе с Хейвудом, нарочно отстал от других, чтобы исследовать замеченную им пулю, сегодня на очереди были сапоги.

-- Они не только могут быть найдены, -- продолжал он, -- они уже найдены. Вот они!

И, сказав это, он поднял вверх вытащенный им из своей сумки сапог; одновременно с ним Хейвуд поднял второй -- пару первого.

-- Те самые, которые вы ищете, -- снова начал Вудлей. -- Эти сапоги Дика Дерка и были на нем третьего дня. Следы их оставлены на болоте, недалеко от того места, где бедного Чарльза Кленси свалил смертельный выстрел. Товарищи, что вы думаете об этом?

-- Где ты нашел сапоги? -- спросило несколько человек в один голос.

-- Не все ли равно, где! Вы видите, что мы их нашли. Где, как и когда, об этом будем говорить на суде. По лицам вашим вижу, товарищи, что вещь такого рода пригодится нам.

-- Разумеется, -- твердым голосом отвечал один из судей.

-- В таком случае, -- продолжал охотник, -- я и Хейвуд, мы готовы дать все сведения, которые сами добыли. Мы с ним провели большую часть дня, собирая их, и теперь мы к услугам заседания "суда Линча".

-- Прекрасно, Вудлей! -- сказал один почтенный плантатор. -- Предположите, что вы на суде, и расскажите все, что знаете.

Вудлей немедленно приступил к даче показаний, которые он мешал с собственными своими предположениями и заключениями, действуя в этом случае не как свидетель, а как адвокат. Нечего и говорить, что все его показания и выводы были не в пользу обвиняемого. За ним следовал Хейвуд, который подтвердил все показания своего старшего товарища. Слова обоих произвели до того потрясающее впечатление на членов "суда Линча", что они готовы были немедленно приступить к произнесению скорого и беспощадного приговора.


## XIV


Пока судьи совещались между собою, в коттедже часы пробили полночь. Не успел еще стихнуть последний удар, как со стороны ворот послышался чей-то голос, не принадлежащий, по-видимому, никому из участвовавших в совещании.

-- Здесь масса Вудлей? -- спрашивал голос.

-- Да, он здесь, -- отвечали ему.

-- Могу я видеть вас, масса Вудлей? -- спросил опять голос.

-- Разумеется, -- сказал охотник, направляясь к воротам. -- Мне как будто бы знаком этот голос, -- продолжал он. -- Это ты, Синий Билль?

-- Тс-с, масса Вудлей! Не кричите, ради Бога, не называйте громко меня. Услышат вот те люди, пропал тогда ни за что ни про что бедный негр.

-- Не бойся ничего, Билль! В чем дело? Ты чего это говоришь так таинственно? Случилось что-нибудь? А, понимаю! Ты ушел в неположенное время. Кому из них дело до этого, а я тебя не выдам. Говори, зачем ты пришел сюда?

-- Отойдем подальше, масса Вудлей, и я все расскажу вам. Я не смею говорить здесь... Не надо, чтобы они видели меня. Уйдем в сторону от дома, в тот лесок... Там я скажу, зачем пришел. Негру надо сказать что-то... очень, очень важное. Да, масса Вудлей, очень, очень важное. Тут дело о жизни и смерти.

Сим не медлил больше и, отворив ворота, вышел на дорогу; отсюда он последовал за негром, который провел его в чащу кустов.

-- Ну, в чем же дело? -- спросил Вудлей негра.

-- Масса Вудлей, хотите знать, кто убил Чарльза Кленси?

-- Как же, Билль, ведь мы все время только об этом и говорим... хотим, разумеется, знать. Но кто может это сказать?

-- Негр может.

-- Ты это серьезно говоришь, Билль?

-- Так серьезно, что совсем не буду спать, пока не расскажу своей тайны. Да и старуха не будет спать. Нет, масса Вудлей, Феба не даст мне покоя, пока я не сделаю этого. Она говорит, что каждый христианин должен так поступать, а мы с ней оба методисты. Ну, а теперь я скажу вам, что человек, который убил Чарльза Кленси, был мой собственный масса... молодой масса... Дик.

-- Билль! Ты уверен в том, что говоришь?

-- Поклясться могу, что это правда, настоящая правда и ничего больше, кроме правды.

-- Но какие доказательства у тебя есть?

-- Доказательства! Да ведь я мог видеть это собственными своими глазами, и если я не видел, зато слышал собственными ушами.

-- Черт возьми! Да это ведь настоящая, несомненная улика!.. Расскажи, Билль, все, что ты видел и слышал.

-- Да, масса Вудлей, я все расскажу.

Десять минут спустя Симеон Вудлей узнал все, что было известно Биллю, который передал ему до мельчайших подробностей все, что произошло во время его неудачной охоты.

-- Так письмо выпало у твоего господина, говоришь ты, когда он бежал? И ты поднял его? А захватил ты его с собой?

-- Здесь, вот оно!

Негр передал письмо и фотографию.

-- Прекрасно, Билль! Это поможет нам объяснить многое. Ты желаешь, быть может, чтобы я сделал что-нибудь для тебя?

-- Боже мой, масса Вудлей, вы это лучше знаете. Не надо говорить вам... Если только старый Эфраим Дерк услышит, кто был этот негр, который все слышал и рассказал, жизнь Синего Билля станет не дороже шкуры опоссума. Каждый час днем и каждый час ночью будет гулять по спине его бич. Он забьет меня до смерти.

-- Правда, -- сказал Вудлей. -- Да, трудно будет спасти тебя, если он узнает об этом. Он не должен знать и не узнает. Обещаю тебе это, Билль! Никто у нас не узнает, что ты это сказал мне. Иди себе спокойно домой и не бойся. Ты ни в чем не будешь замешан. Будь я проклят, если я навлеку несчастье на тебя!

И, дав это торжественное обещание, охотник простился с негром, который осторожно пробрался к себе домой, и с тех пор спокойно и без страха спал и сидел рядом со своей Фебой.

С нетерпением ждали возвращения охотника суд Линча и присяжные, хотя еще до его ухода произнесли мысленный приговор обвиняемому, гласивший "виновен и не заслуживает снисхождения".

Тем временем к коттеджу прибывали и те соседи, которые после дневных поисков убитого вернулись было обратно домой. Узнав о смерти мистрис Кленси, они спешили к дому покойной, чтобы выразить ей свое безмолвное сочувствие. Было уже за полночь, когда у коттеджа собралась такая толпа, какой еще там никогда не бывало. Каждый, подойдя к дому, входил в комнату, чтобы поклониться телу усопшей, бледное лицо которой взывало, казалось, к правосудию. С трудом сдерживали посетители свое негодование и, выходя оттуда, многие из них громко клялись добиться правосудия и мести.

Когда Вудлей вернулся, вся толпа мгновенно окружила его, с нетерпением ожидая, что он скажет. Он тотчас сообщил все, что слышал, но не назвал имени того, кто принес ему это известие.

-- Когда он кончил свой рассказ, -- продолжал Вудлей, -- он передал мне письмо, выпавшее из кармана Дика Дерка. Оно здесь у меня. Оно прольет, может быть, новый свет на все дело. Хоть, я думаю, вы согласитесь со мной, что оно и без того ясно.

Все согласились с ним, а один крикнул:

-- Чего тут еще толковать? Чарльза Кленси убили... да, убили. И сделал это Дик Дерк.

Некоторые, однако, пожелали прочесть письмо, не только из любопытства, но также и из желания убедиться в виновности преступника. "Вреда от этого не будет, -- говорили они, -- а между тем там может оказаться что-нибудь новое".

-- Прочитайте его, Генри Спенс! Вы ученый, а я нет, -- сказал Вудлей, передавая письмо школьному учителю, который тотчас же взошел на крыльцо и, поднося письмо к свече, объявил прежде всего, что оно написано женской рукой.

-- Чарльзу Кленси! -- прочел он.

-- Чарльзу Кленси!.. -- с удивлением воскликнули многие из толпы. Кто-то спросил:

-- Это то самое письмо, которое выпало у Дика Дерка?

-- То самое, -- ответил Вудлей.

-- Терпение, товарищи! -- сказал плантатор, изображавший собою председателя. -- Не перебивайте, пока не прослушаете всего.

Наступило молчание. Спенс открыл конверт и вынул оттуда фотографию; взглянув на нее, все с громким удивлением признали в ней Елену Армстронг; но еще больше удивились все, когда Спенс прочел подпись внизу фотографии:

"Елена Армстронг тому, кого любит".

-- Дальше, Спенс! Читайте письмо! -- крикнул чей-то нетерпеливый голос.

-- Да, читайте! -- прибавил другой. -- Мы, я вижу, попадаем на верный след.

Спенс вынул письмо из конверта и прочел следующее:


"Дорогой Чарльз.


Когда в последний раз мы встретились с вами под магнолией, вы предложили мне один вопрос. Я сказала, что отвечу вам письменно. Держу свое обещание и ответ посылаю вам в виде моего крайне несовершенного изображения. Папа назначил наконец день нашего отъезда из старого дома. В следующий вторник мы отправляемся на поиски нового. Будет ли он мне так же дорог, как тот, который мы покидаем? Ответ зависит... надо ли говорить, от кого? Вы отгадаете, прочитав надпись внизу фотографии. Я все сказала в ней... все, что женщина может, могла и будет в состоянии сказать. В этих словах я выразила все свои чувства.

А теперь, Чарльз, поговорим о прозе, к которой нам так часто приходится обращаться в этом мире. Во вторник утром, очень рано, из Натчеза выйдет пароход по направлению к Красной Реке. На нем едем мы до Нечиточеса. Там мы останемся на некоторое время, пока папа устроит все, что нужно для дальнейшего следования в Техас. Я не знаю еще наверно, какую часть штата Лонг Стар выберет он для своего будущего местожительства. Он поговаривает о каком-нибудь притоке реки Колорадо, где, говорят, очень красивая местность. Мы, во всяком случае, пробудем месяц или более в Нечиточесе. Мне, я думаю, не надо говорить вам, Carios mio, что в этом городе есть почта... и до востребования. Если мы попадем затем туда, где нет почты, то я сообщу вам, как и куда адресовать мне письма.

Как мне сказать, или, вернее, написать вам все то, что я хотела передать вам, когда мы встретимся под магнолией... нашей магнолией. Печальные мысли невольно связываются с радостным ожиданием: ведь это наше последнее свидание под милым старым деревом. Наше последнее, во всяком случае, пока мы не встретимся в Техасе... на какой-нибудь равнине, где нет деревьев. Зато, надеюсь, мы встретимся, чтобы никогда не разлучаться... открыто, днем, не прячась ночью под тенью деревьев. Я уверена, что отец смирился теперь и не будет препятствовать нам. Я все скажу вам под магнолией.

Итак, будьте пунктуальны! Понедельник вечером... десять часов... по старым часам. Помните, что на следующее утро я уезжаю... раньше того часа, когда лесные певцы проснутся и разбудят вас. Джулия бросит это письмо в наш почтовый ящик сегодня вечером... в субботу. Вы говорили мне, что бываете там каждый день, и, следовательно, получите его вовремя. Мне хотелось бы еще раз услышать слова старой песни, которые вы говорили мне, обещая прийти: "я покажу ночным цветам их царицу". Ах, Чарльз, как приятно получать такое обещание! Как приятно слышать эти речи и как приятно будет всегда слышать их вашей Елене Армстронг".

-- И это письмо нашли у Дика Дерка? -- спросил кто-то.

-- Он уронил его, -- отвечал Вудлей, -- вы должны поверить, что оно было у него.

-- Вы уверены в этом, Симеон Вудлей?

-- Человек не может быть уверен ни в чем, пока сам не увидит своими глазами. Я не сам видел это, но получил доказательство, убедившее меня.

-- А, ну вас и с письмом, и с фотографией! -- крикнул кто-то нетерпеливо. -- Не подумайте только что-нибудь, товарищи! Я не отрицаю того, что молодая леди писала его, и что она писала ему. Я хочу только сказать, что не нужно нам ни письма, ни фотографии для доказательства того, что мы хотим знать и что мы знаем. Чарльз Кленси был убит... Это ясно, как Божий день. Есть ли хотя бы один человек между вами, который не знает имени убийцы?

В ответ на эти слова послышался единодушный крик: "Дик Дерк!"

Толпа заволновалась. Посыпались со всех сторон угрозы, сначала тихие, затем все более и более громкие. Некоторые схватились за ружья и направились к лошадям...

-- В тюрьму! -- кричали они.

Десять минут спустя толпа всадников неслась галопом по дороге, шедшей по направлению от коттеджа Кленси к тому городу, где находилась тюрьма.


## XV


Город Нечиточес находился в двухстах милях от устья Красной Реки. Город этот немноголюдный, зато очень интересный в историческом и этнографическом отношении. Заложен он был чуть ли не в первые дни французской и испанской колонизации. В разные периоды времени им владели разные нации, пока, наконец, он не перешел во владение Соединенных Штатов. Дома в нем деревянные, во франко-креольском стиле, с "piazzas", высокими остроконечными крышами, с тротуарами, вымощенными кирпичом и осененными тенью подтропических деревьев. Портики и галереи домов обвиты сверху донизу диким виноградом, переплетающимся с веревкообразными отпрысками бегоний, пристолохий и орхидей, цветы которых спускаются над окнами и дверями, преграждая доступ жгучим лучам солнца и наполняя воздух ароматом. Между ними кружатся, суетятся птицы-мухи, жужжат шмели такой же почти величины, как и первые, и бесшумно порхают громадные бабочки, которые несравненно больше и тех и других. Из-за этих цветов и наполовину спущенных жалюзи выглядывают молодые девушки с темно-карими или черными глазами, с бледными мраморными лицами и волосами цвета воронова крыла. Большинство из них потомки латинской расы, но есть между ними и такие, у которых течет примесь африканской или индийской крови. Белокурые волосы и голубые глаза представляют собой исключение. Когда эти молодые леди проходят по улицам города, всякий мужчина, знакомый и незнакомый, считает своей обязанностью снять шляпу и отвесить им низкий поклон.

Таков-то был город, куда "Красавица Натчеза" доставила полковника Армстронга и его семью и откуда он намеревался ехать в Техас, где предполагал основать новую колонию. Молодой креол Дюпре, поглощенный любовью к Джесси, не упускал, однако, из виду и другой, практической стороны жизни. Возвратившись недавно из Франции, куда он ездил, чтобы посетить своих родных, принадлежащих к высшему кругу общества, он полон был самых честолюбивых планов. В Луизиане он был только плантатором среди плантаторов, тогда как в Техасе, где земля была сравнительно дешева, он надеялся устроить нечто вроде ленных владений. Встретив Армстронга и узнав о его планах колонизации, он решил немедленно привести в исполнение свои мечты, для чего ему прежде всего нужно было продать свои дома и земли в Луизиане. А что касается невольников, то он предполагал взять их с собой в Техас.

Неделю спустя после прибытия в Нечиточес он ликвидировал все свои дела в Луизиане и, за вычетом всех расходов, в руках у него оказалась крупная сумма в 20000 фунтов стерлингов. Суммы этой в то время было совершенно достаточно не только для покупки громадной территории, но она давала ему возможность исполнить свою мечту о ленных владениях, где в замке его должна была царить, как леди suzeraine chatelaine, его белокурая красавица.

Насколько весело проходили дни для младшей дочери Армстронга, настолько томительны и мрачны были они для старшей. Прошло больше недели со времени приезда в Нечиточес, и она все время оставалась одна. Любовь в большинстве случаев себялюбива; к одним она снисходительна, к другим жестока. Джесси не была бесчувственна к страданиям своей сестры; она, напротив, старалась при случае успокоить ее и убедить, чтобы она вырвала из сердца яд, отравляющий его. Веселая, счастливая, она не могла понять противоположного состояния и мало задумывалась о несчастье своей сестры. Она знала даже меньше того, что могла бы знать. Гордая старшая сестра скрывала свое горе, отклоняла всякое сочувствие и избегала говорить о прошлом. Младшая со своей стороны не спрашивала ее ни о чем, из боязни огорчить ее. Один только раз порадовала ее сестра своей откровенностью, когда рассказала ей о таинственном падении своем в воду. Случилось это сразу после происшествия, когда Елена только пришла в себя. Тайны здесь никакой не было. Лицо, виденное Еленой среди кипарисов, было плодом ее расстроенных нервов, а руки, протянувшиеся к ней, ничто иное, как сучья, которые зацепили ее, когда пароход шел мимо, и столкнули ее в воду.

Джесси совершенно успокоилась после этого объяснения: она была теперь уверена, что Елена не покушалась на самоубийство. Она надеялась, что сестра недолго будет сетовать о прошлом, что у нее скоро найдется другой возлюбленный, который будет ей верен, и она забудет измену первого. Заключение это Джесси сделала из того, что видела вокруг себя. Сестра ее приобрела здесь новых поклонников, среди которых были лучшие представители города: плантаторы, адвокаты, члены местного правительства, один член генерального конгресса и молодые офицеры из форта Джессупа, который находился выше по течению реки.

Нельзя сказать, чтобы Елена была безразлична к этим поклонникам -- она прежде всего была женщиной, -- но, как женщина, она в то же время не особенно дорожила ими и вместо того, чтобы чаще показываться в обществе, сидела большей частью у себя в комнате. Она редко бывала с сестрой и довольствовалась поэтому обществом своей служанки мулатки Джулии. Она тоже рассталась со своим возлюбленным, который остался в штате Миссисипи, где он каждый день, каждый час подвергался опасности лишиться жизни. Правда, Джуп находился пока в полной безопасности среди кипарисового болота, но она не знала, как долго продолжится это состояние. Она знала, что никогда не увидит его больше, если только его поймают, потому что его подвергнут тогда самому ужасному наказанию. Одной только надеждой жила она, что ее Джуп ловкий малый, что ему удастся бежать из того ужасного места и пробраться к ней.

Горе ее госпожи не было для нее тайной, а потому нет ничего удивительного, если она, увидя газеты из Натчеза, принесенные в отель с парохода, поспешила к своей госпоже. Джулия знала, что известие это не порадует последнюю, но инстинкт женщины подсказывал ей, что оно во всяком случае не будет тяжелее медленной переживаемой ее госпожой агонии. Войдя в комнату, она подала газету, говоря:

-- Мисс Елена, вот газета из Натчеза. Она пришла с пароходом. Мне показалось, тут есть известие для вас... худое только.

Елена взяла газету. Руки ее дрожали, глаза искрились, горели гневом и ревностью... Рассматривая объявление о свадьбах, она каждую секунду ждала, что увидит имя Чарльза Кленси и креолки, имени которой она не знала. Кто же может описать ужас, охвативший ее душу, и выражение лица ее и широко раскрытых глаз, когда она прочла заглавие, напечатанное большим шрифтом: "Чарльз Кленси!"

Но газетный очерк содержал в себе описание не свадьбы, а убийства!

Она выпустила из рук газету, откинулась на спинку кресла, и сердце ее забилось так сильно, что грозило затихнуть навсегда.


## XVI


Полковник Армстронг остановился в "Отеле плантаторов", первоклассном отеле города Нечиточеса, выстроенном в стиле всех отелей южных штатов: выкрашенные белым стены, окна с зелеными венецианскими ставнями и высокая веранда -- piazza -- вокруг всего здания. Часть этой веранды была всегда занята джентльменами в белых полотняных костюмах, небесно-голубых туфлях и шляпах-панамах; они пили целый день мятный грог. Другая часть, снабженная креслами-качалками, была предназначена для леди, и вход туда сильному полу воспрещался. Стены здания покрыты были виноградной лозой и другими вьющимися растениями; перед фасадом целый ряд громадных магнолий, большие гладкие листья которых прекрасно защищали от солнца, тогда как напротив части веранды, предназначенной исключительно для дам, росла персидская сирень, которая красотой своих листьев и благоуханием цветов соперничала с туземными растениями. Рядом с ней, тесно примыкая к самой веранде, находились апельсиновые деревья. Ничего не стоило протянуть руку и сорвать золотой плод или белый цветок, точно сделанный из воска.

Ни полковника Армстронга, ни Дюпре не было в отеле; оба ушли хлопотать по делам о колонизации. Все у них было почти устроено и даже выбрано место для поселения. В Нечиточесе находился в это время агент, занимавшийся продажей земель в Техасе, который владел большим участком земли на реке Сан-Саба. Когда-то участок этот принадлежал миссионерам-монахам, но теперь уже давно был заброшен. Дюпре купил его, и теперь оставалось только сделать необходимые приготовления для переезда туда и затем вступить во владение. Занятые этими приготовлениями, молодой креол и его будущий гость задержались дольше обычного, и молодые девушки оставались дома одни. Они стояли у перил веранды и смотрели на улицу. Младшая старалась по обыкновению развеселить старшую, грустную по-прежнему, но только по другой причине. Ревность сменилась горем, к которому примешивались угрызения совести. Причиной всего были газеты из Натчеза; то, что она прочитала в них, оправдывало во всем Кленси, делая виновной ее саму.

В газете говорилось об исчезновении человека, по имени Чарльз Кленси, который, судя по некоторым обстоятельствам, был, вероятно, убит; что тело его не найдено до сих пор, несмотря на самые тщательные поиски, что Ричард Дерк, сын известного плантатора Эфраима Дерка, арестован по подозрению в убийстве и заключен в тюрьму, что мать убитого сломилась под тяжестью удара и отправилась туда, "откуда никто еще не возвращался". Далее следовали различные предположения и рассуждения о причинах убийства; упоминалось при этом имя Елены Армстронг, в связи с письмом, посланным на имя Кленси, которое, как было доказано, находилось в руках Дерка. Содержание его, правда, было передано в сокращенном виде, но оно все же компрометировало Елену Армстронг. Всему миру становились таким образом известны отношения между ней и Чарльзом Кленси.

Но Елена Армстронг равнодушно отнеслась к этому сообщению. Не это огорчало ее... Имей она возможность возвратить Кленси к жизни, она бросила бы вызов всему миру, презрела бы гнев отца и стала бы женой того, кого выбрало ее сердце. Удрученная этими мыслями, она отошла от перил веранды и бросилась в одно из кресел. Джесси оставалась по-прежнему там, где стояла, и смотрела на улицу, не возвращается ли домой ее Луи. Вдруг она вздрогнула... На нее смотрел какой-то человек, внушавший ей страх и даже отвращение. Он стоял под тенью дерева и смотрел на нее, пожирая ее глазами. Весь он был живым олицетворением злобного и грубого существа. Но ужаснее всего было лицо его, освещенное светом лампы, которая горела у входа в отель. Взглянув на него, молодая девушка вскрикнула и бросилась к сестре.

-- В чем дело, Джесси? -- спросила Елена. -- Что так огорчило тебя? Что-нибудь относительно Луи?

-- Нет... нет, Елена! Дело не в нем.

-- А в ком же?

-- О, сестра! Какой там страшный человек. Большой, жуткий... Достаточно взглянуть на него, чтобы испугаться. Я много раз встречала его во время прогулки, и всякий раз пугалась его.

-- Разве он позволил какую-нибудь грубость по отношению к тебе?

-- Не совсем, но нечто вроде этого. Он всегда так странно смотрит на меня. И такие у него страшные глаза! Они такие злые, заплывшие, как у аллигатора. Я несколько раз собиралась рассказать об этом отцу и Луи; но Луи такой вспыльчивый, он, пожалуй, убил бы его.

-- Дай мне, пожалуйста, посмотреть на эти аллигаторские глаза.

Елена подошла к перилам и, облокотившись на них, стала смотреть на улицу. Люди проходили мимо, но между ними она не видела никого, кто бы походил на только что описанного человека. Под деревом, правда, стоял кто-то, но не там, где указывала Джесси. Он стоял в тени, и она не могла рассмотреть его. Когда же, немного погодя, он отошел от дерева и свет лампы упал на него, холодная дрожь пробежала по всему телу Елены. Ее возбужденное воображение было причиной того, что тогда на пароходе она увидела лицо Чарльза Кленси среди верхушек деревьев. Неужели же и теперь она, лишь благодаря тому же воображению, увидела на улице Нечиточеса его убийцу? Нет, не может быть! Нет, она видела настоящего, живого Ричарда Дерка. Она хотела крикнуть: "убийца!" и не могла. Она чувствовала себя точно парализованная и стояла, еле переводя дыхание, пока убийца не скрылся из виду. Затем, прижавшись к сестре, она сказала ей дрожащим голосом, что на улице видела привидение.


## XVII


-- Прошу извинения, чужестранец, что мешаю вам читать газеты... Я, собственно говоря, люблю видеть людей, черпающих какие-либо знания... Но дело в том, что мы собираемся кутнуть. Не желаете ли и вы присоединиться к нам?

Предложение такого рода исходило из уст человека средних лет, шести футов и трех дюймов росту, не считая толстых подошв его сапог из буйволовой кожи, голенища которых заходили на несколько дюймов выше колен. Одет он был в красный кафтан, панталоны, заправленные в сапоги, кожаный пояс, застегнутый под кафтаном, с торчавшими за ним кривым ножом и пистолетом. С этой одеждой вполне гармонировала и его разбойничья наружность: щеки, отвислые от слишком изобильного употребления спиртных напитков, стеклянные и заплывшие кровью глаза, толстые и чувственные губы, уродливый нос, как бы искривленный сильным ударом, желтоватые, цвета глины, волосы и светлые брови. Ни усов, ни бороды у него не было.

Тот, к которому он обращался, ни в чем не походил на него: годами он был почти вдвое моложе, щеки у него были впалые и землистые, как бы от тревоги и проведенных без сна ночей, глаза черные с зловещим блеском, взгляд их подозрительный, исподлобья, над верхней губой две продолговатых синих полоски, похожие на следы сбритых усов. Сложен он был очень красиво, и это сразу бросалось в глаза, несмотря на широкую и неуклюжую одежду, надетую на нем.

-- Благодарю вас, -- отвечал молодой человек, опуская газету на колени и слегка приподнимая шляпу. -- Я только что выпил стакан, и вы, надеюсь, извините меня.

-- Будь я проклят, если извиню! Не такое время, чужестранец! В таверне у нас свои правила. Все, кто сидит в ней, все должны смотреть весело, тем более при первой встрече. Как называется ваш напиток?

-- О, в этом я неразборчив, -- ответил молодой человек, вставая с места и переходя сразу в откровенный тон. -- Филь Квантрель не такой человек, чтобы уклоняться от выпивки. Только вот что, джентльмены! Я здесь чужой среди вас и, надеюсь, вы позволите платить мне за выпивку.

Ни один из тех, к кому обращался молодой человек, не походил на джентльмена, и он поступил бы гораздо правильнее, назвав их просто-напросто головорезами.

-- Нет... нет! -- отвечали некоторые из них, стараясь выказать себя благовоспитанными джентльменами. -- Чужим людям не пристало угощать нас. Вы должны сначала выпить с нами, мистер Квантрель!

-- Теперь мой черед, -- авторитетным голосом воскликнул Геркулес. -- Кто желает, может угощать после меня. Эй, Джонни! Давай угощение! Водку раскупорь для меня.

Приказчик, стоявший за прилавком и отличавшийся такой же отталкивающей наружностью, как и посетители, немедленно исполнил приказание и выставил целый ряд бутылок и бутылочек с разными напитками, а рядом с ними необходимое количество стаканов.

Таверна, украшенная старой, облупившейся вывеской, на которой был нарисован индеец в полной воинственной форме, носила название "Вождь Чоктоу" и содержалась человеком, выдававшим себя за мексиканца. Что касается приказчика его Джонни, то все считали его ирландцем, хотя он был такой же сомнительной национальности, как и его хозяин. В таверне останавливались обыкновенно люди проезжие; им давали кровать, комнату и стол, не задавая при этом никаких вопросов, кроме требования платы вперед. Таких жильцов здесь бывало всегда много и все они были не особо привлекательного вида; никто и никогда не мог бы сказать, откуда они приходили и куда уходили. Таверна находилась в стороне от дороги, по которой ходили или прогуливались жители города, а потому почти никто не знал, да и не пытался узнать, какие посетители там бывали; те же, которые случайно заходили в ту сторону, где она стояла, принимали ее за нечто вроде гостиницы, дававшей приют охотникам, североамериканским трапперам и мелким индейским торговцам. Такова-то была таверна, где находился человек, именовавший себя Филем Квантрелем, и люди, так бесцеремонно затянувшие его к себе в товарищи.

Когда первый круг был кончен, Квантреля пригласили на второй, затем на третий, четвертый, после которого казалось, что выпиты все напитки и ничего не осталось, кроме виски самого последнего сорта. Квантрель, сделавшийся великодушным под влиянием выпивки, потребовал шампанского, которое в Южных Штатах можно найти даже в самых бедных тавернах. Джонни тотчас же с необыкновенной пылкостью принялся сбивать головки с бутылок, раскручивать проволоки и хлопать пробками, ради чужестранного гостя исключительно, который, как все заметили, вынимал из своего кармана бумажник, туго набитый золотыми "орлами", обстоятельство, заставившее посетителей задуматься над контрастом между кошельком и одеждой, из кармана которой он был вынут. Контрасты такого рода не были, впрочем, редкостью в таверне, а потому никто из посетителей особенного значения этому не придал, за исключением одного, а именно колосса, который ввел Филя Квантреля в круг своей компании. Не все товарищи звали одинаково этого человека; одни называли его "Джим Борласс", другие -- "мистер Борласс" а некоторые даже "капитан".

Разговор развеселившейся после шампанского компании вертелся все время вокруг убийства, совершенного в штате Миссисипи, вблизи города Натчеза; описание этого убийства помещено было в местной газете Нечиточеса. Кроме описанных раньше событий, здесь говорилось о том, что Дерк, который был обвинен в этом убийстве, арестован и посажен в тюрьму, но бежал оттуда, благодаря содействию тюремщика, который скрылся одновременно с ним. "Как раз вовремя, -- продолжала газета, -- чтобы спастись от петли, которую готовы были уже накинуть ему на шею исполнители суда Линча, часть которых успела проникнуть в тюрьму, где не было уже виновного; последний, как предполагают, бежал вместе с тюремщиком в Техас". В конце прилагалась копия с объявления от властей штата Миссисипи с предложением награды в 2000 долларов за поимку Ричарда Дерка и в 500 долларов за поимку Харкнесса. Между посетителями таверны поднялись споры и рассуждения по поводу убийства, среди которых Борласс разразился вдруг громкими проклятиями и сожалениями, удивившими его близких приятелей.

-- Вот чертовское-то счастье! -- крикнул он, ударяя кулаком по столу так, что все бутылки и стаканы запрыгали на нем. -- Я дал бы охотно сто долларов за то, чтобы быть на месте этого Дерка, какой там он ни на есть, черт возьми!

-- Почему, Джим? Почему, мистер Борласс? Почему, капитан? -- посыпались вопросы со всех сторон.

-- Почему? -- загремел Борласс в ответ. -- Почему? Потому что этот Кленси, этот самый Кленси, это тот самый, который под присягой показал перед присяжными, перед дюжиной толстопузых ноющих мексиканцев, что я украл лошадь у него! Не только присягнул, но ему и поверили, а меня взяли... меня, Джима Борласса... привязали к позорному столбу и отодрали кнутом на площади. Да, братцы, отодрали! И драл меня мексиканский негр по приказанию одного из констеблей, которых они называют алгвазилами. У меня до сих пор еще остались шрамы от ремней, я могу показать тому, кто не верит мне. Вам-то мне не стыдно показать... есть эти шрамы и у вас, я думаю. Нет, я помешаюсь от бешенства при мысли о том, что Чарльз Кленси увернулся от меня, а я поклялся отомстить ему. Я знал, что он приезжал в Техас. Я ждал и подстерегал его здесь все время и вдруг!.. Кто-то другой нарушает все мои планы и этот кто-то -- Ричард Дерк! Я завидую этому Дику Дерку! Будь он проклят за это!

-- Будь проклят Дик Дерк! Будь он проклят за это! -- крикнули все в один голос.

Пьянство продолжалось далеко за полночь, угощал Квантрель за свой счет. Все пили и удивлялись, что у такого бедно одетого человека так много золота и банковых билетов. Борласс ничему не удивлялся. Он хладнокровно следил за разными приметами, дававшими ему ключ к разгадке. Когда незнакомец, называвший себя Филем Квантрелем, вытер губы носовым платком и затем, кладя его обратно в карман, уронил нечаянно на пол, Борласс незаметно поднял его и отошел с ним в сторону. Развернув его, он внимательно исследовал инициалы на метке, а когда, час спустя, они остались вдвоем с незнакомцем, чтобы распить последнюю бутылку, Борласс наклонился к нему и с сатанинским выражением лица шепнул ему на ухо: "Ваше имя не Филь Квантрель, а Ричард Дерк".


## XVIII


Шипение гремучей змеи, раздавшееся под стулом, где сидел незнакомец, не испугало бы так его, как слова Борласса. Он подскочил на стуле и снова упал на него; руки его так дрожали, что вино расплескалось на пол. К счастью, никого и даже Джонни не было в комнате.

-- Полно, Квантрель, -- сказал Борласс, делая успокоительный жест рукой. -- Не разливай даром вина. Мы здесь одни и, надеюсь, понимаем друг друга. Если нет, то скоро поймем... и тем скорее, чем скорее вы скажете мне всю правду. Отвечайте прежде всего на следующий вопрос: вы Ричард Дерк или нет? Если да, то не бойтесь сказать мне. Никакой лжи! Ложь -- не для Джима Борласса.

Незнакомец, дрожа всем телом, колебался, но всего только одну минуту. Он понял, что ему бесполезно отрицать это. Человек, допрашивавший его, был гигантских размеров, бесчувственен, как надгробный камень, и беспощаден, как инквизитор. Налитые кровью глаза его смотрели, как бы говоря ему: "Посмей мне только солгать, и я буду твоим врагом", и в то же время как бы предлагали дружбу, какая только может существовать между двумя негодяями, погрязшими в преступлениях. Мнимый Филь Квантрель вспомнил рассказ Борласса о Кленси, о том, за что он был наказан на площади, и, заключив из этого, что новый знакомец его так же запачкан в грязи, как и он сам, отвечал ему:

-- Да, я Ричард Дерк.

-- Верно, -- отвечал Борласс. -- А теперь, мистер Дерк, позвольте сказать вам, что мне нравится ваш решительный ответ на мой вопрос. Впрочем, должен заметить вам, что отрицательный ответ ваш не произвел бы ни малейшего воздействия на меня. Я не ребенок и недаром прожил на свете, чтобы не понять, что человек находится в затруднительном положении. В первый же день, когда я увидел ваше лицо в таверне, сразу же подумал, что тут неладно; в чем это выражается, я не знал, конечно, да и не думал об этом. Сегодня вечером я узнал несколько больше... Я видел, как вы смотрели на одну из девушек Армстронга... на которую из них, не надо, я думаю, говорить.

Дерк вздрогнул и машинально спросил:

-- Вы видели меня?

-- Ну конечно, видел... Я сам был там с такой же целью.

-- Ну? -- спросил Дерк с притворным равнодушием.

-- Да-с! Это меня несколько удивило. Когда я в первый раз увидел вас здесь в таверне, я и не думал тогда о какой-либо любовной истории, а совсем о другом, нимало не похожем на нее. В таверне "Вождь Чоктоу" и в такой плохой одежде, ну какие тут могут быть ухаживания за прелестной мамзелей?.. Согласитесь сами, что это было бы смешно, не так ли?

-- Я не знал этого, -- был ему угрюмый ответ.

-- Не знали? И я тоже, до того времени, когда вы вернулись сюда, и я пригласил вас выпить с нами. Хотите знать, что изменило мое мнение о вас?

-- Что? -- спросил Дерк.

-- Газета, которую вы читали, когда я пригласил вас. Я читал ее перед вами и разобрал все дело. Сложив шесть и шесть, я получил двенадцать. Одна из молодых леди в отеле зовется мисс Еленой Армстронг, о которой пишут в газете, следовательно, человек, наблюдавший за ней, Ричард Дерк, который убил Чарльза Кленси, то есть вы.

-- Я... я не... я не отрицаю, мистер Борласс, что я Ричард Дерк. Я убил Чарльза Кленси. Но я протестую против обвинения, что я убил его умышленно.

-- Не все ли равно?.. Между друзьями, какими мы, надеюсь, сделались теперь, не должно быть никаких терминов. Убил умышленно или неумышленно, это одно и то же, когда есть такие причины, как у вас. А когда человека исключают из общества и начинают охотиться за ним, то из этого и следует, что он не должен терять уважение людей, которые пошли по тому же пути. Вы Ричард Дерк и убили Чарльза Кленси. Не будет же из-за этого Джим Борласс вашим врагом! Правда, вы лишили меня возможности отомстить... так что же? Я не сержусь, я только завидую вам... А теперь, мистер Дерк, что вы намерены делать?

И, не дожидаясь ответа, Борласс продолжал:

-- Если у вас до сих пор еще нет определенного плана действий, то послушайтесь совета друга; а друг советует вам сделаться одним из наших.

-- Одним из ваших? Что вы хотите этим сказать?

-- Сейчас узнаете, -- отвечал Борласс. -- Но для этого нам надо уйти; здесь все полно ушей. Джонни, черт возьми, только и делает, что шныряет с одного места на другое. Если он узнает только то, что я знаю, вас свяжут прежде, чем вы уйдете спать. Подумайте, есть из-за чего постараться! Ведь за поимку вас предложена награда... 2000 долларов за вас, да 500 долларов за того, который следует повсюду за вами и называется, как я предполагаю, Джо Харкнесс. Джонни не прочь был бы поделиться со мной, знай он хотя бы половину того, что я знаю. Но я не выдам вас... у меня есть на то свои причины. Доверяете вы мне по-прежнему после того, что я сказал вам?

-- Доверяю, -- ответил убийца, вздохнув с облегчением.

-- Прекрасно, мы поняли, значит, друг друга. Идем, однако, ко мне в комнату, мы будем там в полной безопасности и можем поговорить откровенно, не опасаясь, что нас подслушают.

Дерк принял это предложение, походившее скорей на приказание. Человек этот держал его теперь в своей власти: от него зависело, предать его в руки правосудия и отправить в тюрьму или же нет.

Войдя к себе в комнату, Борласс предложил стул своему гостю, а сам сел на другой.

-- Я предложил вам, Квантрель, сделаться одним из наших... Я желаю вам добра. Вы спросили меня, что это значит?

-- Да, спросил, -- ответил Дерк.

-- Это значит, -- продолжал Борласс, отпивая глоток из своего стакана, -- что я и другие, с которыми вы пили, все мы товарищи. Компания веселая, сами изволили видеть, То, что произошло сегодня, ничто в сравнении с тем, как мы проводим время в прериях Техаса... Мы живем в Техасе.

-- Могу я спросить, мистер Борласс, чем вы занимаетесь?

-- Можете. Мы занимаемся большей частью ловлей лошадей, мустангов, как их называют, и объезжаем их для продажи. Нас зовут мустангерами. Свободное от занятий время мы проводим в городах Техаса... тех, что на Рио-Гранде, где много мексиканок. Мы частенько проводим время среди мексиканских девушек, могу уверить вас. Верите вы Джиму Борлассу на слово?

-- У меня нет причин сомневаться в нем.

-- Нечего, следовательно, и говорить больше, не так ли? Я знаю, Квантрель, вы влюблены в красивое личико с черными глазами. Таких вы много найдете и среди мексиканских сеньор. Достаточно будет с вас, чтобы забыть ту пару глаз, что смотрели на вас с веранды отеля.

-- Смотрели на меня? -- воскликнул Дерк с некоторой тревогой.

-- Да, смотрели, прямо на вас, и тем же взглядом, из-за которого вы убили Чарльза Кленси.

-- Вы думаете, она видела меня? -- спросил убийца.

-- Думаю! Я уверен в этом. Видела и узнала вас. Она сразу отскочила назад. Разве вы этого не заметили?

-- Нет, -- ответил Дерк.

-- Послушайте моего совета и поезжайте с нами в Техас. Мексиканские девушки заставят вас забыть мисс Армстронг. После первого фанданго она будет ничто для вас, верьте мне!

-- Никогда! -- воскликнул Дерк со всей пылкостью своей страстной натуры.

-- Вот каково ваше решение, -- сказал Борласс. -- Вы не хотите выпускать из виду вашей милой и предпочитаете жить здесь. Так же верно, как то, что вы сидите здесь, завтра утром, до завтрака еще, весь город Нечиточес поднимется в поисках вас.

Дерк вскочил со стула.

-- Больше хладнокровия, Квантрель! -- посоветовал Борласс. -- Незачем так волноваться из-за моих слов. Опасности пока нет никакой. Опасность наступит для вас, если вы, спустя восемь часов, все еще будете на этом стуле и в этой комнате. Скажу вам откровенно, что у Джима Борласса есть также причины, чтобы удрать поскорее из таверны, да и у некоторых из товарищей, с которыми мы пили. Мы должны выехать отсюда за добрый час до восхода солнца. Последуйте совету друга и поезжайте с нами. Согласны?

Дерк не мог сразу дать утвердительный ответ. Любовь к Елене Армстронг, дикая, безумная, овладела всем его существом. Она, эта любовь, почти в той же мере, как и надежда избежать наказания за преступление, заставила его бежать так далеко. Борласс догадывался о причине его колебания, но знал также, что достаточно будет нескольких слов, чтобы окончательно решить этот вопрос.

-- Если вы решили держаться за передник мисс Армстронг, то вам для этого незачем оставаться в Нечиточесе. Чтобы быть ближе к ней, вам лучше быть со мной.

-- То есть как это, мистер Борласс?.. -- с удивлением спросил Дерк. -- Что вы хотите сказать?

-- Вы и сами должны знать... такой человек, как вы, Квантрель! Вы говорите, что никогда не забудете старшей из двух девушек. Хорошо, в свою очередь скажу, что и я, Джим Борласс, никогда не забуду младшей. Я думал, что такое нежное чувство не для меня... после всего, что мне пришлось пережить в свое время. Но она завладела мною... ее голубые глаза... Пусть меня повесят, если это неправда! О, неужели вы думаете, что я уеду отсюда, чтобы потерять из виду эти глаза навсегда? Нет, до тех пор только, пока она не будет у меня в руках, пока не почувствую слез ее на своем лице... Разумеется, если она будет плакать при этом.

-- Не понимаю, -- пролепетал Дерк.

-- Поймете со временем, когда сделаетесь одним из наших и отправитесь с нами. Достаточно, если я скажу вам: "тогда вы найдете вашу милую".

И, не обращая внимания на впечатление, произведенное его словами, искуситель продолжал:

-- Итак, Филь Квантрель, или Дик Дерк, хотите вы быть одним из наших?

-- Хочу.

-- Прекрасно! Дело, значит, решено. А ваш товарищ, Харкнесс? Я думаю, он согласится, когда узнает, как опасно оставаться здесь. Нас, мустангеров, чем больше, тем веселее. Пойдет он, как вы думаете?

-- Куда я, туда и он.

-- Прекрасно! Идите к нему в комнату и подымите его. Оба вы должны быть готовы в одно время. Проберитесь осторожно к конюшням и оседлайте ваших лошадей. Не надо никого беспокоить. Это мое дело... мы потом разберемся... Смотрите же, Квантрель, минут через двадцать надеюсь видеть вас и Харкнесса в седле, а там и мы присоединимся к вам.

И Борласс вышел из комнаты, пропустив вперед Дерка, а сам пошел вдоль коридора и, отворяя дверь за дверью в целом ряде идущих друг за другом комнат, что-то говорил шепотом, и спящие мгновенно вскакивали на ноги, как будто их разбудили выстрелом из пушки. Спустя некоторое время все лошади были оседланы; всадники мгновенно на них вскочили и через десять минут скрылись за деревьями. Борласс впереди всех, рядом с ним Квантрель, а между ними, но чуть позади, Харкнесс.

Утром рано, когда солнце не достигло еще верхушек деревьев, таверна была окружена местными властями -- шерифом и отрядом констеблей, а затем толпой народа, среди которой находились полковник Армстронг и креол Дюпре. В городе узнали утром, что убийцу, о котором говорилось в газетах, видели на улицах Нечиточеса. Толпа мигом собралась на поиски за ним и добралась до таверны "Вождь Чоктоу", где, увы, никого больше не оказалось. Содержатель таверны и его приказчик, не имевшие никакого интереса скрывать двух последних своих гостей, рассказали все, что знали о них, прибавив, что они уехали с другими джентльменами, которые, уезжая, уплатили все, что были должны. Ни один из двух последних гостей не назывался Дерком; звали одного Квантрель, а другого Вельш. По сделанному описанию полковник Армстронг признал сразу в Квантреле Дерка, а в Вельше -- Джо Харкнесса. После этого шерифу, констеблям и толпе ничего больше не оставалось, как удалиться, и таким образом убийца Чарльза Кленси еще раз избежал правосудия.


## XIX


Прошел месяц со дня убийства Кленси, но волнение, вызванное им, все еще не улеглось. Тело до сих пор нигде не могли найти, несмотря на то что обысканы были все окрестные поля и леса, ручьи и озера, болота и реки. Доказательством того, что он действительно умер, все считали тот факт, что Кленси не вернулся домой к больной матери, а между тем все знали, что человек этот, будь он только ранен или изуродован, приполз бы на четвереньках к той, для которой он все забыл бы в эту минуту! Хотя всем была теперь известна любовь к другой женщине, но никто ни единую минуту не допускал, чтобы он мог уехать за ней, покинув мать. Так проходили дни за днями, а тайна по-прежнему оставалась неразгаданной. В поселении кое-что изменилось за это время; плантация Армстронга перешла в руки Дерка, а коттедж Кленси, оставшийся без хозяина, стоял никем не занятый. Не просто не занятый, но даже совершенно пустой: все драгоценности разорившегося ирландского джентльмена, такие как редкие книги, картины и остатки вещей, все было продано с публичных торгов и развезено по разным местам округа. Проданы были также все хозяйственные принадлежности, домашняя утварь и скот. Коттедж Кленси, стоявший в уединенном месте и теперь пустой внутри, казался совершенно заброшенным, тем более, что во дворе не слышно было даже собаки. Верное животное нашло себе приют в домике Симеона Вудлея.

Полночь; час полной тишины в северном климате, но не в южном и не в штате Миссисипи, где природа бодрствует ночью даже в декабре. Но теперь был не декабрь, а февраль, весенний месяц на нижней Миссисипи, когда деревья начинают покрываться листьями. Птицы, наслаждаясь любовью, поют свои песни с утра и до вечера, и только пересмешник, прислушивавшийся к ним весь день, заводит те же песни ночью, так искусно передразнивая певцов, что вам кажется, будто они проснулись и снова запели. Не так мелодичны другие голоса южной ночи; совсем противоположное впечатление производят кваканье лягушек, визг сов, трескотня цикад и завыванья аллигаторов.

И вот в одну из таких ночей на окраине болота, недалеко от того места, где был убит Чарльз Кленси, показался человек, или, вернее, тень человека. Пройдя по грязной ровной окраине болота, человек этот повернул к несколько более открытому месту, находившемуся между толстыми деревьями и плантациями. Ночной путник прошел это место и очутился возле заброшенного коттеджа Кленси. При свете луны, падавшем на его лицо, оно казалось совершенно белым, а глаза ввалившимися; можно было подумать, что он недавно встал после тяжелой болезни и еще не успел оправиться. Это видно было также и по тому, с каким трудом он перебрался через изгороди. Недалеко от коттеджа он остановился и какое-то время молча смотрел на него. Видно было по всему, что место это ему знакомо. Он сразу нашел тропинку, которая скрывалась между кустами и вела прямо к дому. Шел он по ней очень осторожно, то и дело подозрительно осматриваясь кругом; он как будто бы боялся или просто не хотел, чтобы его видели. Маловероятно, однако, чтобы кто-нибудь увидел его. В этот час все жители поселений и плантаций спали. Дом стоял в уединенном месте, на целую милю расстояния от ближайших соседей. Что же привело незнакомца сюда? Что ему было нужно? Вопрос этот невольно возникал в голове при виде его. Он подошел к дому с задней стороны, где была дверь в кухню; взявшись за ручку двери, он сразу отворил ее. Замка в двери не было, потому что в лесах тех не было бродяг, да если бы и были, то в доме ничто не могло соблазнить их. Итак, ночной посетитель вошел в коттедж. Звук его шагов, хотя он ступал очень осторожно, глухо отдавался в пустых комнатах. Время от времени он глубоко и тяжело вздыхал. Он переходил из комнаты в комнату... их было пять. В каждой он останавливался на несколько минут и осматривался кругом. В одной из них, где была спальня вдовы, он оставался дольше, не спуская глаз с того места, где стояла когда-то кровать.

-- Здесь она испустила последнее дыхание, -- тихо проговорил он и заплакал.

При свете луны, падавшем через открытое окно, видно было, как по лицу его одна за другой струились крупные капли слез. Он простоял несколько минут и наконец вышел из спальни по узкому коридору, прошел во двор по направлению к дороге, по другую сторону которой находилась частью открытая местность, а частью лесистая. Местность эта была подарена обществу полковником Армстронгом для устройства на ней школы и кладбища. Школа куда-то исчезла, но кладбище оставалось на том же месте; здесь было всего могил двадцать. Вместо надгробного памятника на некоторых из них стояла выкрашенная доска, а на ней надпись, обозначавшая год смерти и имя почившего или почившей. Человек, только что посетивший коттедж, вышел из ворот, перешел дорогу и направился к могиле, не успевшей еще обрасти дерном. Ночь была довольно холодная для юга; выпавшая роса лежала белым инеем на могиле. Шагнув вперед, неизвестный склонился над каменной плитой, чтобы лучше видеть надпись, которая гласила:

"Каролина Кленси. Умерла в январе 18--".

Прочитав надпись, неизвестный зарыдал и бросился на могилу. Не обращая внимания на холодную росу, он крепко ухватился за нее, как бы обнимая дорогое ему тело. Несколько минут оставался он в таком положении... Затем, вскочив вдруг на ноги, громко и страстно воскликнул:

-- Матушка, дорогая матушка! Я жив... я подле тебя... а ты умерла! Ты не видишь... не слышишь меня! О Боже мой!

Тут все лицо его мгновенно преобразилось; оно сделалось вдруг суровым, грозным, а глаза, где светилась до сих пор глубокая грусть, загорелись гневом и жаждой мести.

-- Клянусь Небом, -- воскликнул он, ступив шаг назад и выпрямившись во весь рост, -- клянусь тенью убитой матери, лежащей здесь... клянусь не знать ни покоя, ни отдыха до тех пор, пока не покараю ее убийцы! Ночью и днем, летом и зимой буду искать я его... Да, искать, пока не найду и не накажу этого человека, это чудовище, которое сгубило меня, убило мою мать и разорило наш дом! Нет! Не думай, что ты скроешься от меня! Техас, куда ты бежал, не так велик, равнины его не так обширны, чтобы скрыть тебя от моей мести! Не найду тебя там, последую за тобой на конец света... да, на конец света, Ричард Дерк!

-- Чарльз Кленси!

Как громом пораженный, последний обернулся и в шести шагах от себя увидел другого человека.

-- Сим Вудлей!

Итак, у могилы стоял Чарльз Кленси, а человек, приветствовавший его, оказался Симеоном Вудлеем. Удивлен был, разумеется, больше Сим. Он увидел вдруг человека, который умер и теперь вернулся с того света. Охотник, никогда не веривший в привидения, сейчас засомневался, живой ли человек перед ним? Но затем он понял, что это плоть настоящего Чарльза Кленси, а не его дух.

Охотник ездил в Натчез, чтобы продать там несколько шкур и оленину, свою недельную добычу. На обратном пути, уже ночью, ему пришлось проезжать мимо коттеджа Кленси, недалеко от которого находилось его собственное скромное жилище. Ему взгрустнулось при виде опустевшего дома, и он остановил свою лошадь, задумавшись над печальной судьбой его хозяев, как вдруг увидел человека, переходившего через дорогу. Вудлей потянул назад вожжи и остановил свою лошадь под тенью деревьев, росших у дороги. Сидя в седле, он не спускал глаз с ночного путника, странная и неверная походка которого поразила его. Он видел, как он прошел к кладбищу, подошел к могиле и, бросившись на колени, распростерся на земле, как бы для молитвы. Вудлей знал, чья это могила, потому что сам был в числе копавших ее и украшавших дерном. Кто же был этот человек, который с таким горем и таким благоговением бросился перед ней в этот холодный полночный час? С чувством, далеким от любопытства, охотник слез с лошади и осторожно направился к могиле. Человек, находившийся там, был так занят своими собственными мыслями, что ничего не видел и не слышал. Охотник, подойдя совсем близко к нему, увидел вдруг лицо, которое он никогда больше не надеялся увидеть. Несмотря на бледное и изнуренное лицо, впалые щеки и лихорадочно блестевшие глаза, он узнал Чарльза Кленси и машинально назвал его по имени. Когда в ответ на его восклицание тот произнес его имя, он сказал:

-- Чарльз Кленси, вы это или ваша тень?

Кленси слабо улыбнулся и что-то пробормотал, как бы не особенно довольный этим неожиданным свиданием.

-- Симеон Вудлей, -- сказал он, -- я был бы счастлив встретить вас в другое время, но не теперь.

-- Как, Кленси! -- воскликнул охотник, пораженный холодным ответом на свое теплое приветствие. -- Неужели вы забыли, что я ваш друг!

-- Я это прекрасно знаю.

-- Думая, что вы умерли... хотя я не совсем был уверен в этом... все надеялся, авось, -- я всеми силами старался добиться для вас правосудия.

-- Знаю. Я все слышал... все до мельчайших подробностей. Слишком даже много. О Боже, взгляните сюда! Это ее могила... моей убитой матери.

-- Да... это убило бедную леди.

-- Он убил ее.

-- Лишнее спрашивать, о ком вы говорите. Я слышал, как вы произносили его имя, когда я подошел. Мы все знаем, что Дик Дерк виновен во всем, что случилось. Мы засадили его в тюрьму, но негодяй убежал вместе с таким же негодяем, как и он сам. С тех пор о них ни слуху ни духу. Я думаю, они удрали в Техас, куда удирает теперь всякая сволочь. Бог мой, как я рад, что вижу вас живым! Не расскажете ли мне, как все это случилось?

-- Расскажу... но не теперь.

-- Как вы могли быть недовольны, встретив меня... меня, самого верного друга вашего?

-- Верю вам, Вудлей!.. Я даже, собственно говоря, совсем не недоволен, что встретил вас... Я даже очень рад, потому что могу во всем рассчитывать на вас. Сим, поедем со мною в Техас?

-- В Техас и повсюду. Разумеется, поеду. Я уверен, нам повезет и мы встретим Дика Дерка, а тогда...

-- Встретим его! -- воскликнул Кленси, перебивая Вудлея. -- Я уверен, что встречу его. Я знаю, где он. Ах, Симеон Вудлей! Сколько зла в мире! Убийцу или человека, подозреваемого в убийстве, встретит с радостью одна женщина в Техасе... встретит его с открытыми объятиями. О Боже!

-- О какой женщине вы говорите, Кленси?

-- О той, которая была причиной всего... о Елене Армстронг.

-- Ах, что вы говорите! Правда, Елена Армстронг была невинной причиной всего этого. Но чтобы она любила Дика Дерка, чтобы она по собственному желанию своему обнимала его... О... тут ни на волос нет правды. Девушка эта ненавидит этого человека... Симу Вудлею это наверное известно. И знает он также, что она любит другого человека... давно уже, прежде чем все это случилось, и продолжает, конечно, любить. Женщины... да, женщины в своих чувствах не так изменчивы, как думают многие мужчины. Так и мисс Елена Армстронг по-прежнему любит этого другого человека и готова принадлежать ему. Доказательство у меня в кармане.

-- Доказательство! Что вы говорите!

-- Документ, Чарльз Кленси, который вы должны были получить давно, потому что на конверте ваше имя. Все тут, письмо и фото. Чтобы видеть их, надо свету побольше, чем под этим деревом, да и лунного света мало. Не отправиться ли нам ко мне в хижину? Там так весело трещат дрова! Пойдем ко мне, Чарльз Кленси! Много пришлось вам пережить горя и страданий... пора успокоиться. У Сима Вудлея есть кое-что... оно вселит в вас бодрость духа и заставит забыть ваши муки. Всего только визитная карточка, да листочек бумаги... внутри. Пойдем ко мне, в мою старую хижину, вы там сможете прочитать письмо и увидеть фото.

Слова Вудлея возродили новые надежды в душе Кленси; ему казалось, что здоровье снова возвращается к нему. Краска прилила к его лицу, и он более твердым шагом последовал за охотником. Когда они пришли в дом, и огонь разгорелся в камине, когда при свете его Кленси прочел письмо Елены Армстронг и увидел ее фотографию, увидел подпись на ней, он вскрикнул с восторгом:

-- Благодарение Богу! Она осталась мне верной... верной!

Расслабленного, печального человека как не бывало. Перед камином стоял счастливый любимый, стройный, гордый, торжествующий!


## XX


Где же был все это время Кленси? Умер и снова ожил? Или был смертельно ранен и поправился? Где он скрывался? И зачем? Вот вопросы, которые занимали Симеона Вудлея, когда он сидел у огня, при свете которого Кленси читал письмо.

Для того чтобы ответить на эти вопросы, надо вернуться несколько назад и познакомиться с новым лицом, а именно с беглым невольником Юпитером.

Джуп принадлежал к светлым мулатам. Выражение лица у него было чрезвычайно приятное и только изредка становилось злобным, когда он вспоминал плети и розги, полученные от хозяина, от которого он бежал. Это был молодой еще человек, безбородый, но с темным пушком над верхней губой. Отсутствие бороды вознаграждалось густой, роскошной шевелюрой, обильным кудрям которой позавидовал бы сам Аполлон. Бог красоты не пожелал бы более красивых очертаний лица, более сильных, упругих мускулов и более изящно выточенных рук и ног. Не удивительно, что Джулия полюбила его. Что касается нравственной стороны, то это был дух свободный, бесстрашный, временами необузданный, но не злобный. Свои посещения соседней плантации он совершал ночью до тех пор, пока жестокое наказание бичом не заставило его бежать от Эфраима Дерка. По природе веселый малый, он бывал теперь мрачен по причине опасности, постоянно висевшей над ним. Скрывался он в самом центре кипарисового болота и в дупле кипариса, не мертвого, а живого, который находился на маленьком островке, окруженном сначала топким болотом, а затем стоячей водой, которая более чем на милю тянулась во все стороны и вся была покрыта деревьями. Природа как бы нарочно создала этот островок, чтобы дать убежище несчастному беглецу, где он был в безопасности, скрыт от диких собак и людей.

Люди не могли сюда попасть ни на какой лодке, а собаки не могли пройти по топкой грязи и бегали кругом на расстоянии нескольких сотен ярдов. Да никто и не решался бы пробираться туда из одной боязни аллигаторов, главных хозяев этой мрачной области. А между тем там была дорога, по которой можно было пройти, но она была известна одному только беглому невольнику Дерка. И тут вмешалась природа, чтобы помочь угнетенному бежать от угнетающего. Расходившиеся стихии свалили во время бури или торнадо несколько деревьев, стволы которых, упав на болото, легли один за другим и образовали таким образом нечто вроде мостика. Там, где были пустые пространства между ними, вмешалась человеческая рука и заполнила их, стараясь придать всему такой вид, как будто бы это сделала сама природа, а не Юпитер.

Все знали, или, вернее, подозревали, что Джуп скрывается среди болота, которое неоднократно обыскивали, и все же отыскать беглеца не могли. Он ни в чем не знал недостатка и если страдал, то лишь от одиночества. Он даже пользовался до известной степени комфортом: испанский мох предоставлял ему мягкое ложе, на котором он мог спокойно отдыхать. Ни один день не оставался он без пищи, и даже в том случае, если бы ему нечего было есть, он мог бы убить аллигатора и сделать себе кушанье из самой нежной части его хвоста. Но Джупу не было надобности питаться одними аллигаторами, когда он мог кушать жареную свинину, ветчину, цыплят, фрикасе из двуутробки или барбекю из опоссума. Хлеб он получал маисовый и в разных видах, а иногда лакомился "виргинскими сухарями" из самой нежной и белой муки.

Вы спросите, откуда он получал такие вкусные вещи? Что касается двуутробки и опоссума, то он мог поймать их в лесу, но остальная пища состояла из мяса домашних животных и получить он ее мог только с плантации. И получал он ее, действительно, с плантации... Эфраима Дерка!

Каким образом?

Неужели Юпитер воровал ее? Ничуть не бывало! Он получал ее, не подвергая себя никакой опасности, ибо воровать самому значило рисковать свободой и жизнью. Но у него был друг... Какой друг? Да все тот же Синий Билль. Да, человек, доставляющий ему провизию, верный друг его и поверенный, был никто иной, как охотник на опоссума. И не только хлеб и мясо приносил Синий Билль к окраинам болота и прятал там в заранее условленном месте, но еще и нечто другое. Когда он отправлялся на охоту, то можно было заметить, что карманы его одежды как-то странно оттопыривались; вздумай вы обыскать их, и вы нашли бы там тыквенную бутылку с хлебным виски и табак. Никто, однако, не обыскивал их, никто не знал, что в них находилось, кроме Фебы. Она не могла не знать, ибо большую часть кушаний готовила сама. Она не страдала ревнивыми подозрениями и не думала, чтобы все это шло на угощение смуглой Беты. Она знала, что это для "бедного Джупа" и одобряла поведение Билля, а не протестовала против него.

В тот день, когда Дик Дерк свалил Чарльза Кленси, и почти в тот час, когда началась распря между ними, беглый невольник стоял подле своего дерева на единственном сухом местечке между его корнями. По всей фигуре его было видно, что он не намерен долго оставаться здесь. То и дело посматривал он вверх, как бы желая узнать, какой теперь час дня. Не так-то легко было это узнать в таком мрачном месте. Солнце он не мог видеть, потому что сквозь густой свод листвы проникало лишь самое слабое его отражение. По тому, как этот свет тускнел постепенно, он догадался, что наступал вечер... Отправляясь за пищей, он выходил обыкновенно из своего убежища минут за двадцать до наступления сумерек. Сегодня он шел не за одной только телесной пищей, но и за духовной; он надеялся получить весточку от той, которую любил, от своей Джулии. Под грубой бумажной одеждой и темной кожей Джупа билось такое же пылавшее чистой и страстной любовью сердце, какое бьется под белой кожей и самой изящной одеждой. Он слышал, что Армстронги уезжают и куда они уезжают, а потому предполагал, что с ними уедет и его возлюбленная; но это не огорчало его, а, напротив, радовало. Джуп сам также подумывал о Техасе. Не потому, чтобы там было безопасное убежище для таких, как он, ему просто хотелось вступить в союз с дикарями. Какая бы ни была жизнь, только бы не жизнь невольника! Сегодня он надеялся услышать самые свежие новости, которые обещал ему принести Синий Билль от самой Джулии. Он очень хотел увидеться с ней самой до ее отъезда и надеялся, что его друг устроит это свидание.

Убедившись в том, что приближается ночь, он направился к тому месту, где лежали упавшие деревья, и, пройдя по ним двести ярдов, очутился на окраине довольно глубокой реки, по обе стороны которой лежали покрытые водой стволы деревьев. Последнее из них, у самой реки, гигант громадных размеров с уцелевшими ветвями, густо покрытыми испанским мхом, торчало кверху; мох этот тянулся во все стороны по поверхности воды, рассыпаясь по ней и местами погружаясь в нее наподобие хвостов лошадей, переходящих реку вброд. Внизу под ним виднелся какой-то предмет, который можно было заметить только при внимательном осмотре. Это была небольшая лодка, грубо выдолбленная из дерева. Джуп нисколько не удивился, увидя ее здесь... Это была его собственность, сделанная им самим. Проскользнув под ветками, покрытыми мхом, он сел в нее и, раскачивая ее из стороны в сторону, опустил весла в воду и поплыл. Объехав торчавшие везде бревна, он выехал на свободное место и направился вверх по течению. Так проплыл он целую милю, когда какие-то отдаленные звуки достигли его слуха и очень встревожили его. Это был только лай собаки, но лай этот мог быть признаком опасности для него. Он склонил голову набок и стал прислушиваться. Да, это лаяла собака... Но как-то странно, совсем не так, как лает собака, когда на охоте бежит по следу зверя. Это был вой и жалобный визг, точно собака посажена была на привязь или ее наказывали. Прислушиваясь какое-то время, мулат сделал вывод, что лай этой собаки не предвещает никакой опасности. Он знает ее голос так же хорошо, как и свой собственный. Это охотничья собака молодого массы Кленси. Он не охотится на невольников.

Успокоившись этим, он взялся за весло и поплыл дальше, стараясь быть поосторожнее и двигаться по возможности более бесшумно. Он так тихо двигал своим веслом, что от него не мог ускользнуть ни малейший звук среди кипарисов. Кругом царила полная тишина, нарушаемая только визгом и воем собаки.

-- Бог мой! -- воскликнул мулат, останавливаясь снова. -- Что такое случилось с бедным животным? Тут что-то не то... Надеюсь, никакого несчастья не приключилось с ее молодым хозяином... Он здесь лучше всех. Будь что будет, а я посмотрю, что там такое.

Вскоре он добрался до условленного места, где его должен был встретить Синий Билль. Здесь он пристал к громадному сикомору, половина которого находилась на земле, а другая половина, с длинными, тянувшимися во все стороны корнями, в воде. Это было вполне безопасное место для Джупа, где он не боялся оставить следов после себя и где ему было удобно скрыть свой челнок. По звуку лая собаки он рассчитал, что находится в двухстах ярдах от нее. Спрятав челнок между корнями сикомора и прикрепив его веревкой, мулат вышел на берег и направился в ту сторону, где слышался лай, что было совсем не трудно, так как лай, прекращавшийся на несколько минут, возобновлялся снова. Наконец, он увидел собаку. Это была действительно охотничья собака Кленси, которая сидела за кучей мха и, подымая время от времени голову, оглашала лес жалобным воем. "Что с ней, чего она так воет? -- спрашивал себя с удивлением мулат. -- Умер, что ли, кто-нибудь?" Приди он несколько раньше, и он был бы свидетелем всего происшедшего.

Собака не сразу пошла домой после того, как ее ранил Дерк. Ее место было возле хозяина. В сердце верного пса любовь взяла верх над страхом, и он вернулся к месту преступления.

Осмотревшись внимательно вокруг и видя, что ему нечего бояться, мулат направился к собаке, которая заворчала, но тем не менее пошла к нему навстречу и вдруг, признав в нем друга своего хозяина, с радостным визгом бросилась к нему. Джуп отвечал ласками на ее ласки и повернул к куче мха, из-под которого в одном месте выглядывала голова. Лицо ее было обращено кверху, рот раскрыт, губы бледные, зубы стиснуты, а глаза неподвижные и устремленные в одну точку.

-- Чарльз Кленси! -- воскликнул мулат. -- Умер... убит!

Несколько минут стоял он неподвижно, устремив глаза вперед; затем он осмотрел тело.

-- Кажется, он живой! -- пробормотал мулат.

Чтобы убедиться в этом, он стал на колени возле тела, сбросил с него мох и увидел кровоточащую рану. Он положил руку на сердце. Ну, так и есть! Или, может быть, он ошибся? Он осторожно взял руку лежавшего и пощупал пульс.

-- Бьется! Ну, право же, бьется! -- сказал он. -- Раз бьется сердце, значит не прекратилось и дыхание.

Что же делать? Идти в колонию и позвать доктора? Он не смел показаться белому человеку, не рискуя снова попасть в рабство, из которого вырвался с таким трудом. Можно ли было требовать такого подвига от бедного беглого невольника?

-- Жив он или умер, но его нельзя оставить здесь. Бедный молодой джентльмен! Он был лучше всех! Что скажет мисс Елена, когда увидит его? Или когда услышит об этом? Не понимаю, кто это сделал? Разве только один человек... Джулия говорила мне о нем. Я хотел было предупредить, но теперь поздно. Ах, что будет с мисс Армстронг! Она любила его, как я люблю Джулию, а Джулия меня.

Он стоял и думал, что ему делать. При виде ужасного зрелища у него вылетели из головы мысли о свидании с Синим Биллем, который в эту самую минуту удирал домой подальше от этого места. Однако мулат недолго колебался.

-- Мертвый или живой, -- бормотал он, -- я не должен оставлять его здесь. Придут волки, и от него останутся одни кости, а вороны заклюют лицо. Это не годится... нет! Он всегда был добр ко мне... Пусть я раб, мулат, негр, как вы зовете меня, я покажу вам, что под цветной кожей может биться такое же благодарное сердце, как и под белой... даже еще благодарнее. Покажу вам! Да кому же я говорю? Никого ведь не видно... и слава Богу, что не видно! Пожалуй, еще кто и появится, пока я стою здесь да болтаю. Некогда медлить.

Он наклонился и протянул руки, чтобы взять тело, когда собака, смолкнувшая после его появления, вдруг снова завыла. Мулат выпрямился, оглянулся кругом, и на лице его показалось выражение страха. Он увидел, что присутствие собаки может навлечь на него какую-нибудь опасность.

-- Что мне делать с ней? Я не смею брать ее с собою... она может поднять лай, и это приведет охотников к моему гнезду. Оставить ее так тоже опасно... она последует за своим хозяином, бросится в воду и поплывет за нами, а затем может привести туда кого-нибудь. Я не должен оставлять никаких следов. Что тут делать? Нельзя брать собаки... нельзя и оставлять.

Он долго думал, у него даже мелькнула мысль, не убить ли собаку? Но он тотчас же отбросил ее, говоря:

-- Я не могу сделать этого... нет! Бедное животное, оно такое верное и так любило своего хозяина! Это было бы жестоко... все равно, что убить человека... Я не могу!

Несколько минут он стоял молча и вдруг воскликнул:

-- Ага! Есть! Вот это будет дело!

План, придуманный им, состоял в том, чтобы привязать собаку к дереву. Он подошел к собаке, ласково приговаривая: "Ну, иди же сюда, собачка! Не бойся меня... Я Джуп, друг твоего хозяина, ты знаешь ведь. Хорошая собака, хорошая! Иди же сюда! Иди!" Собака не уходила от него и позволила Джупу погладить ее. Вынув веревку из кармана, мулат продолжал: "Смирно, собачка, смирно... я только обвяжу тебе шею веревкой... не бойся! Я не повешу тебя... я только привяжу тебя".

Животное не сопротивлялось, как бы чувствуя, что его трогает дружеская рука. Обвязав веревку вокруг шеи собаки, мулат задумался над тем, как лучше привязать собаку, чтобы она не видела, куда он увезет ее хозяина. Он оглянулся кругом и увидел целую чащу колючих кустарников, росших между кипарисами. "Самое подходящее место", --- подумал он и повел туда собаку, которая, догадавшись, вероятно, что ее хотят лишить свободы, старалась вырваться от него. Через несколько минут собака была привязана, а еще минут через пять мулат уносил Кленси к реке. Ступая осторожно по таким местам, где не оставалось следов, он донес его до лодки и положил на дно, а затем сел сам и, взяв весла, поплыл на этот раз вниз по течению реки. Выражение лица его было взволнованное, торжественное и оставалось таким до тех пор, пока он не перенес Кленси по стволам деревьев и не положил его на свое собственное ложе в дупле дерева. Здесь он снова взял его за руку и приложил ухо к сердцу. Он почувствовал пульс и услышал биение сердца. Лицо его просветлело, и становился все радостнее по мере того, как он замечал сначала легкое движение членов, затем более сознательный взгляд и наконец услышал слова, хотя тихие, но все же понятные. В бреду Кленси часто связывал имена Ричарда Дерка и Елены Армстронг, и мулат, нежно ухаживавший за ним, узнал многое из того, что случилось. Когда пациент его пришел в себя и стал поправляться, он все сам рассказал Джупу. Мулат понимал, что все должно быть сохранено в тайне, и даже Синий Билль ничего не узнал от него. Немудрено, что все спрашивали: "Что сделалось с Чарльзом Кленси?" и "Куда девалось его тело?"

Так продолжалось до той ночи, когда Симеон Вудлей увидел Чарльза Кленси у могилы матери.

Рассказав все Вудлею, Кленси снова вернулся к своим планам и намерениям.

-- Вы сказали, Сим, что я могу рассчитывать на вас?

-- Могу своей жизнью поручиться в этом. Неужели вы когда-нибудь сомневались во мне?

-- Нет... никогда.

-- Чарльз, вы не сказали мне еще, почему вы были недовольны, когда увидели меня. Быть может, это тайна для меня?

-- Никакой тайны, Сим! Я просто никого не желал встречать, не желал, чтобы меня видели до тех пор, пока я не выработаю своего плана. Я думал, что он рухнет, когда люди узнают, что я жив. Последнее обстоятельство я прошу вас хранить в тайне.

-- Можете в этом довериться мне. Не бойтесь доверить также ваши планы Симу Вудлею. Он охотно поможет вам привести их в исполнение.

Кленси знал, что лучшего союзника нечего и желать, а потому рассказал ему о своем намерении отправиться в Техас, найти там убийцу и отомстить ему.

-- Бедный старый дом! -- говорил Кленси, проходя с Вудлеем мимо коттеджа на обратном пути к болоту. -- Он не принадлежит больше мне... Пустой, и все продано. Бог с ним, впрочем! Я еду в Техас.

-- И я с вами. В Техас и куда хотите. Сим Вудлей не такой человек, чтобы отступать от данного им слова. А нельзя ли сделать все это, оставаясь здесь на месте? Если узнают, что вы живы и не было, следовательно, убийства, Дику Дерку разрешат вернуться домой.

-- Ну, и что же я сделаю? Убью его, как собаку? Тогда я буду убийцей и меня повесят. В Техасе совсем другое дело. Если только я встречу его... Но мы теряем время в разговорах. Вы говорите, Вудлей, что хотите ехать со мной?

-- Да. Я не отказываюсь от своего слова. Я думал о возвращении в Техас еще до того, как встретился с вами. И другой еще поедет с нами, молодой Нед Хейвуд, такой же друг ваш, как и я. Мы, следовательно, втроем отправимся по следам Дика Дерка.

-- Нас будет четверо.

-- Четверо! А кто же еще, смею спросить?

-- Человек, которого я поклялся взять с собою в Техас. Честный, благородный человек, хотя кожа его... Но об этом не теперь. Я расскажу вам все постепенно. Пора готовиться к отъезду... нельзя терять ни минуты. Один потерянный день, и я могу не догнать Ричарда Дерка. Еще одному человеку угрожает опасность с его стороны...

-- Еще одному? -- удивился Сим. -- О ком вы говорите, Кленси?

-- О ней.

-- Вы говорите о Елене Армстронг? Не понимаю, какая опасность может угрожать ей со стороны Дика Дерка? Она девушка мужественная и сумеет постоять за себя. К тому же у нее там есть защитники.

-- Они не могут защитить ее от убийцы. Кто знает это лучше меня? Вудлей, человек этот ни перед чем не остановится.

-- Нечего рассуждать, следовательно, едем в Техас!

В то время, когда Техас был еще независимой республикой, существовало выражение: "по ту сторону Сабины". Значение этого выражения заключалось в том, что все люди, бегущие от правосудия Штатов, считали себя в полной безопасности, когда им удавалось перебраться "по ту сторону Сабины", составлявшей границу Техаса, где преступники начинали дышать свободнее, воображая, что тяжесть греха снята с их души, раз они туда попали.

В одно прекрасное утро всадники переезжали пограничную реку, по направлению к Техасу, на несколько миль выше того места, по которому обычно перебирались путники, едущие в Техас с честными намерениями и с незапятнанной репутацией. Но упомянутые выше всадники не походили на людей последней категории; с ними не было ни фур, ни повозок, ни багажа, чтобы их можно было принять за эмигрантов. Не походили они также ни на исследователей, ни на агентов по продаже земли, ни на охотников, ни на кого из честных и почтенных людей. Их было двенадцать человек, и лица у всех до одного просияли, когда лошади их ступили на другой берег Сабины, находившийся уже в Техасе. Все они, видимо, вздохнули свободнее, почувствовав себя, наконец, в безопасности. Один из них, казавшийся предводителем, придержал свою лошадь и сказал:

-- Ребята! Мы, я думаю, можем расположиться здесь для отдыха. Мы в Техасе, где свободным людям нечего бояться. Если появятся вдруг те, кто преследует нас, то им придется остаться на той стороне реки. Спешимся, ребята, и позавтракаем вот под теми деревьями. После завтрака мы потолкуем о том, что нам делать. Что касается меня, то я валюсь с ног, как опоссум. Я ослабел после нашего последнего угощения в Нечиточесе. Наш молодой друг Квантрель выдал нам двойную порцию, после которой оправишься не раньше, чем через неделю.

Так говорил Джим Борласс.

Борласс ездил в Нечиточес не ради одного только удовольствия; ему необходимо было договориться и составить план относительно одного, далеко не честного дела. Ему удалось сделать все, что нужно.

-- Ребята! -- сказал он, когда все позавтракали и были готовы ехать дальше. -- Нам предстоит большое дело, которое затмит всякую ловлю лошадей. Многие из вас знают, о чем я говорю, за исключением двух наших друзей, которые недавно присоединились к нам.

Борласс взглянул в сторону Квантреля и Вельша, и продолжил:

-- Я скажу им об этом в свое время, и, я думаю, они поддержат нас в этом деле. Ведь тут пятьдесят тысяч долларов чистоганом, да разные драгоценности. Вопрос теперь в том, ждать ли нам, пока все это будет доставлено к месту назначения, или попытаться перехватить на дороге? Что вы скажете, товарищи? Говори каждый свое мнение, я потом скажу свое.

-- А вам хорошо известны путь следования и место назначения, капитан? -- спросил один.

-- Лучше, чем то место, где мы теперь находимся. Вам незачем беспокоиться об этом. Вы и сами знаете. Оно расположено в двадцати милях от места нашей прошлогодней стоянки. Если мы оставим их в покое, то можем быть уверены, что они прибудут на место через месяц, считая с сегодняшнего дня. Мы найдем там звонкую монету, драгоценности и разные разности... Это верно, как дважды два четыре. Для некоторых из вас это только вопрос времени и терпения.

-- Почему вы так думаете, капитан? Что пользы в том, если мы будем ждать?

Те же вопросы посыпались со всех сторон.

-- Ребята! Джим Борласс не осел. Согласны вы с этим?

-- Согласны.

-- Прекрасно, тогда я отвечу вам. Я не уезжал из Нечиточеса до тех пор, пока не устроил всего дела. Я уже говорил вам, что клад этот попадет к нам... Это верно, как если бы мы сами сопровождали его. Что касается ожидания, то вопрос сводится к тому, можем ли мы напасть на него в дороге? Нас всего двенадцать... сильных, правда, и здоровых людей, но эта партия эмигрантов представляет собою целую колонию. Мы не так сильны, чтобы нападать на такой поезд. Тут надо иметь чертовское счастье... не то нас живо сметут. Предводитель эмигрантов видел кампанию не хуже самого генерала Джексона... и спит, по-видимому, с открытым глазом. К тому же его провожает целая толпа. Говорю вам: верно, ребята, мы мало выиграем, если вздумаем напасть на них в дороге... разве только ночью. Да и тогда мы можем проиграть и не только потеряем хороший заработок, но подставим шею под петлю. Предлагаю поэтому ехать впереди них, тем более, что некоторые из наших товарищей уже уехали дальше на юг. Шестеро, я знаю, отправились в Сан-Антонио. Когда нас соберется больше, тогда мы можем взяться за дело. Пятьдесят тысяч долларов дадут каждому из нас хороший дивиденд среди колонистов, кроме того, найдутся и партнерши для таких, как наш молодой друг Квантрель, который чувствует нежную склонность к дамскому полу. Я теперь уже не таков... но иногда, пожалуй, не прочь попробовать кусочек канифаса высшего качества.

Грубая шутка капитана была подхвачена взрывом хохота, в котором не приняли, однако, участия ни Квантрель, ни Вельш; в достаточной мере испорченные по своей натуре, они все же не настолько еще погрязли в преступлениях и пороках, как их новые товарищи; к тому же в душе Дика Дерка теплилась искра чистой любви. Не обращая на них внимания, Борласс продолжал, обращаясь к своим спутникам:

-- Говорю вам, что дельце наше мы гораздо успешнее обработаем, когда они прибудут к месту своего назначения. Они успокоятся, думая, что опасность миновала, и будут чувствовать себя, как на улицах Нечиточеса. Когда наступит время атаки, я с точностью назову вам час и минуту. Вы думаете, конечно, что Джим Борласс самый большой дурак на свете, не правда ли?

-- Не такой уж дурак, капитан!

-- Ну, если вы поддерживаете меня и одобряете мое решение, то я, пожалуй, немножечко посвящу вас в тайну. Среди эмигрантов находится человек, который сообщает мне все, что у них делается. Перед отъездом из Нечиточеса я дал ему все необходимые инструкции. Побольше доверия ко мне, ребята, и не беспокойтесь ни о чем. Согласны положиться во всем на меня?

-- Согласны, капитан!

-- Довольно, тогда... дело решено, значит, мы можем ехать дальше. Все мы теперь в полной безопасности, раз попали в Техас. Между нами есть, однако, человек, которому недурно было бы уехать как можно дальше от пограничной линии.

И, говоря это, Борласс весьма выразительно взглянул на Квантреля. Не то чтобы он хотел мучить его и пугать, он только хотел связать его неразрывными цепями с собой и своей шайкой. Он знал, что в сыне богатого плантатора он нашел себе не заурядного товарища, а человека, который может располагать большой суммой денег и при всяком удобном случае получить желаемый чек от отца.

-- Итак, ребята, -- крикнул он, -- на лошадей и в Сан-Антонио!


## XXI


Три недели спустя после того, как Борласс вместе со своей шайкой перебрался через Сабину, к той же реке направлялось по лесам Луизианы четверо путников: трое белых всадников и один мулат. Мулат ехал несколько позади и был, очевидно, или слуга, или невольник; еще далее, в самом арьергарде, бежала большая охотничья собака. Три белых всадника -- Кленси, Вудлей и Хейвуд, мулат -- Юпитер, и собака Кленси. По тому, как все они спешили, тревожно оглядываясь назад, можно было подумать, что они боятся преследования. Да оно так и было в действительности, хотя причина их опасения была не та, как у вышеупомянутой шайки разбойников. Белым всадникам нечего было бояться за себя, они опасались только за беглого невольника, сопровождавшего их; опасение это было главной причиной того, что они избрали путь, по которому редко ездили честные люди. Мысль об опасности, угрожающей Юпитеру, возникла у них в Нечиточесе, где некоторые плантаторы, останавливавшиеся обыкновенно в "Отеле плантаторов", могли признать в Юпитере беглого невольника Эфраима Дерка. Во избежание этого Симеон Вудлей избрал для остановки таверну "Вождь Чоктоу", где он и раньше часто останавливался. Здесь Вудлею удалось собрать кое-какие сведения от Джонни, который отличался вообще большою болтливостью и к тому же чувствовал в той же мере симпатию к Вудлею, в какой он чувствовал антипатию к Джиму Борлассу. Вудлей узнал также, что, спустя некоторое время после отъезда шайки, в таверну являлся шериф с отрядом констеблей для поимки какого-то Ричарда Дерка. Это была вторая причина, по которой Вудлей, предполагавший, что в шайке Борласса находится и Дерк, посоветовал Кленси ехать по той же самой дороге.

Перебравшись через реку, Кленси и спутники остановились отдохнуть под тенью деревьев на том месте, где отдыхал и Борласс со своей шайкой. Место это было уединенное и не представляло собой большой опасности, так как здесь редко кто проезжал. Расположившись на бревне, лежавшем в тени дерева, они позавтракали хлебом и копченым салом, а затем Симеон Вудлей, закурив трубку, сообщил своим товарищам все, что он узнал в таверне "Вождь Чоктоу".

-- Товарищи! -- начал он, обращаясь к Кленси и Хейвуду, -- мы находимся теперь на том месте, где не менее двух недель тому назад сидели или стояли два самых отъявленных негодяя, какие когда-либо ступали на почву Техаса. Ты знаешь одного из них, Нед Хейвуд, а Чарльз Кленси знает их обоих.

Он помолчал немного и затем, выпустив клуб дыма, продолжал:

-- Джонни сказал мне, что они поехали именно по этому пути. От Нечиточеса они ехали сюда нигде не останавливаясь, устали, разумеется, и здесь сделали привал, чтобы отдохнуть. Видите, вот! Это зола от костра, на котором они, вероятно, что-нибудь готовили. Никто еще не переезжал эту реку после последнего дождя, их следы мы видели по дороге. Они останавливались здесь, по всему видно. Да, клянусь Всемогущим, здесь у костра сидели семь, восемь, девять или, вернее, двенадцать отъявленных разбойников. Двое из них, я готов поклясться, были Джим Борласс и Дик Дерк.

Охотник замолчал и задумался над тем, что делать дальше; думал о том же и Чарльз Кленси, сидя с нахмуренными бровями и только изредка улыбаясь, когда к нему подходила собака и лизала его руку. Хейвуду нечего было говорить, а Юпитер считал невежливым вмешиваться в разговор.

-- Ну-с, товарищи, что же вы думаете делать? -- спросил наконец, Вудлей и, не получив ответа, продолжал:

-- Мое мнение -- ехать нам прямо туда, где избрал себе место жительства плантатор Армстронг. Место это мне почти так же хорошо известно, как и общественный сквер в Натчезе. Что касается вас, Чарльз Кленси, то мы прекрасно знаем, куда вы желаете отправиться, знаем также, какую дичь вы преследуете. Так вот-с, если вы верите Симу Вудлею, он скажет вам: дичь эту вы найдете по соседству с Еленой Армстронг.

Последние слова произвели поразительное действие на Кленси. Он вскочил с бревна, на котором сидел, и заметался из стороны в сторону; он, видимо, с нетерпением ждал того момента, когда они снова двинутся вперед.

-- Поэтому мы должны, -- продолжал Вудлей, -- ехать по следам Борласса. Они наверняка приведут нас к этому месту. Что будет потом, нетрудно сказать. Чертовщина какая-нибудь... уж это верно! Рассказывают, будто бы живут ловлей диких лошадей! Они, я думаю, предпочитают больше ручных... вам это, кажется, известно, Кленси? Я ничуточки не сомневаюсь в том, что они выведали уже о таком превосходном случае. Грабежи такого рода не редкость в Западном Техасе, и терпят от них эмигранты, которые едут по этому пути. Умелей грабителя, чем Борласс, и придумать не могу. Не будь караван полковника Армстронга таким большим, а сам он таким старым опытным воином, я бы серьезно боялся за него. Надеюсь, что Борласс не рискнет напасть на него со своей шайкой. Джонни говорил, что в шайке всего десять человек. В таком количестве трудно одолеть большой караван, не рискуя быть перестрелянными или повешенными. Дело в том, что вместе с Армстронгом едет также молодой плантатор, креол Дюпре, который везет с собой порядочный запас долларов. Джим Борласс проведал об этом в Нечиточесе, это вот и соблазняет его, ну, а что соблазняет Дика Дерка...

-- Вудлей! -- крикнул Кленси. -- Едем, ради самого Бога, едем!

Товарищи, зная причину нетерпения Кленси, не удерживали его; они достаточно отдохнули и подкрепились, а потому не находили нужным сидеть дольше на одном месте. Не успели они еще оседлать лошадей, как собака бросилась к дороге и сердито заворчала. Она услышала стук копыт, и вскоре после этого среди деревьев показался какой-то всадник. Он ехал спокойно, не ожидая встретить лагерь на своем пути; едва, однако, увидел он его, как потянул к себе вожжи с очевидным намерением повернуть и уехать; но было уже поздно: он увидел вдруг перед собой дуло ружья, направленного прямо на него, и услышал грозный голос:

-- Стой! Ни с места, Харкнесс! Не пытайся бежать! Я все равно пошлю тебе пулю вдогонку... Это верно, как то, что меня зовут Сим Вудлей.

Угроза подействовала; Харкнесс остановился, а затем по приказанию Вудлея двинулся к бивуаку. Спустя еще минуту он стоял на коленях перед охотниками и жалобно молил пощадить его. Бывший тюремщик без малейшей утайки рассказал всю свою историю. Он горько раскаивался теперь в том, что изменил своему долгу и соблазнился деньгами Ричарда Дерка. Шайка Борласса не только грубо обращалась с ним, а еще отняла у него "заработанные" им деньги, и после этого его избили. Воспользовавшись тем, что разбойники уснули, он убежал из лагеря и теперь возвращался в Штаты, не имея при себе ничего, кроме несчастной клячи и измученного раскаянием сердца. Помимо всего этого он рассказал им нечто такое, от чего Чарльз Кленси едва не обезумел, да и все товарищи его пришли в ужас и, решив, что нельзя терять ни единой минуты, вскочили на лошадей и пустились в путь. Харкнессу приказано было следовать за ними по пятам в сопровождении собаки. Он не смел ослушаться, зная, что ружье Вудлея каждую минуту может выстрелить. Эта мысль удерживала его от побега.

Всадники ехали по громадному лугу, покрытому роскошной растительностью, сочной, высокой травой, с одной десятины которого можно собрать целые тонны душистого сена, луга, не имеющие, по-видимому, никаких границ кроме небесного свода и горизонта.

Обширные и однообразные равнины прерываются рощами или несколькими одиноко стоящими деревьями, островами среди океана. Сходство это настолько разительно, что предки норманнов и саксонцев, прирожденные моряки, ввели здесь свои морские термины: уединенные группы деревьев они называли "островами", более обширные пространства, поросшие лесом, -- "материками", узкие пространства между ними -- "проливами", а углубления вдоль их окраин -- "бухтами". Рассуждая по аналогии, мы можем назвать стада буйволов -- стаями китов, мустангов -- играющими морскими свиньями, оленей и ланей -- дельфинами, быстроногих антилоп -- летающими рыбами, коршунов -- морскими чайками, орлов -- фрегатами или альбатросами.

Нет более живописного, более приятного зрелища, чем караван эмигрантов, движущийся по этим равнинам. Высокие фуры -- "корабли равнин" -- с белыми фургонами, олицетворяющими паруса, тянутся длинной линией друг за другом, подобно корпусу армии, которая идет колоннами; впереди группа всадников -- авангард, вторая -- во фланге, с обеих сторон каравана, третья -- в арьергарде для наблюдения за усталыми и отстающими; тут же в стороне стадо рогатого скота -- волы для плуга, молодые бычки, предназначенные на мясо во время путешествия, дойные коровы -- на молоко для детей и цветных людей, один или два быка для продолжения потомства, иногда стадо свиней или овец, затем крытые телеги с утками, индейками, цесарками, среди разнообразных голосов которых слышится иногда пронзительный крик павлина и всегда пение петуха и кудахтанье его гарема. Караван эмигрантов, который находился в пути, отличался одной особенностью -- его сопровождала толпа негров-невольников, которые шли пешком в хвосте едущих фур. Отличительной чертой негров было то, что они никогда не бывали мрачными, как бы ни уставали во время пути. Всегда веселые, они перекидывались шуточками со своими товарищами или какой-нибудь Диной, сидящей в фургоне, задирали возниц, пересмеивались с погонщиками мулов, перекликались друг с другом. Рабы, они были жизнерадостней своих господ и веселостью своей оживляли все шествие.

Во главе каравана, направляющегося в Западный Техас, ехал полковник Армстронг. Выехав из Нечиточеса двадцать дней тому назад, караван добрался до реки Колорадо, переехал ее и теперь держал путь на Сан-Саба, первый приток Колорадо. Караван состоял почти из тридцати фургонов, повозок и колясок, пятидесяти всадников, двухсот пятидесяти пеших -- мужчин с черной и желтой кожей, и почти такого же количества женщин и детей, сидевших в фургонах. Белые женщины и дети ехали в экипажах на рессорах. В одном из последних ехали две молодые леди, которым оказывали особенное внимание; экипаж их окружен был свитой из полудюжины всадников, которые почти все время молчали, не решаясь много разговаривать с ними. Одна из них была, правда, весела, охотно смеялась и шутила, зато вторая имела грустный, убитый вид. Это были Джесси и Елена Армстронг. С тех пор как они уехали из отеля Нечиточеса, не произошло никакой перемены ни в их сердцах, ни в надеждах. Младшая, Джесси, счастливая невеста, уверенная в том, что скоро будет счастливой женой, рисовала себе будущее в самом радостном свете; для старшей будущего не существовало, а прошлое стало мечтой... ужасным видением... и всему причиной была она сама.


## XXII


Не все реки Юго-Западного Техаса текут между высокими, утесистыми берегами; некоторые из них протекают по долинам, которые незначительно возвышаются над уровнем воды и из-за этого часто подвергаются наводнениям. Ширина такой долины, достигающая в начале одной мили и более, увеличивается местами до десяти, а затем снова сокращается так, что между противоположными скалами расстояние становится совсем узким. Скалы состоят часто из двух-трех террас, представляющих большей частью окраину плоской возвышенности с почти всегда сухой почвой; на ней растут лишь такие растения, которые выносят засуху, например, юкка и разные виды кактусов. Совсем иначе выглядит низменность, окаймляющая берега реки, растительность здесь роскошная. Огромные деревья тесно стоят друг возле друга и сплошь переплетены всевозможными паразитными растениями, открытые места между ними представляют собой просеки, усыпанные цветами, или луга, покрытые такою высокой травой, которая закрывает всадника по самые плечи. Именно такова долина Сан-Саба в устье реки с тем же названием.

Первые колонии в Техасе были основаны испанцами, или, вернее, испанскими мексиканцами при помощи так называемой "военно-миссионерской системы". Сначала пришли монахи с крестом, а за ними солдаты с мечом. В разных частях страны устроили миссии, центром которых или столицей был Сан-Антонио-де-Бехас. Затем согнали туземцев и насильно обратили их в христианство. Дома миссионеров выстроены были в монастырском стиле, с кельями, вымощенными дворами и обширными садами. Святые отцы жили вольготно в таких миссиях, ничего не делая, предоставляя возможность работать своим духовным детям, которые пасли их стада, обрабатывали их землю и были всю свою жизнь их рабами, с которыми они обращались жестоко, заглушая в их душах прирожденные добродетели дикаря, и воспитывая взамен лицемерие и ханжество.

Деспотизм миссионеров привел к обычным результатам: рабы, нашедшие поддержку в своих единоплеменниках, которые не были обращены в христианство, решили восстать против своих притеснителей. В один прекрасный день, когда охотники миссии ушли из дому, а солдаты из "presidio" также отправились в какую-то экспедицию, явились индейцы-идолопоклонники и, соединившись с обращенными в христианство, вошли в миссию, где, по знаку своего вождя, напали на святых отцов, перебили их и скальпировали. Удалось скрыться одному лишь только монаху, который бежал в долину Сан-Саба, к месту слияния последней с Колорадо; чтобы добраться до безопасного убежища, ему необходимо было перейти реку; но это было время разлива, и вода так разлилась, что перебраться через нее нельзя было даже на лошади. Несчастный отец стоял на берегу, с ужасом прислушиваясь к крикам команчей, которые за ним гнались. Но тут, как говорит предание, рука Божия протянулась, чтобы спасти его, и свершила чудо: воды реки разделились, течение их остановилось и показалось совершенно сухое каменное дно. Увидя это, отец приподнял полы своей одежды и вышел совершенно сухим на другой берег. Когда прибыли команчи, вода снова соединилась и потекла с прежней быстротой. На следующий день команчей нашли всех мертвыми; они лежали рядом, головы их были повернуты в одну сторону, как пни деревьев, сваленных торнадо. Только Всемогущий мог свершить такое чудо, а потому испанцы и окрестили реку Колорадо названием "Bragos-de-Dios", что означает "Рука Божия".

С тех пор миссии были покинуты и постепенно превратились в развалины. К одному из таких забытых мест вел своих колонистов полковник Армстронг; большой участок земли, принадлежавший когда-то миссионерам, был теперь куплен его будущим зятем.

После долгого и утомительного пути через Восточный Техас караван эмигрантов прибыл, наконец, в долину Сан-Саба, войдя в нее с северной стороны, а так как место его назначения находилось на ее южной стороне, то необходимо было перейти реку. Там, в десяти милях, стояли покинутые здания миссии, куда путники надеялись прибыть до захода солнца. Эмигранты чувствовали себя вполне счастливыми, приближаясь к своему новому месту жительства, всю дорогу они только и думали, только и говорили о том, как восстановить прежнее великолепие заброшенного здания, как обработать поля и засеять их хлопчатником и сколько дохода они получат. Горизонт их надежд не омрачался больше облаками, и в то время, как караван извивался под тенью деревьев, среди них слышались только веселые речи да громкий радостный смех. Они двигались вперед, не печалясь о будущем, а между тем, за скалами находились те, кто собирался омрачить их мечты. В том месте, где они находились, долина достигала нескольких миль ширины; по обеим сторонам ее тянулись темные скалы, исчезая далеко на горизонте. Слева, откуда приехали эмигранты, виднелось темное пятно. Это всадники. Их было человек двадцать, и большинство из них управляло прирученными мустангами. По своему виду они походили на индейцев. Их лица были раскрашены белой известью, черным углем и красной краской. На их плечи были накинуты синие и красные одеяла или буйволовые шкуры, панталоны, штиблеты из оленьей кожи. Головной убор их состоял из пучка стоящих торчком орлиных перьев, надетых на черные, как вороново крыло, волосы, которые длинными космами падали по плечам, грудь была украшена обильным количеством зубов пеккари и когтей серого медведя.

Их было слишком мало, чтобы они могли выехать с какими-нибудь воинственными целями, а между тем отсутствие среди них женщин служило доказательством далеко не мирных намерений. Если судить по оружию, их можно было принять скорее за охотников: у них были копья и ружья, кривые ножи и пистолеты, тогда как индейцы предпочитают стрелы. В их одежде и вооружении были и другие особенности весьма подозрительного свойства, которые заставили бы опытного жителя прерий предположить, что перед ними шайка "пиратов прерий", представляющая самых опасных разбойников на территории Техаса.

Вели они себя странно; судя по взорам и жестам, можно было подумать, что они следят за караваном и интересуются каждым его движением, стараясь в то же время быть незамеченными. Поэтому они держались на таком расстоянии от гребня скал, чтобы ни с какого места низменности их нельзя было видеть. По мере того как караван двигался по долине, они в свою очередь двигались по плоской возвышенности, ни на одну минуту не теряя из виду белеющих фургонов. Они остановились лишь тогда, когда солнце стало близиться к горизонту, и притаились в густой кедровой чаще. Тем временем остановился и караван, прибыв, по всей вероятности, к месту своего назначения; вдали при свете вечерних сумерек виднелись уже смутные очертания громадных зданий.

Остатки старинного монастыря, служившего некогда местом жительства монахов, а теперь приобретенные миссисипским плантатором, заслуживают описания.

Главное здание возвышалось на пригорке, откуда открывался красивый вид всей окрестности.

По архитектуре здание мало отличалось от американских дач, называемых гасиендами, и представляло четырехугольник со двором -- патио -- посредине, вокруг которого шла галерея с выходящими на нее дверями из комнат.

На наружной стороне было несколько окон без стекол, защищенных решеткой из железных прутьев. Посредине фасада находилась двойная дверь, похожая на дверь тюрьмы, которая вела в проезд-сагуин, довольно широкий для въезда нагруженных повозок, не уступавших величиной тем громадным экипажам, которые в начале нынешнего столетия разъезжали по дорогам между европейскими городами и теперь еще встречаются в Мексике, как остатки великолепия минувших дней.

Патио вымощен каменными плитами, и где есть вода близко, там посредине бьет фонтан, окруженный померанцевыми или другими вечнозелеными деревьями и цветущими растениями. С первого двора ворота ведут на второй двор, не такой роскошный, где помещаются хлева, амбары и прочие службы. Еще дальше идет сад.

Сад старинного монастыря представлял собой огороженное пространство в несколько акров, окруженное высокой стеной, обсаженной кактусами, все заросшее фруктовыми деревьями и цветами, теперь одичавшими и покрывающими роскошным ковром все дорожки. Здесь братья-миссионеры проводили часы досуга, отдыхая в тени апельсиновых деревьев, попивая лучший херес и перекидываясь веселыми шутками вдали от новообращенных, живших в особых, грубо сколоченных домах-ранчериях. Вообще миссионеры держались вдали от полуголых дикарей, на которых смотрели как на рабов.

Некоторые из домов еще сохранились в достаточно хорошем состоянии, чтобы служить убежищем новым поселенцам, пока те не выстроят себе постоянных жилищ. Но строительством можно заняться только после посева хлопка.


## XXIII


Вновь прибывшие разместились в уцелевших хижинах деревни, где жили когда-то неофиты миссионеров. Полковник Армстронг с дочерьми и слугами занял самое большое здание миссии, там же поселился и Дюпре со своими слугами. Молодой креол считался теперь членом семейства Армстронга, и все беспрекословно повиновались его приказаниям, но свадьба отложена была до окончания посева хлопка, так как в данный момент девизом всей колонии было: "дело прежде удовольствия". Отдохнув дня два и сделав необходимые распоряжения по устройству в доме, все принялись за работу. Вытащили плуги, привезенные из штатов, вспахали ими плодородную почву долины Сан-Саба и разбросали вдоль и вширь семена хлопка. Вокруг заброшенной миссии закипела новая жизнь. Что сулила она переселенцам в будущем? Благоденствие и успех? Можно было бы дать утвердительный ответ при виде царившей здесь деятельности и оживления. Но все же трудно что-то предсказать...

Индейцы удалились немедленно после того, как караван остановился у места своего назначения, но удалились они недалеко, всего на пять миль, и расположились лагерем в лесу, находившемся на окраине равнины. На скале осталось только двое часовых, которые постоянно менялись -- пока один спал, другой бодрствовал. Ночью они не спускали глаз с освещенных окон миссионерских зданий и что-то высматривали там. Но чего собственно хотели эти дикари? Напасть на новую колонию, ограбить ее, разорить? Но их было всего двадцать человек, а колонисты могли выставить пятьдесят человек, привыкших обращаться со всяким оружием. Где же было двадцати индейцам вступать с ними в открытый бой! Быть может, единственным намерением их было воровство? Не был ли это авангард больших сил? Как бы там ни было, но их поведение казалось крайне подозрительным и не предвещавшим ничего хорошего полковнику и колонистам.

Несколько дней подряд продолжалось наблюдение, но затем в одну прекрасную ночь оба часовых исчезли и не показывались больше. В ту же самую ночь, в то время, когда все колонисты отправились на покой, из задних ворот здания миссии вышел какой-то человек. Он прошел второй двор и через узкий проход вышел в сад, из которого, спустившись по центральной аллее, вылез наружу через брешь, проломанную в стене. Эта таинственная ночная "прогулка" настораживала. Лицо этого человека выражало хитрость и лукавство. При свете луны его можно было бы принять за мулата, а между тем он больше напоминал индейца, чем африканца. Это был метис. Волосы у него были черные, вьющиеся, овальное лицо с правильными чертами, резко очерченные нос и подбородок, черные глаза. У него были поразительно белые зубы, резко контрастирующие с черными, как смоль, усами. Несмотря на внешнюю красоту, в лице этого человека было что-то отталкивающее, и главным образом в его глазах, блеск которых внушал такой же страх, какой внушает блеск глаз ядовитой змеи. Глядя в эти глаза, всем невольно казалось, что этот человек или совершил преступление, или собирается совершить его. А между тем, молодой плантатор Дюпре во всем доверял ему и даже сделал его своим доверенным слугой. Никто не мог понять, почему креол так верил Фернанду, как звали метиса, которого он в первый раз увидел перед своим отъездом из Нечиточеса.

Если бы кто-нибудь видел метиса в этот полночный час, когда он, крадучись, выходил из дому, и проследил за всеми его движениями, он не только заподозрил бы его в неверности, а назвал бы его изменником. Пройдя расстояние в полмили, он остановился на опушке леса, ясно видимой с берега реки и со скал, которые находились за ними. Здесь он присел на корточки позади плоского камня и насыпал на него немного пороху из рога, который достал из своего кармана; затем он взял спичку и зажег порох, тотчас же вспыхнувший ярким пламенем, особенно ярким среди ночной тьмы. Тот же маневр он повторил второй раз, затем третий, четвертый и так до десяти раз. После этого он встал и направился обратно к зданию миссии, куда вошел так же незаметно, как вышел.

Накануне вечером полковник Армстронг сидел у себя в столовой вместе с несколькими колонистами, которых он пригласил на обед. Было десять часов, обед был окончен и дамы удалились из-за стола; оставались одни джентльмены, распивавшие отборное красное вино, которое Дюпре привез с собою из своих винных погребов. Сам Армстронг, шотландец по происхождению, предпочитал свой национальный напиток, виски-пунш: три раза уже наполнялся его стакан и теперь снова стоял пустой перед ним. Сегодня полковник, сидя во главе стола, весело разговаривал со своими гостями, чего давно уже с ним не бывало. Разговор, долго вертевшийся вокруг общих тем, наконец перешел на частности. Кто-то обратил внимание на человека, который прислуживал за обедом, но теперь вышел из комнаты.

-- Друг Дюпре, -- обратился доктор, один из гостей, -- откуда вы выкопали этого Фернанда? Я не помню, чтобы видел его у вас на плантации в Луизиане.

-- Я нанял его в Нечиточесе. Вам известно, кажется, что мой старый мажордом умер от желтой лихорадки. Он заполучил ее в бытность нашу в Новом Орлеане. Фернанд превосходит его во всем; он может наблюдать за работами на плантации, подавать за столом, служить за кучера, помогать на охоте. Он мастер на все руки... одним словом, он меня устраивает во всем.

-- А какого происхождения этот ваш хваленый Криптон? [Шотландский дворянин, отличавшийся своим необычайно ранним развитием. Родился в 1560, умер в 1583 г.] -- спросил другой. -- Он представляет собой что-то среднее между испанцем и индейцем.

-- Так оно и есть на самом деле, -- ответил молодой плантатор. -- Он говорил мне, что отец его был испанец, а мать индианка из племени семинолов. Настоящее имя его Фернандес, но я сократил его для удобства.

-- Худое это сочетание, испанец с семинолкой, -- заметил доктор.

-- Мне не нравятся его глаза, -- сказал кто-то другой.

-- Позвольте мне спросить, Дюпре, кто познакомил вас с ним? -- продолжал свой допрос доктор.

-- Никто, -- ответил Дюпре. -- Он пришел ко мне перед самым нашим отъездом из Нечиточеса. Он сказал, что хорошо знаком с Техасом и предложил себя в проводники. Но я уже нанял проводников и вынужден был отказать ему. Тогда он попросил у меня другого места. Видя, какой он расторопный малый, я предложил ему смотреть за моим багажом. Впоследствии он оказался годным и на многое другое. Я даже доверил ему мою кассу.

-- Это крайне неосторожно с вашей стороны, -- сказал доктор. -- Простите, пожалуйста, Дюпре, мое замечание.

-- Полноте, -- ответил молодой плантатор. -- Но почему вы так думаете, мистер Вартон? Есть у вас какие-нибудь причины, чтобы сомневаться в его честности?

-- Да, есть.

-- Вот как! Скажите же нам, что вы имеете ввиду?

-- Хорошо! Во-первых, мне не нравится взгляд этого человека -- это не от предубеждения, так как я никогда раньше его не видел. Судить по одной физиономии нельзя, само собой разумеется, можно легко ошибиться, и я не имею привычки руководствоваться только этим. Но случилось одно обстоятельство, которое подтвердило мои подозрения и убедило меня окончательно в том, что ваш пресловутый Фернанд не только бесчестен, но хуже вора.

-- Хуже вора! -- раздалось со всех сторон стола.

-- В ваших словах звучит тяжкое обвинение, доктор, -- сказал полковник Армстронг. -- Мы хотим знать, в чем дело.

-- Хорошо, -- ответил Вартон, -- я сейчас все объясню, а затем можете сами сделать выводы из того, что я вам расскажу. В прошлую ночь, около полуночи, мне захотелось прогуляться к реке. Я закурил сигару и вышел. Не могу с точностью сказать, сколько времени прошло, знаю только, что длинная сигара "Henry Clay" догорела до конца, прежде чем я повернул обратно. Только я собрался это сделать, как вдруг послышались чьи-то шаги. Я находился в это время в тени деревьев... Стоя неподвижно, я ждал, что будет. Вскоре я увидел человека и узнал в нем старшего слугу Дюпре. Он шел к дому, по направлению от долины. Я, быть может, не обратил бы на это внимания, если бы он шел по дороге, а не согнувшись и прячась между деревьями. Отбросив в сторону окурок своей сигары, я, крадучись, осторожно пошел за ним. Вместо того, чтобы войти в дом со стороны фасада, он обошел сад, подошел к задней стене и моментально куда-то исчез. Я поспешил туда и увидел брешь в стене, через которую он, вероятно, скрылся. Что вы думаете об этом?

-- Что вы сами думаете об этом, доктор? -- спросил Дюпре. -- Сделайте свои выводы на этот счет.

-- Говоря по правде, я не знаю, какие тут могут быть выводы... Сознаюсь откровенно, что не понимаю поведения вашего слуги; во всяком случае вы не можете не признать, что оно было весьма странно. Я говорил вам уже, Дюпре, что мне с первого же взгляда не понравился ваш талантливый слуга, а теперь я больше прежнего не доверяю ему. В то же время повторяю, что я не в состоянии понять, зачем он выходит ночью. Не может ли кто-нибудь из вас объяснить это, джентльмены?

Оказалось, что никто не мог, хотя поведение слуги Дюпре удивило всех. По соседству не было нигде никакой колонии, откуда он мог бы возвращаться ночью, скрываясь из-за боязни, чтобы хозяин не заметил его отсутствия. Индейцев также никто не видел поблизости; в противном случае поведение метиса могло бы, пожалуй, подать повод к разным предположениям относительно его надежности, не будь заключен мирный договор между правительством Техаса и южными команчами. Таким образом, его странное поведение осталось загадкой для гостей, которые решили оставить рассуждения по этому поводу и перейти к другим, более приятным темам.


## XXIV


Полковник Армстронг пригласил к себе гостей не только ради удовольствия -- ему хотелось поговорить с ними о делах колонии. Вот почему, кроме его дочерей, никого из дам больше не было. По окончании обеда молодые девушки ушли в свою гостиную, устроенную в бывшем зале древнего монастыря. Эта комната, несмотря на все старания придать ей более современный вид, сохранила свой мрачный оттенок, благодаря тяжеловесному стилю архитектуры, ветхим стенам и потрескавшимся потолкам. Придя к себе в комнату, Елена села в кресло и, как обычно, задумалась. Джесси же взяла гитару и запела одну из негритянских мелодий. Она не подумала о том, какое настроение у сестры, но, заметив печальное выражение ее лица, Джесси поспешила переменить эту мелодию на другую, более веселую. Елена, тронутая вниманием сестры, поблагодарила ее слабой улыбкой. Джесси меняла одну мелодию за другой, стараясь при этом выбирать наиболее веселые и комичные, но все усилия ее пропадали даром, и ей никак не удавалось развеселить сестру. Тогда, поставив в сторону гитару, она села у ее ног и сказала:

-- Слушай, Елена! Не пойти ли нам с тобой погулять? Это будет несравненно приятнее, чем сидеть в этой мрачной пещере. Луна так завораживающе светит... Пойдем полюбуемся на нее.

-- Если ты хочешь, я ничего не имею против. Куда пойдем?

-- В сад. Пройдемся по аллеям. Немного сыро, но это ничего. Неприятное это место... Можно подумать, что там бродят привидения. Не удивительно, если нам встретится дух кого-то из монахов или одной из их жертв. Говорят, они были очень жестокие и убивали народ... Подумать только, какие изверги! А что, если мы встретим привидение, ты что сделаешь тогда?

-- Все зависит от того, как оно будет вести себя.

-- Ты не боишься привидений, Елена? Я знаю... не боишься.

-- Я боялась, когда была ребенком. Теперь я не боюсь ни живых, ни мертвых. Я смело встречу тех и других... Я не дорожу жизнью.

-- Идем же! -- крикнула Джесси. -- Идем в сад. Если мы встретим монаха в рясе и клобуке, я со всех ног убегу домой. Идем!

Джесси взяла сестру под руку, и девушки вышли в патио, затем во второй двор, а оттуда через узкий проход в сад, который давно уже был заброшен. Войдя туда, сестры остановились, с любопытством осматриваясь кругом. На ясном безоблачном небе сияла луна, освещая своими серебристыми лучами пышные цветы с полуоткрытыми венчиками, издающими такой же сильный аромат ночью, как и днем. Но не цветы одни поразили так сестер; они с наслаждением прислушивались к пению "czentzontle", мексиканских соловьев. Одна из птичек, сидевшая вблизи них на ветке, громко пела свою страстную, любовную песнь, но, увидя их, сразу умолкла. Но молчала она недолго; убедившись, вероятно, в том, что ей нечего бояться посетителей, она опять запела. Сестры с удовольствием слушали пение птички, некоторые переливы казались им знакомыми. Это был пересмешник, которого они раньше слышали у себя в Штатах.

Послушав несколько минут пение, сестры двинулись дальше. Свет луны, падая на них, эффектно переливался на их белых платьях и искрился в их драгоценных украшениях.

На полдороге между стеной и домом находились остатки фонтана, вокруг которого еще остались скамьи и статуи, уцелевшие до сих пор.

-- Фонтаны, статуи, скамьи в тени деревьев, -- воскликнула Джесси, -- всякая роскошь в саду! Святые отцы были, как видно, большими сибаритами!

-- Да, это правда, -- согласилась Елена. -- Они, видимо, ничего не жалели для себя и со вкусом устраивали свои сады, стараясь, чтобы все кругом ласкало их взор. Вероятно, они очень любили фрукты, судя по разнообразию фруктовых деревьев, растущих здесь.

-- Тем лучше для нас, -- отвечала Джесси. -- Мы попользуемся результатами их трудов, когда наступит сезон фруктов. Не правда ли, хорошо будет, когда все дорожки снова засыпят гравием, статуи приведут в порядок и фонтан весело зажурчит. Луи обещал мне все исправить, когда кончится сбор хлопка. О, тогда здесь будет настоящий рай.

-- Мне он больше нравится таким, как теперь.

-- Нравится? Почему?

-- Ах, тебе не понять этого! Ты не знаешь... надеюсь, никогда не будешь знать... что значит жить только прошлым. Это место имеет свое прошлое, подобно мне... Теперь кругом сплошная разруха.

-- О, сестра, не говори так! Мне больно это слышать... твои слова неверны. Прошлое улыбалось тебе... улыбнется и будущее. Да, сестра, улыбнется. Я решила сделать здесь все заново, в таком же стиле, как было раньше... лучше даже. Луи сделает это... должен сделать, когда женится на мне... а может быть, и раньше.

В ответ на веселую болтовню сестры Елена только тяжело вздохнула. Она знала, что Дюпре был настоящим хозяином, а Джесси скоро станет хозяйкой, тогда как сама она будет всегда в зависимости от них. Мысль эта мучила ее, но не потому, чтобы она завидовала богатству сестры. Имей она возможность возвратить к жизни Чарльза Кленси теперь, когда она знала, что он не изменил ей, она с радостью поселилась бы с ним в самой скромной хижине Техаса и для полноты душевного счастья ей не нужно было бы никаких великолепий этого мира.

Джесси, сказав это, двинулась дальше, а Елена молча последовала за ней. Они спустились к нижней части сада, где находилась вторая открытая площадь, также украшенная статуями. Младшая сестра повернулась к старшей и увидела на лице ее выражение беспредельного горя; догадавшись, что это она своими словами произвела на нее тяжелое впечатление, она хотела ей что-то сказать, но Елена остановила ее движением руки и подошла к двум стоявшим рядом деревьям. Это были померанцевое дерево и кипарис -- эмблемы счастья и горя. Первое покрыто было цветами, на втором, кроме зелени и веток, ничего не было. Елена протянула к ним обе руки; с одного она сорвала веточку, с другого цветок. Белым цветком померанца она украсила золотистые волосы Джесси и, прикрепив в то же время веточку кипариса к своим черным, как вороново крыло, волосам, сказала:

-- Цветок тебе, сестра... ветка мне. Я украсила себя и тебя, как это приличествует каждой из нас... тебя для предстоящего тебе венчального торжества, себя для хладной могилы.

Эти слова показались Джесси пророческими и точно стрелой пронзили ее сердце. Веселости как не бывало, и она, бросившись на грудь сестры, крепко обняла ее и зарыдала.

На границе каждого поселения живет не меньше двух профессиональных охотников. В их обязанность входит снабжение поселенцев медвежатиной, мясом антилопы или буйвола, дикими индейками, шкурами рыси и пантеры. Что касается белок, кроликов, то охотники пренебрегают ими, оставляя их для любителей и цветных людей. Вместе с колонией Армстронга прибыли два таких охотника. Звали их Алек Гоукинс и Крис Текер. Первый был старый, опытный охотник на медведей, второй еще новичок. Со времени приезда своего в Сан-Саба они в изобилии снабжали колонистов разным мясом, в том числе и дикими индейками. Но охотникам было этого мало, они жаждали охоты на буйволов.

Гоукинс и Текер уже осматривали берег на расстоянии десяти миль от зданий миссии вверх и вниз по реке, однако не только не встретили ни одного буйвола, но даже не видели признаков, указывающих на их присутствие.

В тот день, когда у Армстронга обедали гости, оба охотника отправились на верхнюю равнину, в надежде найти там желанную добычу. Для этого им необходимо было переехать реку. Они перебрались на другой берег и направились к лежащим за нею скалам, подымаясь к ним по боковому оврагу, бывшему когда-то руслом реки. Взобравшись на вершину скал, они увидели перед собой безграничную степь, такую же сухую, как Сахара. На ней не было ни рощ, ни лесов, за исключением нескольких карликовых кедров, росших по окраинам скал, кучки кактусов, можжевельника и разбросанной в одиночку юкки. Нет, это место было не такое, чтобы на нем можно было встретить буйволов.

Весь день до самого вечера ездили они, но, не встретив ни одного буйвола, решили вернуться домой. Спустившись по оврагу на четыреста ярдов вниз, они увидели деревья, а поскольку до миссии надо было пройти миль пятнадцать, а они с самого утра ничего еще не ели, то решили отдохнуть в тени и закусить. Поужинав маисовым хлебом и куском копченого сала, они готовились уже закурить свои трубки, как их внимание привлекло облако пыли, показавшееся на самом краю горизонта. Не было ли там стада буйволов, которых они тщательно проискали целый день? Поспешно спрятали они обратно трубки и, схватив ружья, внимательно всматривались в появившееся на горизонте облако, которое все больше и больше темнело. Поднявшийся внезапно порыв ветра рассеял облако, и охотники увидели вместо стада буйволов толпу всадников, по-видимому индейцев, которые куда-то спешили и мчались во весь опор по направлению ущелья, откуда спустились в овраг и мгновенно исчезли, как будто провалились сквозь землю.

Прошло несколько минут, прежде чем охотники пришли в себя от удивления. Они были свидетелями зрелища, способного внушить тревогу, видели шайку свирепых дикарей, вооруженных копьями, томагавками и даже ружьями, украшенных перьями и разрисованных красками, что придавало им еще более устрашающий вид.

-- Ну и страшилища, -- проговорил, наконец, Гоукинс. -- Будь их сто вместо двадцати, я подумал бы, что нашему новому поселению грозит опасность. Они, как показалось мне, по направлению к нему и помчались... прямо к реке и к тому броду, что пониже. Надо ехать за ними, Крис, и выследить, что они затеяли. Краснокожие черти вряд ли думают грабить, а своровать-то своруют что-нибудь. На лошадей и за ними!

В одну секунду вскочили охотники на лошадей и направились к вершине прохода, откуда открывался вид на долину. Спрятавшись под тенью кипарисов, они стали следить за индейцами, которые собирались переходить брод. Пространство, находившееся между скалами и Сан-Саба, занимало мили четыре и состояло частью из лугов, частью из леса, доходящего вплоть до самого берега реки. Краснокожие всадники въезжали именно в этот лес, когда охотники добрались до вершины ущелья, и последний из них скрылся на их глазах в лесной чаще. Охотники спустились по оврагу и направились к броду, который индейцы успели уже переехать. Следы лошадей виднелись на обоих берегах реки, но, в какую сторону они уехали, охотники не могли рассмотреть, а потому решили, что теперь им ничего больше не остается делать, как вернуться обратно в колонию. Жили они не в одной из хижин ранчерии, а в палатке, разбитой посреди небольшой рощи. Возвратившись домой, они тотчас же принялись за приготовление ужина из толстого двадцатифунтового индюка, убитого Гоукинсом вместо ожидаемого буйвола. Крис взял на себя обязанности повара и занялся ощипыванием птицы, а Гоукинс разводил тем временем костер перед палаткой.

-- Не время, собственно говоря, заниматься этим, Крис! -- сказал вдруг Гоукинс. -- У меня все не выходит из головы, что тут что-то неладно с этими индейцами. Я хочу пойти к дому и рассказать все полковнику. Ты оставайся здесь и продолжай жарить индюка, а я подоспею к тому времени, когда все будет готово.

-- Верно, -- отвечал Текер, продолжая щипать индюка. -- Не запаздывай только, если хочешь, чтобы на твою долю осталось еще жаркое. Я так проголодался, что в состоянии съесть целого индюка.

-- Не бойся, не опоздаю. Я не меньше тебя проголодался.

Гоукинс вышел из палатки и направился к большому дому по тропинке, которая почти все время шла между громадными деревьями. Пройдя немного, он вдруг остановился.

-- Точно кто крикнул, -- пробормотал он про себя, -- и как будто женский голос.

Он прислушался и сказал затем:

-- Нет, это, верно, застрекотала цикада. В теплую ночь они больше всего стрекочут.

И он двинулся дальше к дому, прислушиваясь к каждому шороху.

Из всего видно, что Фернанд что-то затевал. Над поселением нависла грозная туча, готовая разразиться опустошительным дождем.

Туча, грозившая колонии, появилась в виде татуированных и украшенных перьями всадников, тех самых, которых заметили Текер и Гоукинс.

Перебравшись через реку вброд, индейцы не поехали прямой дорогой, поднимавшейся с уступа на уступ, а избрали более узкую, трудную тропинку, по которой можно было добраться до дома только через несколько часов.

Вероятно, у них были свои соображения при выборе длинной и трудной дороги, по которой они теперь пробирались с величайшей осторожностью.

Между тем как полковник Армстронг весело беседовал с друзьями в столовой старого дома, татуированные всадники подъехали к нему и остановились в полумиле. Однако они остановились ненадолго, не расседлали и не разнуздали коней, а только привязали их к стволам деревьев.

Люди спешились, но не разводили огня, не делали приготовлений к ужину и только подкреплялись глотком "огненной воды" из дорожных фляжек. В этом не было ничего удивительного: индейцы любят "огненную воду" не меньше белых людей. Странным было то, что всадники говорили между собой не по-индейски, а по-английски, на техасском наречии. Место, где всадники остановились, представляло собой почти круглую площадку, наполовину закрытую падающей от скалы тенью, а другая половина была ярко освещена луной. Взобраться наверх можно было только по узкой тропинке, по которой мог проехать только один всадник.

Индейцы пока оставались на площадке, окружив одного из своих товарищей, на голову выше всех остальных, -- видимо, предводителя шайки. Этот человек, очевидно, ждал чего-то или кого-то, так как взгляд его постоянно обращался к тропинке. Ожидание его утомило, и он посмотрел на часы. Непривычно было видеть такую вещь в руках дикаря. Конечно, теперешние дикари во многом отличаются от прежних и многие из них научились пользоваться часами. Главарь по-видимому, смотрел на них не из праздного любопытства. Число вспышек пороха, зажженного Фернандом, совпало со временем на часах -- пробило десять. Главарь ждал этого сигнала. Выражение свирепой радости сверкнуло в его глазах. Этот сигнал предвещал опасность полковнику Армстронгу и его колонистам.

Если бы кто узнал этих дикарей, тот, наверное, подумал бы: "Спаси, Боже, его дочерей! Их ждет ужасная участь -- участь хуже смерти".


## XXV


Девушки молча стояли под тенью двух деревьев. Они и не подозревали, какая серьезная опасность угрожает им. Елена понимала, что огорчила свою сестру, и тоже заплакала. Первой успокоилась Елена.

-- Полно плакать, Джесси, милочка! Будь хорошей девочкой. Ты маленькая дурочка, а я большая. Нехорошо было с моей стороны говорить так. Забудь мои слова и будем надеяться, что мы обе будем счастливы.

-- О, мне так хочется верить этому!

-- Верь тогда! Ты счастлива, и я постараюсь быть счастливой. Кто знает, что может сделать время... время и Техас? Ну, маленькая моя Ниобея, вытри свои слезы. Мои уже высохли.

Она была неискренна, но ей хотелось успокоить сестру. Не успела она этого сделать, как на сцене появилось третье лицо, сразу изменившее направление их мыслей. Тот, чье появление так поразило их, не подозревал, по-видимому, этого. Шел он по центральной широкой аллее, оттененной деревьями, желая, по-видимому, остаться незамеченным. Это видно было и по его походке; он шел не прямо, спокойно, а пригнувшись и крадучись, как кошка, и то и дело осматривался назад. Последнее обстоятельство мешало ему видеть то, что было впереди него. Девушки стояли, держась за руки, когда раздались шаги. Джесси двинулась было вперед, обрадовавшись тому, что это, вероятно, Луи, но радость ее продолжалась не более минуты. Шаги оказались слишком осторожными для честного человека и слишком неуверенными для молодого плантатора. Вскоре они увидели, что это был не плантатор, а его мажордом. Такое неожиданное появление Фернанда рассердило их, тем более, что обе они не любили его. Сестры подумали, что его послали к ним с каким-нибудь поручением из дома. Поэтому они молча поджидали его, но оказалось, что они ошибаются. Честный человек не мог вести себя таким образом. Когда он проходил по открытой площадке вблизи фонтана, они увидели при свете луны, что выражение лица его неспокойно, что он, напротив, как будто чем-то встревожен и боится чего-то.

-- Что бы это значило? -- шепнула Джесси на ухо Елене, которая в ответ на это закрыла ей рот рукой и потянула ее дальше в тень. Обе стояли молча и еле дышали. Их можно было принять за две статуи -- Юноны и Венеры. К счастью, Фернанд не видел их. Он слишком был занят собственными мыслями, чтобы думать о том, нет ли кого поблизости. Главная аллея сада пересекалась боковой, которая вела к другой открытой площадке, поменьше первой, но также достаточно освещенной луной. Напротив этой площадки находилась брешь в стене; грязные кирпичи, вынутые из нее, лежали кучей по одну и другую сторону ее. Подойдя к ним, метис остановился на одну минутку и последний раз окинул взором сад. Довольный, по-видимому, что никто не следовал за ним, он вскарабкался на одну кучу, перелез на другую сторону и исчез из виду.

-- Что ему там нужно? -- с удивлением спросила Елена.

-- Да, что ему нужно? -- повторила Джесси.

-- На этот вопрос, сестра, ты могла бы ответить лучше меня. Он доверенный слуга Дюпре, который, вероятно, все рассказал тебе о нем.

-- Ни единого слова! Он знает, что я не люблю этого человека, что он с самого начала не вызывал у меня симпатии. Я не раз говорила ему об этом.

-- Это должно было бы заставить его уволить мистера Фернанда с должности. Твой Луи вряд ли будет держать его у себя, если узнает, что он не нравится тебе.

-- Разумеется, не держал бы, если бы только я настаивала на этом. До сих пор я не настаивала. Видишь ли, голубчик Елена, мой будущий муж и повелитель -- натура крайне доверчивая... боюсь, что он готов верить всякому. Он походит на всех креолов и не думает о завтрашнем дне. В нем нет и не будет никогда осторожности янки. Что касается этого малого, то он каким-то таинственным путем втерся в доверие к Луи. Отец также удивляется этому, но ничего не может сделать. Он доволен им, потому что Фернанд оказался способным и очень полезным помощником в делах. Что касается меня, то я все время не понимала, что это за человек, а теперь понимаю еще меньше. И зачем он только пошел туда... ты не догадываешься?

-- Ничуть... Не вор ли он? Как ты думаешь?

-- Не знаю.

-- Быть может, он украл что-нибудь в доме и несет теперь спрятать украденное в потайном местечке? Золото, например, у твоего Луи или что-нибудь из подаренных тебе драгоценных вещей?

-- Драгоценных вещей? Нет, они в безопасности, я их сложила в ящик и заперла в своей комнате, а ключ от нее у меня. Все деньги, какие есть у Луи... пятьдесят тысяч долларов... все они в серебре. Я удивлялась сначала, зачем он вез их с собой в таком тяжелом виде... целая фура, понимаешь? А теперь знаю, он объяснил мне: дело в том, что индейцы и другие жители на границе ценят серебро больше золота.

-- Если Фернанд вор, то не может быть, чтобы он украл серебро. Видно было бы тогда, что он несет что-то очень тяжелое... и ему не так-то легко было бы перебраться через стену.

-- А между тем он прыгнул на ту сторону как кузнечик.

-- Я бы сказала, перебрался с ловкостью змеи. Никогда еще не видела я человека, который бы так напоминал дьявола, как он.

При этом сравнении Елена невольно вспомнила Ричарда Дерка, а затем и Чарльза Кленси.

-- Не пойти ли нам домой? -- спросила Джесси.

-- Почему?

-- Рассказать Луи о том, что мы видели... чтобы он был осторожнее с Фернандом.

-- Предостережение наше останется без внимания. Боюсь, что Луи не поверит, что его доверенный слуга способен на подлости, пока не случится что-нибудь очень неприятное. Быть может, Джесси, наши подозрения с тобой напрасны, и мы незаслуженно оскорбляем Фернанда. Останемся еще немного и посмотрим, что из этого выйдет. Он, без сомнения, скоро вернется из своей таинственной прогулки и нам удастся, быть может, узнать, в чем дело. Подождем, правда? Ты не боишься?

-- Сказать откровенно, боюсь немножечко. Знаешь, Елена, при виде Фернанда мною овладевает то же чувство, какое я испытывала при виде того великана на улицах Нечиточеса. Он иногда так же смотрит на меня, как и тот, и взгляд его преследует меня. А между тем они совсем не похожи.

-- А так как с тобой ничего не случилось в Нечиточесе, будем надеяться, что и здесь ничего не случится. Если ты боишься, пойдем тогда. Любопытство мое, однако, очень возбуждено тем, что мы видели... и мне хотелось бы узнать, чем все это кончится. Ну так что, идем или останемся?

-- Я больше не боюсь. Ты внушаешь мне мужество, сестра! Может быть, мы узнаем что-нибудь такое, о чем придется сообщить Луи.

-- В таком случае остаемся.

Решив дождаться возвращения метиса, сестры стали обдумывать, где бы выбрать получше место, откуда можно было бы все видеть и в то же время самим оставаться незамеченными.

-- На обратном пути, -- сказала Елена, -- он будет проходить здесь, а не по центральной аллее. Удивляюсь, как он не заметил нас, проходя мимо. Наверное, потому, что он то и дело оглядывался назад. По-видимому, он не очень спешит вернуться. Стоит ему заметить нас, и мы тогда ничего не узнаем. Где бы найти наиболее удобное место для наблюдения за ним?

Сестры осмотрелись и вскоре нашли подходящее для своей цели место: вдоль всей стены рос роскошный, густой кустарник, а вблизи него находилась беседка, густо покрытая вьющимися растениями. Они хорошо знали это убежище и посещали его раньше. Несмотря на то, что луна светила ясно, внутри беседки было так темно, как в самой темной пещере. Забравшись в нее, они могли видеть все, что делалось снаружи.

-- Самое подходящее место, -- шепнула Елена.

Сестры двинулись к беседке. Чтобы добраться до нее, необходимо было вернуться к главной аллее и пройти мимо того места, где внизу стены находился пролом, сделанный, по всей вероятности, теми самыми индейцами, которые избили миссионеров. Дорожка, ведшая к беседке, была усыпана камнями, и сестрам приходилось ступать осторожно, чтобы не споткнуться. В белых развевающихся платьях они двигались бесшумно вперед, точно сильфы или лесные нимфы. Для полноты картины не доставало только, чтобы из лесу вынырнули сатиры или лесные демоны. Да демоны эти и были недалеко. Тихонько скользя вперед, сестры поравнялись, наконец, с проломом в стене. Любопытство заставило их заглянуть в отверстие и посмотреть, что делается в лесу. Точно очарованные смотрели они в его мрачную глубину, но ничего не видели, кроме мерцания летающих светляков и ничего не слышали, кроме знакомых звуков, присущих южным ночам. Но не успели они двинуться дальше, как услышали звук шагов... неуверенных, спотыкающихся, как будто бы кто-то шел по камням. В ту же минуту они увидели человека, перелезающего через стену.

-- Фернанд!

Никакой возможности спрятаться не было -- он их увидел. Соскочив на землю, он пошел прямо к ним. У него был вид человека, чувствующего себя хозяином положения. При свете луны можно было видеть выражение его лица. Ни малейшего признака подчиненности, напротив, дерзкие глаза сверкали зловещим мрачным блеском, на губах играла сатанинская улыбка, открывавшая два ряда блестящих, как у тигра, зубов. Он не успел сказать ни слова, потому что Елена сразу остановила его. Гордая девушка, возмущенная тем, что видела, и слишком бесстрашная для того, чтобы испугаться, с негодованием обратилась к нему.

Вместо того чтобы ответить ей, метис крикнул кому-то, стоявшему позади:

-- Одеяла сюда! Скорей, не то...

Не успел он закончить фразу, как послышался какой-то странный, смешанный гул голосов и шум шагов, отверстие в стене заполнилось темной массой, которая тут же распалась на отдельные, ясно видимые человеческие фигуры. Крик испуганных сестер был заглушен одеялами, наброшенными на них. В ту же минуту чьи-то руки подхватили их, и они почувствовали, что их подняли и куда-то понесли.


## XXVI


В тот момент, когда похитители уносили его дочерей, полковник Армстронг занят был весьма интересным разговором со своими приятелями-колонистами -- он обсуждал вопрос о том, стоит или не стоит разводить сахарный тростник в новой колонии. Всем было известно, что почва и климат данной местности были самые благоприятные для этого, и разговор главным образом сводился к тому, какие расходы потребуются для перевозки сахарного тростника по территории, где не было ни железнодорожного пути, ни пароходного сообщения.

В это время открылась дверь, и в столовую зашел Гоукинс.

-- Вблизи колонии появились индейцы! -- громко сказал он.

Эти слова произвели поразительное действие на всех присутствующих, которые мгновенно вскочили со своих мест и окружили охотника, желая поскорее узнать, в чем дело. Один только полковник Армстронг, как старый, бывалый солдат, сохранял присутствие духа и нисколько не смутился заявлением Гоукинса.

-- Индейцы? С чего вы взяли, Гоукинс? Какие у вас для этого есть основания?

-- Самые неопровержимые, полковник! Я и Крис Текер видели их.

-- Где?

-- Длинная это история... Если у вас хватит терпения выслушать меня, я постараюсь сократить ее.

-- Хорошо, расскажите!

Охотник исполнил его просьбу, закончив свой рассказ словами:

-- Куда они девались потом и где они теперь, этого я не знаю. Я могу сказать только то, что я уже сказал: вблизи колонии появились индейцы.

Достаточно было и этих слов, чтобы плантаторы встревожились, тем более, что они впервые могут столкнуться с индейцами. В Восточном Техасе, где колонии давно уже основаны и находятся на довольно близком расстоянии друг от друга, о дикарях никто и никогда не думал, и только по соседству с Колорадо можно было скорее ожидать встречи с индейцами, не с враждебными, как раньше, а с дружески настроенными после мирного трактата, недавно заключенного с ними. Но полковник Армстронг, хорошо знакомый с повадками краснокожих, не особенно доверял их обещаниям, зная, что все трактаты подобного рода исполняются дикарями лишь до тех пор, пока они находят это нужным, а затем нарушаются при первом удобном случае. К тому же он слышал еще, что этот мирный трактат принят был только одним племенем команчей, тогда как другие мелкие племена продолжали по-прежнему грабить пограничные колонии, красть лошадей и все, что попадалось на их пути. Вот почему в продолжение всего путешествия полковник соблюдал все необходимые предосторожности, расставляя на ночь часовых и даже пикеты. Не встретив нигде ни одного индейца, колонисты успокоились и, прибыв на место своего назначения, почувствовали себя сразу как дома, отбросив мысль о всякой дисциплине. Уверенность в полной безопасности была также причиной и того, что все сидевшие за столом так спокойно отнеслись к рассказу доктора о подозрительном поведении слуги Дюпре и только теперь, после донесения Гоукинса, задумались над ним. Как знать, не имел ли метис каких-либо сношений с индейцами, которым помогал в составлении плана грабежа. Мысль об этом взволновала всех гостей полковника, и они решили тотчас же приступить к энергичному расследованию.

-- Дюпре, пошлите-ка за вашим метисом! -- сказал полковник. -- Послушаем, что он расскажет нам о себе.

-- Позвать сюда Фернанда! -- крикнул креол одному из негров, прислуживавших за столом. -- Чтобы сейчас же пришел сюда!

Негр поспешил исполнить данное ему приказание, но, вернувшись через несколько минут обратно, сказал, что Фернанда нигде не могут найти.

-- Как ты говоришь, мальчишка! -- крикнул Дюпре таким голосом, что у негра подкосились ноги. -- Разве его нет в доме?

-- В том-то и дело, масса Луи, что нет. Фернанда тут нет. Мы обошли все комнаты, и двор, и скотные дворы, и везде звали его, во весь голос кричали, но нигде его не видели... он ни разу не ответил нам... значит, его здесь нет.

У молодого плантатора сразу испортилось настроение, да и у всех остальных тоже. Все невольно думали о том, что им угрожает какая-то опасность, связанная с поступками Фернанда, но какая и насколько она близка, они и не подозревали. В другое время и при других обстоятельствах никто из них не обратил бы внимание на отсутствие метиса, предположив, что он отправился посетить кого-нибудь из живущих в ранчерии. Но после рассказа доктора и донесения Гоукинса все гораздо серьезнее отнеслись к такому поведению метиса, который теперь подозревался в измене. Придя к такому решению, все вернулись опять к столу, чтобы выпить еще по стакану перед тем, как принять какое-то решение. Не успели они, однако, взяться за стаканы, как дверь в столовую с шумом распахнулась и в комнату вбежал тот самый негр, который только что докладывал о Фернанде.

Он весь дрожал, в широко открытых глазах был ужас.

-- О, масса полковник! Масса Луи! Все мы пропали! Везде индейцы! Там во дворе их тысячи... Бьют всех, кого попало!

Все побросали стаканы и бросились к дверям... Но за ними они увидели раскрашенные лица и головы с убором из перьев и длинными черными волосами. Пораженные этим ужасным зрелищем, они остановились, но вслед затем снова бросились к дверям... Им не дали выйти: дверь с громким стуком закрылась и послышалось щелканье замка.

-- Закрыты на ключ, клянусь истинным Богом! -- воскликнул Гоукинс.

В ответ на его слова раздался громкий крик бешенства и затем все стихло. Несколько минут все стояли, точно парализованные, с недоумением и отчаянием переглядываясь друг с другом. Они поняли, что это нападение индейцев, и что опасность, казавшаяся им только вероятной, стала теперь реальной. Они недолго стояли в нерешительности. Гоукинс, сильный, как Геркулес, бросился к дверям, чтобы выломать их; остальные поспешили ему на помощь. Но дубовая дверь не поддавалась их усилиям, к тому же открывалась она вовнутрь. Тогда они бросились к окнам, но, увы!.. Толстые железные решетки были так крепки и прочно приделаны к окнам, что не было никакой возможности сломать или вынуть их.

-- Вот так попались, клянусь Предвечным! -- воскликнул охотник. -- Да, джентльмены, мы сидим в прочной клетке!

Трудно передать, что думали колонисты в этот ужасный час. Они находились в темноте с той минуты, когда двери были закрыты. Они сами погасили свет в ожидании, что индейцы будут стрелять в них, и теперь удивлялись, что совсем не слышно выстрелов, а между тем они знали, что команчи всегда носят при себе огнестрельное оружие. Пленники слышали только голоса... домашних слуг, как им казалось... мужские и женские... негров или мулатов. Затем крики... слова мольбы... стоны, хрипенье. Но почему индейцы не стреляли? Почему не кричали?.. Почему не слышно было воинственного крика команчей? Скоро все смолкло, и мертвая тишина воцарилась в комнате и снаружи во дворе.

Индейцы были те самые, которых видели Гоукинс и Текер, те самые, которых изменник метис провел через пролом в стене и затем, после похищения девушек, указал им путь к дому. Мальчик-негр, увидевший их, не успел предупредить своих господ, как шесть индейцев были уже у дверей столовой, остальные же спешили запереть большие ворота, чтобы не дать никому из живущих в доме убежать. Во дворе разыгралась жуткая сцена. Испуганные слуги, с криком и плачем бегавшие взад и вперед по двору, падали, как скот на бойнице, под ударами томагавка, копий и громадных ножей. Убийцы не обращали внимания ни на пол, ни на возраст -- мужчины, женщины, дети, все становились жертвами.

Быстро и ужасно! Менее чем в десять минут все было кончено, и окровавленные тела несчастных жертв валялись на помосте патио. Из слуг спаслись только те, которые успели скрыться в комнатах и забаррикадировать за собою двери; никто не преследовал их, потому что краснокожие убийцы, несмотря на совершенное ими избиение, явились с исключительной целью грабежа. Закрыв двери в столовую, они поставили подле нее двух человек и такое же количество у ворот, после чего, под предводительством Фернанда, бросились по коридору, прямо к спальне Дюпре, где находились его деньги, пятьсот тысяч долларов, которые были разложены по отдельным, крепким ящикам. Фернанд, носивший всегда ключ от спальни при себе, вложил его в замок и открыл дверь. Индейцы или те, которые казались индейцами, набросились точно тигры или кошки на предоставленную им добычу.

Ящик за ящиком выносили они из комнаты и ставили на помост двора. Когда все ящики были вынесены, они сняли часовых, поставленных у дверей столовой и у входных ворот, а затем, схватив каждый ящик за ручку, понесли их тем же путем, каким сами пришли сюда. Дойдя до того места, где были оставлены их лошади, они привязали ящики к луке седла и, вскочив на лошадей, во весь карьер помчались к лесу. Между ними находился и метис, который ехал на самой красивой и породистой лошади, украденной им из конюшни своего господина, которого он так бессовестно предал и так безжалостно ограбил.

А господин его в это время метался как безумный, да и все заключенные с ним чувствовали себя не лучше его. Сталкиваясь в темноте друг с другом, они спрашивали, что станет с ними? Что стало с дочерьми полковника? Муки неизвестности были ужасны для всех, но еще ужаснее были они для отца, которому казалось, что он сойдет с ума, и только надежда на возможность отомстить в будущем поддерживала его. Сознание бессилия довело, наконец, всех до отчаяния, и они решили попытаться еще раз выйти из заключения. Все бросились к дверям, но те по-прежнему не поддавались никаким усилиям; сломать их было все равно, что сдвинуть стену с места. С таким же успехом кончилась и попытка их вытащить решетку из окна; с еще большим отчаянием разошлись они по разным углам столовой. Один Гоукинс остался по-прежнему у окна. Он не надеялся, конечно, на силу своих рук и придумывал только, каким способом позвать на помощь обитателей ранчерии. Нельзя ли, думал он, испробовать силу своих легких и крикнуть во весь голос, и если в ранчерии его не услышат, потому что между ней и большим домом рос густой лес, зато его мог услышать Текер, находившийся в ближайшей к дому рощице. В надежде, что Крис еще живой, он подвинулся ближе к окну, приложился к одному из отверстий решетки и начал громко кричать, прерывая время от времени свои крики громкими восклицаниями.


## XXVII


Крис Текер сидел перед входом в палатку и жарил индюка, подвешенного на вертеле. Огонь то и дело вспыхивал от жира, капавшего в него с молодого жирного индюка, который был уже готов и прекрасно подрумянился. Видя это, Текер с нетерпением поглядывал на дорожку, шедшую от миссии, и прислушивался ко всякому шуму.

-- Эх, славно хрустеть будет корочка! -- сказал он. -- Старому Гоуку она не достанется... не придет он. Я слышал, что там сегодня вечером большой обед... Ну, полковник предложил ему, разумеется, стакан виски, пуншу. Гоуку стоит попробовать один, а там выпьет и дюжину, если будет возможность. Не такая он важная персона, чтобы ждать его и не ужинать. Я совсем проголодался... да и птицу нельзя дольше оставлять на огне, не то сгорит.

Встав с бревна, на котором сидел, Текер снял индюка с вертела и понес его в палатку, где положил на блюдо, грубо выточенное из дерева, и поставил его на обрубок ствола, заменявший собою стол; подле блюда с индюком он положил хлеб и поставил соль, а затем сел, в ожидании прихода товарища, которому он мысленно выделил всего десять минут сроку.

Запах жареного индюка наполнил всю палатку, еще сильнее возбуждая аппетит Криса; а между тем время проходило, но Гоукинс не появлялся. Положение Текера становилось невыносимым; птица остывала и высыхала. Крис не в состоянии был больше выдержать и, вынув нож, схватил индюка за ногу и отрезал большой ломоть мякоти из груди. За первым ломтем последовал второй, затем съедено было крыло, потом нога; ужин свой молодой охотник закончил зобом и печенкой. Все это он запил порядочным количеством виски с водой и наконец закурил трубку. Так просидел он спокойно часа два; но тут им овладела тревога, и не мудрено, если припомнить причину, по которой товарищ оставил его одного. Не будучи в состоянии оставаться дольше в неизвестности, он решил отправиться к дому и узнать, что могло там задержать Гоукинса.

Подойдя к главному входу, он был поражен воцарившейся в доме злобной тишиной. Несколько минут стоял он и прислушивался... Ни единого звука ни внутри, ни снаружи!.. Теперь, впрочем, такое время, что все должны спать! Но куда же делся Гоукинс? Он мог пить виски в доме, но не спать! Крис решил во всяком случае навести справки и направился ко входу. Большая дверь была закрыта, но калитка оставалась полуотворенной... признак, что Гоукинс еще здесь. Окна фасада не светились, но Крису было известно, что окна столовой находились с задней стороны. Не думая больше, он вошел под арку и вступил на патио. Не успел он войти, как сразу остановился при виде зрелища, от которого у него волосы стали дыбом. На полу квадрата, окруженного со всех сторон зданиями и освещенного луной, виднелись окровавленные человеческие тела, лежащие во всевозможных позах. Охотник чувствовал, что ему делается дурно при виде такой кучи тел... зрелище более ужасное, чем зрелище поля битвы, на котором лежат, по крайней мере, люди, умершие ради идеи и славы, а здесь они погибли под ударами убийц. "Где же Гоукинс? -- снова подумал Крис. -- Нет ли и его тела здесь?" Уверенный, что оно должно быть здесь, он принялся искать. Еле передвигаясь от волнения, ходил он между телами и присматривался к их лицам. Так обошел он вокруг всего дома, но не нашел между ними Гоукинса, ни мертвого, ни живого. Ни одного белого здесь вообще он не нашел... только негры и мулаты, все невольники. Он даже узнал некоторых из них. Где же были их хозяева? Что за ужасная трагедия разыгралась здесь? Кто убийцы и куда они делись? Где Гоукинс?

Такие вопросы задавал себе охотник, прислушиваясь, не раздастся ли чей-нибудь голос... И вот, действительно, откуда-то донесся голос... как будто бы с тыльной стороны дома, и как будто бы голос Гоукинса... Прислушавшись еще несколько минут и уверившись, что не ошибся, Текер вышел через открытую калитку и остановился. Да, кричал Гоукинс, и крики его доносились из-за восточной стороны здания. Текер бросился в ту сторону, обогнул угол и остановился под окном, из которого раздавались крики. Подняв глаза, он увидел лицо, прислонившееся к решетке окна, и услышал знакомый голос:

-- Это ты, Крис Текер? Слава Всемогущему, ты!

-- Разумеется, я, Гоукинс! Что все это значит?

-- Что значит? Я не могу сказать, да и никто из нас не может, хоть нас тут и целая дюжина. Нас заперли на замок, как видишь. А кто это сделал... Видел ты индейцев?

-- Я не видел индейцев, но дело их рук видел. С той стороны такие ужасы!..

-- Какие ужасы, Крис? Впрочем, не стоит рассказывать. Иди назад и открой нам дверь этой комнаты. Скорей, товарищ, скорей!

Молодой охотник бросился обратно к "patio"; там он схватил лежащее на земле тяжелое бревно и, действуя им как тараном, налег на дверь столовой, которая скоро поддалась его усилиям и распахнулась настежь. Все выскочили из комнаты и увидели перед собой зрелище, от которого содрогнулись их сердца. Как безумные принялись они бегать взад и вперед по двору. Слуги, успевшие скрыться от избиения, с ужасом искали между трупами своих жен, сестер или других близких им людей. И среди этих голосов громче всех и отчаяннее раздавались голоса полковника Армстронга и Дюпре:

-- Елена! Джесси!

Ответа не было. Те, кого они звали, не могли их слышать, они были далеко. Даже если бы девушки были близко, то и тогда не могли они слышать, потому что головы их были так плотно обмотаны одеялами, что они едва дышали. Прошел час с тех пор, как их схватили, и они теперь начинали понемногу приходить в себя. Но, увы, лишь для того, чтобы ждать новых ужасов и еще более мрачного будущего в плену у краснокожих, которые, крепко обхватив их обнаженными руками, увозили их далеко от дома, от всего, что было дорого их сердцу. При воспоминании о жестокости индейцев, рассказы о которых они слышали еще в детстве, все их чувства и мысли на некоторое время были парализованы. Мало-помалу они пришли в себя и стали припоминать все, что произошло с ними: как к ним подошел Фернанд, какие дерзкие, наглые речи он говорил им, как их окружили индейцы, которые накинули на них одеяла, схватили и понесли, затем подняли и положили на спины лошадей, привязав их к сидевшим уже в седле людям. Все это они припомнили, и все случившееся с ними казалось им какой-то фантасмагорией. Увы, это не был сон! Они чувствовали одеяла на голове, лошадей под собой и тело дикарей, к которым они были привязаны. Всадников было много, судя по топоту копыт. Прошел целый час, в течение которого всадники, везшие девушек, не перемолвились ни единым словом; весьма возможно, что они говорили друг с другом знаками или шепотом, так как лошади почти все время шли рядом. Но вот всадники остановились, вероятно, для того, чтобы заставить своих пленниц думать, что они прибыли к месту, где предполагалось остановиться на ночь. Ясно слышался плеск воды... "Сан-Саба", -- подумали сестры. Впрочем не все ли равно, какая река. На берегах Сан-Саба они подвергались такой же опасности, как и на любом другом берегу рек Техаса. Несмотря на шум воды, они услышали, что всадники о чем-то тихо шепчутся, но на каком языке, они не могли понять: индейцы говорили на родном языке. Бояться их нечего, потому что они в свою очередь также не поймут того, о чем будут говорить между собой сестры. Эта мысль осенила Елену, и она тихо позвала:

-- Джесси!

-- Я слышу тебя, Елена! -- ответила Джесси тем же тоном.

-- Я хочу сказать тебе всего несколько слов. Будь мужественна, успокойся. Все кажется так мрачно... Но какая-нибудь неожиданность должна спасти нас.

-- Почему ты так думаешь?

-- У меня есть предчувствие, что нас спасут из рук этих ужасных чудовищ. Может быть, я ошибаюсь, но кто-то шепчет мне это... верно, сам Бог. Молись Ему, Джесси, как и я молюсь.

-- Я тоже молюсь, сестра! О, что теперь с папой? Что с моим дорогим Луи? Я боюсь...

-- Не бойся! Я не думаю, чтобы дикари могли убить всех. Кто-нибудь да остался в живых... Будем надеяться, что среди них отец наш и Луи. Они пойдут искать нас... и спасут. Ты знаешь ведь, что у нас в колонии есть охотники, которые считаются прекрасными следопытами. Можешь быть уверена, что они найдут наши следы.

-- Ах, я уверена, что Луи спасет нас! Он отдаст все свое золото... предложит большое вознаграждение... все, что имеет, лишь бы спасти меня. Он... я знаю, что он...

Восторженная речь Джесси была прервана громким взрывом хохота всадников, которые вслед за этим двинули своих лошадей и стали переезжать реку вброд.


## XXVIII


Брод в нижнем течении Сан-Саба заслуживает некоторого описания местности.

В этом месте река на протяжении нескольких сотен ярдов течет спокойно и тихо среди берегов, поросших лесом до самой воды. По обе стороны леса тянутся на милю вглубь, прерываясь изредка лужайками, местами напоминающими роскошные цветники. Далее начинаются обширные луга, целое море волнующейся травы, не прерываемое ни деревьями, ни кустарником.

Со всех сторон к броду ведут широкие просеки, прорубленные прежними владельцами этой местности -- миссионерами и солдатами, состоявшими у них на службе. Эти просеки служили военным целям, соединяя миссию с городом Сан-Антонио-де-Бехас. Хотя уже несколько заросшие, они все же доступны для проезда в колесном экипаже.

С северной стороны к реке подходят две дороги, соединяющиеся при входе в лес. Одна из них -- большая дорога из Колорадо, другая -- тропинка, проложенная индейцами и ведущая прямо к террасам и начинающейся за ними плоской возвышенности.

В тот самый вечер, когда охотники возвращались с неудачной охоты, часом позже пятеро всадников проскакали к тому же броду, но немного выше по течению. Это были Кленси и его спутники. По тому, как устали их лошади, видно было, что они ехали очень быстро. К броду Сан-Саба они прибыли через несколько дней после того, как караван Армстронга проехал здесь, тогда как Сабину они пересекли через две недели после него. В дороге их ничто не задерживало, по следам колес прошедшего каравана ориентироваться было легко.

Кленси и Вудлей ехали несколько впереди, решая, переехать реку сейчас или оставить это до утра. Кленси настаивал, чтобы ехать дальше, а Вудлей, ссылаясь на усталость, говорил ему:

-- А какая разница, переедем мы ее ночью, или завтра по утреннему холодку? Вы же говорили, что не хотите показываться вблизи миссии, так не лучше ли тогда остановиться здесь? Подъедем ближе к реке и выберем себе место поудобнее для нашего лагеря. А завтра мы с Недом отправимся в колонию и выведаем, как там обстоят дела.

-- Вы, быть может и правы, -- ответил Кленси. -- Если вы думаете, что нам лучше остановиться здесь, я не буду перечить вам... Хотя, мне кажется, следует ехать дальше. Вы можете считать абсурдом слова мои, Сим, а между тем меня мучает... какое-то предчувствие.

-- Предчувствие чего?

-- По правде сказать, не знаю чего и почему... Но я не могу избавиться от мысли о том, что какая-то опасность висит над...

Он остановился, не произнеся имени Елены Армстронг, о которой думал в эту минуту.

-- Я догадываюсь, на кого вы намекаете, -- ответил Вудлей, -- и если это так, то предчувствие ваше, как вы его называете, ерунда и больше ничего. Поверьте слову Сима Вудлея, что все благополучно по ту сторону реки.

-- Надеюсь.

-- Можете не сомневаться. По всему видно, что вы плохо знаете плантатора. Я сражался под началом полковника во время войны с ирокезами и могу сказать, что спал он всегда одним только глазом, а другой оставался открытым. Люди полковника сильные и опытные; их трудно застать врасплох, и такие враги, как краснокожие и белые пираты, не решатся напасть на них. Вот когда они совершенно устроятся и, успокоившись, станут менее осторожными, тогда, пожалуй, враги рискнут атаковать их. Нечего поэтому бояться, что мы приедем слишком поздно. Завтра мы постараемся задолго до полудня отправиться в старую миссию и, увидите, найдем там всех здоровыми и невредимыми. Верьте слову Сима Вудлея!

Эти слова немного успокоили Кленси, но все же он по-прежнему не изменил своего намерения ехать дальше.

-- Сим, не лучше ли будет ехать? -- сказал он.

-- Что ж, поедем, если желаете. Вы предводитель и можете приказывать. Я думаю не о себе, а об этих несчастных, усталых животных.

И он указал на лошадей, а затем прибавил:

-- Не говоря уже о всех нас... Что касается меня, я готов ехать до самого Рио-Гранде, если вы будете настаивать на этом.

Несмотря на сказанное, в тоне звучала явная нота неудовольствия. Кленси заметил это, и в нем заговорила деликатность, присущая джентльмену, и, кроме того, прежняя уверенность в справедливости и опытности Вудлея.

-- Прекрасно, остановимся в таком случае. Что ж, разницы, пожалуй, никакой не будет. Отбросим в сторону мои предчувствия... они и раньше бывали у меня, но все обходилось. Надеюсь, что и теперь все будет хорошо. Проведем ночь по эту сторону реки.

-- Великолепно, -- ответил Вудлей. -- Итак, решено, останавливаемся... Почему не воспользоваться комфортом, какой только возможен в данных обстоятельствах? Местность возле Сан-Саба мне так же хорошо известна, как и в районе Миссисипи. Если память мне не изменила, то здесь есть местечко, очень удобное для нас. Следуйте за мной, я найду его.

Недалеко от этого места, где только что беседовали наши путники, находилась тропинка, шедшая параллельно направлению реки. Вудлей свернул на нее, а сзади последовали его спутники. Тропинка была так узка, что по ней можно было передвигаться только гуськом. Проехав ярдов пятьдесят, путники выехали на открытое пространство, представлявшее собою нечто вроде террасы, нависшей над рекой и окаймленной низкими деревьями и кустами.

-- На этой траве я спал лет шесть тому назад, и ничто здесь не тревожило моего сна, кроме комаров. Это самое страшное, что нас ожидает здесь. Будем надеяться, что мы спокойно проведем ночь, а комары нас не съедят. Кстати, о еде!.. Неплохо было бы нам и поужинать, а затем растянуться на земле и предать себя Морфею.

Перекусив на скорую руку и привязав лошадей к деревьям, путники вскоре погрузились в глубокий сон. Не спал один только Кленси. В общем, он мало спал со времени вступления на территорию Техаса, но сегодня он положительно не мог закрыть глаз и все время ворочался на своем травяном ложе. Уже не предчувствие, а глубокая уверенность в каком-то ужасном несчастии овладела всем его существом. Будь он ясновидящим, он, конечно, прозрел бы все, что свершилось в этот момент по ту сторону реки и, оседлав свою лошадь, разбудил бы своих спутников и предложил им следовать за собой. Но природа не наделила его вторым зрением, и он не мог видеть разыгравшейся трагедии; он только чуял что-то ужасное, мешавшее ему сомкнуть глаза, тогда как все крепко спали, и громкий храп их раздавался вокруг него. Однако Вудлей спал чутко. Постоянное ворочанье Кленси с боку на бок и невольно вырывавшиеся из его груди вздохи разбудили в конце концов охотника, и он спросил, в чем дело.

-- Да ни в чем, -- ответил Кленси, -- не могу спать, вот и все!

-- Не можете спать? А почему? Уж теперь вы должны были бы спать. Довольно, кажется, устали за целый день и можно уснуть.

-- Не могу, Сим!

-- Съели что-нибудь такое, что тяжело сказывается на желудке. Быть может, на вас плохо действует здешний воздух? Сыроват немного, это правда... от тумана на реке; говорят, однако, что местность на Сан-Саба самая здоровая во всем Техасе. Не выпьете ли глоточек виски?.. Прекрасно успокаивает нервы, лучше всяких лекарств. Выпейте глоточек, Кленси, увидите, как это подкрепит вас.

-- Не поможет это... я знаю. Не от нервов у меня бессонница, тут нечто совсем другое.

-- Совсем другое? Ну, так я знаю, что это такое. Все молодые люди страдают бессонницей... когда думают о своих возлюбленных. Отправляйтесь-ка лучше в объятия Морфея, тогда забудете всех девушек на свете. Последуйте моему совету... выпейте этого снадобья -- и вы заснете, как убитый.

Кленси последовал совету, завернулся в одеяло, стараясь уснуть; но это по-прежнему не удавалось ему. Он вздремнул всего только на минуту, но тотчас же проснулся и даже вскочил на ноги, а с ним вместе и его собака. Проснулся и Вудлей; видя, что снадобье его не подействовало, он предложил еще раз принять его.

-- Нет, -- отказался Кленси, -- не стоит. Самое сильное наркотическое средство не заставит меня уснуть сегодня. Боюсь я, Сим!

-- Чего вы боитесь?

-- Что будет слишком поздно.

-- Безрассудство и больше ничего, -- ответил Вудлей. -- Высшая степени безрассудства!.. Что это?..

Охотник приподнялся вдруг на своем ложе... Он услышал какой-то звук и в ту же минуту увидел, что собака навострила уши и глухо заворчала.

-- Это еще что такое? -- прошептал он, становясь на колени и внимательно всматриваясь в собаку, которая снова подняла уши и глухо заворчала.

-- Держите собаку, Кленси! Не давайте ей ворчать.

Кленси притянул к себе собаку и старался словами и жестами дать ей понять, чтобы она сидела смирно. Умное животное поняло, чего требует от него хозяин, и сразу смолкло, улегшись у его ног.

Вудлей тем временем прилег ухом к земле и стал прислушиваться. Да, действительно, опять тот же звук... точно хохот. Не сова ли или луговой волк? Следующие звуки были уже яснее... это был плеск воды под ногами идущих по ней лошадей. Вудлей недолго лежал на земле... он скоро убедился, что звуки эти идут со стороны брода; да и собака смотрела туда, тихо поводя носом и ушами. Вудлей встал и внимательно прислушался. Скоро из-за верхушки низких деревьев они увидели силуэты двух всадников, переезжавших реку. Но как-то странно они выглядели, не походили на обыкновенных всадников. Очертания лошадей вполне соответствовали их внешности, но на спинах сидели какие-то чудовища, а не люди; туловища их были неестественной ширины, и над каждым из них виднелось две головы. Был серебристый, прозрачный туман, как это бывает при мираже, и потому лошади, переходившие реку, показались нашим путникам мастодонтами, а всадники -- титанами. Они казались не земными существами, но принадлежащими какому-то другому таинственному миру, не известному еще на нашей планете.


## XXIX


Онемевшие от ужаса, Вудлей и Кленси стояли, глядя на двигавшихся по реке. Но удивление это продолжалось лишь до тех пор, пока всадники не выехали из-под тени деревьев с противоположной стороны; когда же они доехали до середины реки, и очертания их яснее выделились на поверхности воды, освещенной луной, путники увидели, что никакого феномена тут нет... Просто на каждой лошади сидело по два всадника.

-- Туземцы! -- шепотом сказал Вудлей. -- Два верхом на одной лошади. Видите перья на голове! А те, что сидят сзади, будто женщины... Прелюбопытно, право! Ведь у туземцев Техаса женщины ездят обыкновенно так же хорошо, как и мужчины. Удивительнее всего, что их только две пары... Может, сзади едут другие?.. Только этого не может быть... Я не вижу никого по ту сторону реки, А вы?

-- Нет. Их, вероятно, только двое. Они бы оглядывались назад, следуют ли за ними другие. Что нам делать с ними?

-- А что должен делать каждый белый человек, встретив здесь туземцев... пустить их на все четыре стороны и только.

-- В данном случае... я думаю, нельзя!

-- Почему?

-- Право, не знаю. Мне почему-то кажется, что нам следует поговорить с ними. Они были, вероятно, в колонии и могут что-нибудь сообщить нам. Вы знаете, Сим, я с нетерпением жду сведений оттуда.

-- Знаю, знаю. Уж если вам так хочется, пусть будет по-вашему. Мы можем остановить их и расспросить. Все преимущества на нашей стороне. Они должны будут ехать по большому следу... Если мы поедем туда же, то перережем им путь и захватим их, как в ловушку. Но прежде надо высмотреть место, где нам можно будет устроить засаду.

-- Идет!.. Ну, а эти как же? -- спросил Кленси, указывая на спящих спутников. -- Не лучше ли будет разбудить их! Хейвуда во всяком случае; он может понадобиться нам.

-- Не стоит, туземцев ведь только двое. Даже если они вздумают показать нам зубы, то и тогда хватит нас двоих. А впрочем, не худо прихватить и Неда. Разбудим его, а Харкнесс и мулат пусть себе спят. Да... его лучше взять с собой. Нед! Нед!

Последние слова были сказаны шепотом и на ухо молодому охотнику, который сразу вскочил на ноги. Протерев глаза, он взглянул по направлению реки и заметил двух всадников. Вудлей в нескольких словах рассказал ему, в чем дело, и тогда все трое стали совещаться между собой.

-- По-моему, -- сказал Вудлей, -- лучше всего позволить индейцам спокойно ехать дальше и дать присоединиться к своим... впрочем, если они одни, то, может, и лучше было бы поболтать с ними. Они, наверно, устроили какую-нибудь чертовщину. Не ездили ли они на разведку в новое поселение, чтобы высмотреть, как лучше устроить грабеж?

-- А как же лошади? -- спросил Хейвуд. -- Брать их с собой?

-- Не нужно, -- ответил Вудлей. -- Они только стеснят нас. Если краснокожие вздумают улизнуть, мы убьем их лошадей и тем самым задержим их. Что касается женщин, то они не в состоянии будут противиться нам. А быть может, окажется, что индейцы эти друзья белых. Если это так, то следует пожалеть бедных животных. Мы можем взять их в плен, не пролив ни единой капли крови.

-- Ни единой капли, -- подтвердил Кленси. -- Да, товарищи! Я приехал в Техас, чтобы пролить кровь, но не кровь невинных... не кровь индейцев. Когда я увижу перед собой того, кого я хочу убить... Довольно, вы знаете кого!

-- Думаю, что знаем, -- промолвил Вудлей. -- Мы оба понимаем ваши чувства, Чарли Кленси, и уважаем их. Но пора за дело. Пока мы стоим тут да болтаем, индейцы улизнут. Они уже у берега и... скорей, за мной!

Они уже собирались уходить, когда перед ними выросла фигура. Это был Юпитер. Мулат никогда не спал крепко; к этому приучила его жизнь, полная опасностей и лишений, и теперь, несмотря на то, что все говорили шепотом, он все же кое-что расслышал и понял, что предстоит какое-то дело, опасное для Кленси. Верный малый подошел к разговаривавшим и просил позволения идти и разделить с ними предстоящие опасности. Никто не возражал. Но тут возник вопрос, что делать с бывшим тюремщиком? Ему не доверяли и все время держали его, как пленника; как же было оставить его одного, да еще с лошадьми! Что же тогда? Вудлей подошел к Харкнессу, схватил его за шиворот и заставил встать, а затем без всяких объяснений сказал ему на ухо:

-- За нами, Джо Харкнесс! За нами -- и без вопросов. Джуп, мы поручаем его тебе.

И, сказав это, он толкнул его к мулату, который, вынув из кармана нож, похожий на стилет, поднял его к самым глазам бывшего тюремщика.

-- Масса Харкнесс, держитесь впереди меня, я пойду за вами. Если вам придет охота улизнуть, смотрите! Клинок этот не пролетит мимо вас, -- сказал Джуп.

Путники двинулись по узенькой тропинке гуськом в следующем порядке: Вудлей во главе, за ним Кленси, держа собаку на привязи, Хейвуд, Харкнесс и Юпитер в арьергарде.

Не нужно объяснять, что это были за всадники, переезжавшие реку, и кто были их пленницы. Знай это Кленси и Вудлей, они бы вместо того, чтобы ждать Хейвуда и рассуждать о том, брать или не брать Харкнесса, бросились бы, как безумные, к реке.

Пленницы знали теперь, что их везут с собой не индейцы; смех их служил тому доказательством, потому что только белые могли понять то, о чем они говорили между собой. Не желая больше слышать этого ужасного дьявольского смеха, они молчали. Джесси думала, что ее везет изменник Фернанд. Она с дрожью вспоминала о тех взглядах, которые он бросал на нее... И быть теперь в его власти, в его руках! О, Боже мой, какой ужас! Елена в свою очередь мучилась страшным подозрением относительно того, с кем она ехала. Она подозревала в нем человека хуже изменника, она была уверена, что это убийца. Если это так, то какая же судьба ждет ее? Что удивительного, если она, как в предсмертной агонии, взывала к милосердию Бога. Скоро сестры услышали, что шум и плеск воды прекратились и лошади ступают по мягкой почве. Выехав на берег, всадники приблизились друг к другу, и тот, который вез Елену, сказал другому:

-- Тебе лучше ехать впереди, Билль! Я плохо помню, где та тропинка, что ведет к большому дереву.

-- Да, лейтенант! Я найду, вероятно, место, где она разветвляется.

Джесси успокоилась; она услышала, что человека, который вез ее, звали Биллем, а не Фернандом. Что касается Елены... то этот голос! Несмотря на то, что он говорил тихо, он все же показался ей знакомым.

-- Извините, лейтенант, -- продолжал Билль, -- не стоит, мне кажется, ехать к большому дубу. Я знаю, капитан сказал, чтобы мы ждали его там. Почему нам не подождать здесь? Они теперь скоро догонят нас. Они не будут терять напрасно ни единой минуты... К тому же они поедут быстрее нашего в ожидании погони. Туда идет такая худая дорога между большими колючими терновниками... всю спину исколет нам и лицо исцарапает. По-моему, лучше ждать здесь, пока они не присоединятся к нам.

-- Нет, -- ответил другой повелительным тоном. -- Мы не должны оставаться здесь. Почем знать, что могло случиться с ними? Представь себе, что им пришлось сражаться, а затем бежать через верхний брод? В таком случае...

-- В таком случае, -- перебил его Билль, -- нам лучше всего не останавливаться, а ехать к главной нашей стоянке на реке.

-- Нет, вряд ли с ними случилось что-нибудь. Метис говорил, что у него все сработает, как часовой механизм. Они наверно поедут по этой дороге, а нам не следует ехать без них. Есть тут еще одна причина, о которой ты не подумал. Ни ты, ни я, мы не знаем хорошо дороги и можем сбиться с пути.

После небольшой паузы он продолжал:

-- Бослей! В прериях, как и везде, человек всегда должен быть верен своему слову и держать его, если может. Это самое мудрое в нашем положении. В противном случае нас ждут с тобою большие неприятности, и нам не следует отступать от намеченной программы -- ждать под большим дубом. К тому же у меня есть свои причины, чтобы побывать там... Ты не можешь понять этого, да и не нужно! Нечего терять драгоценного времени, ступай вперед и высматривай дорогу.

-- Слушаю, -- ответил Бослей. -- Ждать или ехать, мне все равно. По мне, так я предпочел бы первое... Мне, собственно говоря, очень надоела моя ноша, хоть эта девица и раскрасавица, я хотел бы избавиться от нее. Скорее бы приехал капитан, и забрал ее у меня... Я жду его, как майских цветов.

Сказав это, разбойник двинулся вперед и, отъехав несколько ярдов от брода, свернул влево и направился в чащу деревьев.


## XXX


В ту минуту, когда всадники сворачивали с главной дороги, к ней подходил Вудлей со своими спутниками. Не видя никого на дороге, они остановились и стали прислушиваться, но ничего не было слышно, кроме плеска и шума воды. Вудлей растерялся, думая, что индейцы успели уже проехать дальше. Будь они на лошадях, то могли бы догнать их, но пешком... Теперь возник другой вопрос: если они проедут мимо, как подстеречь их?

-- Не думаю, чтобы они проехали дальше, -- сказал, наконец, Вудлей, -- вряд ли они могли успеть... К тому же невозможно, чтобы они пустились дальше сразу после того, как переехали реку. Брод широкий и лошадям тяжело переходить его. Выйдя на берег, им надо дать передохнуть немного. Если даже допустить, что они проехали, то они не могли далеко отъехать отсюда. Пойдемте-ка лучше осмотрим дорогу. Они не могут миновать этой дороги... Мы или встретим их, возвращаясь обратно, или захватим их на берегу реки. Во всяком случае нам следует идти вверх по тропе. Если окажется, что они не проехали, мы повернем обратно к реке.

-- Зачем же нам идти всем? -- сказал Хейвуд. -- Оставайтесь здесь, а я пойду один и посмотрю, проехали они или нет.

-- А какой из этого толк? -- спросил Сим. -- Ну, ты пойдешь, увидишь, но один взять их в плен ты не сможешь. Эх, сколько времени теряем мы в болтовне! Они успеют выехать на открытое место, освещенное луной, и нам трудно будет тогда незаметно подкрасться к ним. Нет, Нед, предложение твое никуда не годится. Ваше мнение, Кленси?

-- Ваш план, по-моему, лучше. А нет ли здесь какой-нибудь другой дороги, которую они могли выбрать, переехав реку?

-- Мне неизвестно никакой, кроме той, по которой мы ехали сами.

-- Тогда и говорить нечего... идем все по большой дороге.

-- Прекрасно! -- воскликнул Вудлей. -- Нечего терять времени.

Охотник повернул направо и быстро зашагал вперед, а за ним все остальные. Пройдя двести-триста ярдов, они вышли на открытое пространство между деревьями. Здесь дорогу перерезал овраг, который в период сильных дождей превращался всегда в реку, но теперь почти высох и местами был покрыт жидкой грязью. Окинув его взглядом, путники увидели на нем множество разнообразных следов: глубокие, параллельные колеи, сделанные, очевидно, колесами эмигрантских фур и повозок, следы копыт полсотни лошадей и рогатого скота. Шедший после того дождь не уничтожил их полностью. Путников не удивили эти следы, их поразили другие, более свежие, оставленные совсем недавно. По следам было видно, что всадников проехало больше двадцати, и по направлению к реке. Некоторые лошади были подкованы, но большая часть из них была без подков. Между этими следами виднелись следы еще одной пары лошадей, но уже в противоположном направлении, то есть от реки. Кленси принял их было за следы всадников, которых они искали; он хотел уже двинуться дальше, а за ним Хейвуд, когда Вудлей остановил их.

-- Следы эти сделаны не сейчас... они сделаны больше часа тому назад... Вот что, товарищи! Мы сделали большой круг и ничего не узнали. Краснокожие наверняка остановились у реки и будут там ночевать... Для нас это не так уже плохо. В лагере мы их скорее захватим. Идемте прямо туда!

Все последовали его совету и зашагали обратно к реке.

Свернув на узкую тропинку, раскрашенные похитители, несмотря на то, что вынуждены были двигаться медленно вперед, все же добрались к месту своего назначения в тот самый момент, когда Кленси и его спутники вернулись обратно к броду.

Место, куда приехали всадники, представляло круглую площадь, в середине которой стоял громадный дуб. Ствол его имел сорок футов в обхвате, и громадные сучья тянулись во все стороны. Они были зеленые, но собственно листьев на них было очень мало; кое-где разбросаны были кучки их по ветвям, все остальное скрывалось под испанским мхом, который при свете луны казался белым, как лен. Во время ветра мох этот раскачивался из стороны в сторону, но при затишье гирлянды его казались потоками водопада, застывшими от мороза и превратившимися в исполинские ледяные сосульки. Мрачный лесной титан стоял отдельно от остальных деревьев, превосходя их своей верхушкой и как бы властвуя над ними. Луна находилась теперь в самом зените, и тень от дерева равномерно падала во все стороны, образуя большой, темный круг. Подъехав к дереву, всадники спешились, и лейтенант, отведя в сторону Билля, сказал ему:

-- Оставайся на этом месте, Бослей, и неси сюда свою пленницу. Мне нужно поговорить со своей до приезда остальных. Это частное дело... я перенесу ее по ту сторону дерева.

-- Понимаю, -- ответил Билль, повинуясь приказанию. Лейтенант, не видевший необходимости в дальнейших объяснениях, взял под уздцы свою лошадь и перевел ее по ту сторону дуба, объемистый ствол которого мешал Бослею видеть и слышать его. Оставшись один, Бослей осторожно снял свою пленницу с седла и бережно положил ее на траву. Ему было приказано почтительно обращаться с ней, и он не осмеливался отступать от данных ему инструкций. Не только не осмеливался, но и не желал. Старый, закоренелый грешник, он никогда не испытывал страсти к женщинам. Сидя на земле и покуривая свою трубку, он совсем не думал о пленнице, лежавшей у его ног. Мысли его были заняты деньгами Дюпре и тем, какая сумма придется на его долю, а взор и слух направлены к реке, откуда должны были показаться его товарищи. Глубоко досадовал он в душе, что обязанность, возложенная на него, воспрепятствовала ему самому захватить на месте свою долю добычи.

Совсем иначе вел себя его спутник по ту сторону дерева; он также снял с седла свою пленницу и положил ее на землю, связав ее по рукам и по ногам, и, привязав лошадь к дереву, молча направился к видневшейся вблизи тропинке, которая вела прямо к реке и была протоптана дикими зверями, ходившими здесь на водопой. Подойдя к реке и спустившись с берега, он снял с головы убор из перьев, вынул из принесенного им ранца кусок мыла и полотенце и умылся. Из краснокожего он превратился в белого человека. После этого он бросил мыло и полотенце в реку и поднялся на берег, где снова украсил голову убором из перьев.

-- Я хочу сделать ей сюрприз, какого она не получала еще со времени своего отъезда из Штатов, -- сказал он. -- Я уверен, что теперь она больше испугается меня, чем тогда в старом саду. Она не узнала меня тогда, ну, а теперь... узнает себе на мучение, а мне на торжество. Не сладостно ли чувство удовлетворенной мести?

И, кончив свой восторженный спич, он вернулся обратно к дубу. Подойдя к пленнице, он склонился над ней и смотрел на нее жадно, как смотрит пантера на свою добычу, которая бессильно лежит у ее ног, и которую она может уничтожить в любую минуту. Немного погодя, он наклонился еще ниже и прошипел ей, как змея:

-- Итак, Елена, наконец ты в моей власти! В полной зависимости от меня! Ты не уйдешь от меня, как не уйти мыши от кошки. О, как это мне приятно...

Сомнений больше не было! Человек, говоривший с ней, был тот, который отравил всю ее жизнь...


## XXXI


Елена Армстронг не отвечала ничего; негодование и отчаяние лишили ее способности говорить. Несколько минут молчал Дерк, как бы наслаждаясь произведенным им эффектом, и, наконец, сказал:

-- Знаешь ли ты, кто говорит с тобой? Или я должен сказать тебе это, Нелли? Прости эту фамильярность твоему старому другу. Да, повторяю, старому другу... Ты помнишь, что мы давно встречались с тобой и очень далеко отсюда. Если ты забыла, то я могу напомнить тебе об одном приключении, случившемся во время последнего нашего свидания. Не достаточно ли, впрочем, будет назвать место и время? Это было под магнолией в штате Миссисипи, в десять часов вечера, при свете луны, как и теперь. Ни месяца, ни дня не стоит упоминать; под магнолией я стоял на коленях у твоих ног, под этим деревом ты лежишь у моих.

Он замолчал, но не в ожидании ответа. Елена выносила нравственную пытку молча, и только движение одеяла показывало, как сильно вздымалась от волнения ее грудь, и как трепетало сердце. Это не тронуло того, кто стоял подле нее, а, напротив, доставляло ему величайшее наслаждение. Помолчав еще несколько минут, он продолжал:

-- Итак, прелестная Елена, ты видишь, что обстоятельства изменились, и, надеюсь, поэтому ты будешь вести себя сообразно этой перемене. Под деревом в Миссисипи ты отвергла меня; здесь, в Техасе, ты не будешь такой неугомонной, не правда ли?

Ответа не последовало.

-- Не желаешь отвечать, обойдусь и без ответа. Помнишь старое изречение: молчание есть знак согласия. Быть может, язык твой в конце концов развяжется, когда ты перестанешь грустить о том, кто умер, о твоем возлюбленном Чарльзе Кленси. Ты, вероятно, читала о его смерти и о том, кто его убил? Все истинная правда, и я могу прибавить, что этого никто не знает лучше меня, потому что собственно я и отправил в Царство Небесное этого джентльмена... я, Ричард Дерк.

Елена вздрогнула от ужаса.

Ричард Дерк заговорил:

-- Теперь ты знаешь, кто я?

Она по-прежнему лежала неподвижно и молчала, даже сердце ее как будто бы перестало биться.

-- Прекрасно, -- сказал он, -- ты не узнала меня? Не хочешь ли видеть мое лицо? Зрение -- самое острое из всех чувств и наиболее верное. Ты не долго будешь лишена его... Я вытащу тебя на свет.

Он перенес ее из-под дерева и положил на освещенное луной место, затем опустился на колени подле нее и выхватил из-за пояса нож. Видя его в таком положении, можно было подумать, что он хочет убить ее, но вместо этого он разрезал одеяло и, раздвинув в стороны, открыл ее лицо. Прекрасное, но бледное от волнения, оно было полно невыразимого горя и страдания. Но ужаса в нем не было... Елена не боялась ножа. Она желала, чтобы он поскорее кончил ее пытку.

-- Я так хотел видеть тебя, -- продолжал Дерк. -- Теперь, когда это удалось мне, я должен сказать, что ты прекрасна, как всегда, только бледнее. Все это пройдет, и розы снова зацветут на твоих щеках в благодатном климате Техаса... особенно в том месте, куда я намерен увезти тебя. Но ты ни разу не взглянула на меня... я исключительно для тебя вымыл лицо. Ну, взгляни же на меня! Я желаю, чтобы ты полюбовалась им, хотя оно, быть может, не так красиво, как лицо Чарли Кленси.

Она отвернулась и закрыла глаза.

-- О, не хочешь! И не надо. Наступит время, когда ты не будешь так надменна, и мне не придется умолять тебя. Ты должна знать, Нелли, что ты в полной моей власти... Я могу приказывать тебе, а ты должна исполнять то, что я пожелаю. Никакого зла я не намерен тебе делать, и ты сама будешь виновата, если вынудишь меня прибегнуть к крутым мерам. И неужели ты, зная это, не захочешь примириться со мною? Какая тебе польза горевать о Кленси? Он умер, и твое хныканье не возвратит его к жизни. Ты потеряла одного любовника, у тебя есть другой, который любит гораздо сильнее, чем он любил. Да, Елена Армстронг, я тебя люблю, клянусь Богом, люблю!

Он склонил голову и положил руку на сердце. Но она была все так же безмолвна. Завернутая в мексиканское одеяло, украшенное рисунками ацтеков в виде иероглифов, она походила на мумию одной из дочерей фараона, вынутую из саркофага, где она пролежала целые столетия. Выведенный из терпения ее молчанием, Ричард Дерк потерял, наконец, всякое самообладание и грубо крикнул:

-- Будь ты проклята, наконец! Развяжешь ты свой язык или нет? Я найду средство развязать его... когда мы станем мужем и женой; а станем мы скоро... исполнив установленный обряд. Прекрасный обряд, и практикуется всегда в прериях Техаса. Самое подходящее место для такой свадьбы, как наша. Брачные узы наши мы заключим по собственным правилам. Не нужны нам будут ни церковь, ни болтовня священников.

Он замолчал, чтобы насладиться муками жертвы, которая не могла бороться с ним. Но тут торжествующее, сатанинское выражение его лица сменилось вдруг выражением ужаса. Он услышал голоса, но не Бослея и его пленницы, а других людей. Отскочив от пленницы, он спрятался за ствол и выглянул из-за него... там в тени дерева он увидел каких-то людей, окруживших Бослея и его лошадь, и услышал, как они называли друг друга... Кровь застыла в его жилах... Как безумный он бросился к лошади, схватил ее за уздцы и бегом направился к тому месту, где лежала пленница. Бросив ее на седло, он вскочил в него... но она крикнула изо всей силы: "Помогите! Спасите!"

Кленси и его товарищи не отказались от намерения преследовать индейцев, а их внезапное исчезновение еще больше возбудило их рвение.

Они скоро наткнулись на Бослея, спокойно покуривавшего свою трубочку. Возле реки всадников не оказалось.

-- Быть может, они обратно перешли через реку, -- предположил Хейвуд.

-- Нет, это невозможно, прошло слишком мало времени, -- возразил Сим.

-- Не поехали ли они, пока мы их искали, по той тропинке, по которой мы выехали на дорогу?

-- Это не исключено! -- воскликнул Вудлей. -- Как эта мысль не пришла мне на ум раньше... В таком случае нам надо поскорее вернуться к нашей стоянке, у нас там остались и лошади и вещи!

-- Нет, -- вмешался Кленси, сохранивший полное самообладание, несмотря на свои мрачные предчувствия, -- я не думаю, чтобы они поехали этим путем. Нет ли где-нибудь высохшего русла от ручья, впадающего в реку? Они могли воспользоваться им.

-- Я не знаю такого русла, да если бы оно и существовало, то это только тропинка для диких зверей. Впрочем, поищем.

-- Прежде убедимся, действительно ли они вышли здесь на берег, -- предложил Кленси и, сказав это, спустился к воде. Здесь ясно были видны свежие следы от копыт. Эти следы легко было проследить на песчаном берегу, но не так легко на дороге. Однако и здесь они были заметны и вели к лесу. Но под деревьями стоял густой мрак, и тут-то Вудлею, известному между охотниками своим умением находить следы, пришлось применить все свое искусство. Он стал на колени, шаря по траве, и скоро нашел следы. Но у Чарльза тем временем составился в голове другой план.

-- Вы, Вудлей, без сомнения первый во всем Техасе по умению находить след, -- обратился молодой человек к старому другу, -- но у нас есть некто, с кем трудно соперничать.

-- Кто это? -- с изумлением спросил Сим, вставая.

-- Вот кто, -- с улыбкой ответил Чарльз, указывая на собаку, которую он держал на ремне близко к себе.

-- Вы правы, я и забыл о ней. Она это живо сделает. Велите ей искать.

Чарльз отпустил несколько ремень и велел собаке искать. Умное животное тотчас сообразило, чего от него требуют, уткнулось носом в землю и повело по следу. Не будь собака на привязи, она скоро бы убежала вперед. Сначала она вела по дороге к броду, а затем вдруг повернула влево, бросилась в чащу. Охотники увидели перед собой вход на лесную тропинку, темную, похожую на вход в погреб. Здесь помощь собаки уже больше не нужна была. Все вслед за Чарльзом двинулись по узкой, темной дорожке между колючими кустами, раздумывая про себя, что могло заставить индейцев избрать этот путь. Скоро вопрос разрешился: тропинка обрывалась у поляны, ярко залитой лунным светом.

Кленси и Вудлей, и за ними и остальные, остановились на опушке, в тени, и сначала увидели только большой дуб и светящихся мух, летавших в его тени, но когда глаза их освоились с темнотой, они различили силуэты людей возле дерева, кроме того, в глаза бросилась светящаяся неподвижная точка, больше и краснее, чем крылатые насекомые. Вряд ли они догадались бы, что это огонек трубки, если бы не слабый запах горящей "травы".

Вдохнув воздух, Сим заметил:

-- Кто-то курит. Странно, но я вижу только одного индейца и одну лошадь, и удивительно, что нет костра. А может быть, они заехали сюда только для того, чтобы выспаться, и один стоит на страже. Ну, что нам теперь делать, Чарли? Я знаю, вы предложите захватить их, а я бы посоветовал поступить иначе. Ведь вы не желаете проливать кровь?

-- Ни в коем случае! Это могут быть совершенно безобидные люди...

-- Конечно, но могут оказаться и не безобидными, и на этот случай надо принять меры. Я предлагаю окружить их.

-- Во всяком случае им не убежать от нас. Если они вскочат на лошадей, нам нетрудно подстрелить последних.

К тому же на каждой лошади по два седока, стало быть...

-- Тс-с! -- перебил его Вудлей.

-- Что такое? Вы слышите что-нибудь?

-- А вы не слышите?

Чарльз стал прислушиваться, но вначале не слышал ничего, кроме стрекотания кузнечиков да крика сов и козодоев, но скоро среди этих звуков он различил голос человека. Человек говорил не громко, но тоном, в котором слышалось торжество и хвастливость, а доносившиеся время от времени восклицания изобличали не краснокожего, а белого.

Все это очень удивило Кленси, но не успел он сделать свои заключения, как услышал нечто такое, что заставило его позабыть о всякой осторожности. Сделав товарищам знак следовать за собой, он решительно шагнул вперед.

Все повиновались и через секунду окружили человека, за которым наблюдали перед тем. Мужчина, по-видимому индеец, застигнутый врасплох, вынул трубку изо рта. Сильным ударом Вудлей выбил ее из руки, и с помощью Хейвуда заломал ему руки и подтолкнул к свету. Когда луна осветила лицо индейца, оба увидели, что оно им знакомо.

Быть может, они не узнали бы его под слоем извести и краски, но индеец сам выдал себя, машинально произнеся имя Симеона Вудлея.

-- Билль Бослей! -- в изумлении воскликнул Сим. -- Изображающий индейца! Зачем? Опять по своей привычке затеял какое-нибудь злое дело? Говори правду, без уверток, иначе я размозжу тебе башку.

-- Сим Вудлей! Нед Хейвуд! Джо Харкнесс! -- повторял Бослей, смотря то на одного, то на другого. -- Боже, что все это значит?

-- Скажем, когда услышим твой ответ, ну, живей!

-- Не могу, ты меня задушишь, Хейвуд. Сними, ради Бога, руку с горла. Ведь ты же не собираешься меня убивать, Сим?

-- Ну, это смотря по обстоятельствам.

-- Я не виноват, клянусь. Ты знаешь, Харкнесс, что я не раз спорил с ними, когда они затевали что-нибудь недоброе. Теперь я только исполнил приказ начальника. Он поручал мне и лейтенанту...

-- Как зовут лейтенанта? -- спросил Кленси.

-- Мы зовем его Филь Квантрель, только мне думается...

-- Где он? -- нетерпеливо перебил Чарльз.

-- По ту сторону дерева с барышней...

В эту минуту раздался крик: "Помогите!"

Крик этот достиг до слуха Кленси, и он, как безумный, бросился в ту сторону, откуда услышал его. Обогнув ствол дерева, он увидел лошадь и на ней человека, старавшегося удержать женщину, которая старалась вырваться от него и звала на помощь. Кленси едва не опоздал, и только счастливая случайность спасла девушку. Лошадь, испуганная борьбой, происходившей на ее спине, отказывалась повиноваться и пятилась назад под дерево. Кленси поднял ружье и готовился уже пристрелить ее, когда мысль о том, что он подвергает опасности женщину, заставила его опустить ружье и отбросить его в сторону. Он подскочил к лошади и схватил ее за уздечку как раз вовремя: женщина сумела вырваться из рук всадника и едва не свалилась на землю. Лошадь понеслась к лесной чаще. Вудлей и Хейвуд подняли ружья и прицелились в уезжавшего всадника, но Кленси бросился к ним и крикнул:

-- Не стреляйте, Сим! Опустите ружья, Хейвуд! Жизнь его принадлежит мне.

Охотники повиновались, и Ричарду Дерку удалось еще раз избежать наказания.


## XXXII


Невозможно описать чувства Елены Армстронг, узнавшей своего спасителя. Чарльз Кленси! Что это... сон? Неужели это он так нежно держал ее на своих руках? При свете луны, которая засияла еще ярче, она сразу узнала мужественные и благородные черты того, кого она считала мертвым, и глаза, горевшие недавно гневом, а теперь блестевшие мягким светом любви... Да, это ее возлюбленный, так долго оплакиваемый ею, живой...

Елене незачем было спрашивать его, остался ли он верен ей, -- сомнений у нее никаких не было. Ни он, ни она не говорили ни слова: счастье их было слишком велико, чтобы говорить. Ни робости, ни замешательства не было ни с той, ни с другой стороны; это были не влюбленные, пришедшие на последнее свидание, а люди, давшие навсегда друг другу слово. Чарльз знал теперь, что предложение его принято, доказательством чего служили письмо и фотография, лежавшие в его кармане. Он вынул их и показал девушке.

-- Елена, это было прислано мне? -- спросил он.

-- Нет, -- ответила она, улыбаясь, -- мне.

-- О, какое сходство! А подпись эта внизу?

-- Спрячь это в карман, Чарли, и расскажи мне все. Не сплю ли я? Или все это, действительно, наяву?

Вместо ответа Кленси крепко обнял ее и несколько раз поцеловал. Более убедительного ответа нельзя было придумать.

К ним присоединилась Джесси, и после первых расспросов и объяснений Кленси приступил к рассказу, но не успел он закончить, как послышался запыхавшийся голос Сима Вудлея.

-- Все это вы успеете рассказать в другое время, Чарли! Нельзя терять ни минуты. -- И, отведя в сторону Кленси, он продолжал: -- Я сейчас исповедал эту острожную птицу, Бослея, и из того, что он мне рассказал, я сделал заключение, что нам поскорее нужно удалиться отсюда. Не надо, я думаю, объяснять вам, почему, вы сами знаете, кто должен сейчас прибыть сюда.

-- Борласс!

-- Он самый. Бослей признался мне во всем. Шайка, человек в двадцать, отправилась грабить миссию... на манер ночных воров. Сообщник Борласса жил все время там... он был слугой креола Дюпре, который недавно нанял его. Ну-с, прекрасно! Они схватили девушек, когда шли грабить... случайно встретили их в саду. Бослей и тот другой привезли их сюда и поджидали здесь всю остальную компанию с награбленным добром. Они могут быть здесь в любую минуту. Четверо против двадцати... считать Харкнесса нельзя. Опять они захватят этих бедняжек, да и нас прикончат.

-- Вы правы, Сим! Не следует попадаться в руки негодяям... Но как избежать встречи с ними?

-- Может, нам уйти в лес и переждать там, пока они проедут мимо?

-- Нет! Лучше всего ехать прямо к миссии и немедленно.

-- Но мы можем попасться им на дороге.

-- Да, если мы отправимся по большой дороге, то непременно встретимся с ними. Не такие мы дураки. Есть одна дорога.

-- Какая дорога?

-- Дорога, по которой мы пришли сюда; она идет вверх по течению реки и ведет к верхнему броду, который находится на несколько миль выше миссии. Мы можем ехать там, не опасаясь встречи с этими красавцами. Я послал Джупа и Харкнесса за лошадьми. Неда поставил стеречь Бослея.

-- Все сделано правильно... лучше нельзя было и придумать. Отправляйтесь с ними, поручаю вам доставить их в руки отца... если только он жив.

Вудлей был поражен, услышав это, и хотел просить объяснить, в чем дело, но Кленси прервал его, указав на старшую сестру:

-- Я должен поговорить с ней перед отъездом.

-- Перед отъездом! -- прервал его Сим с возрастающим удивлением. -- Разве вы не едете с нами?

-- Нет, не еду.

-- Но почему, Чарли?

-- Нечто удерживает меня здесь.

-- Нечто?

-- Вы должны знать, не спрашивая меня.

-- Съешь меня собака, если я знаю!

-- Ричард Дерк.

-- Но он уехал... Неужели вы думаете преследовать его?

-- Да... до самой смерти его или моей.

-- Не поедете же вы один за ним? Вы возьмете кого-нибудь из нас.

-- Нет!

-- Ни меня, ни Неда?

-- Никого... вы нужны им. -- И Кленси кивнул в сторону сестер. -- У вас довольно будет хлопот с Бослеем и Харкнессом. Я возьму с собой только Джупа.

Вудлей протестовал, указывая на опасность задуманного его товарищем предприятия. Но Кленси твердым голосом ответил:

-- Вы должны делать то, что я вам говорю, Сим! Отправляйтесь в миссию и возьмите их с собой. Что касается меня, то на это есть причины, почему я желаю остаться один.

-- Что же это за причины? Скажите мне, и я выражу свое мнение.

-- Я должен убить Ричарда Дерка. Вы знаете, я дал клятву, и ничто не должно стать между мной и этой клятвой. Нет, Сим! И та, что стоит там, не может остановить меня, несмотря на сердечную муку при разлуке с ней.

-- Бог мой! Какой грустный отъезд! Бедная девушка! Сердце ее и так уже едва не разбилось... нет в ее лице той краски, что была прежде, она сошла с него. И что будет с ней, если вы уедете?

-- Ничем помочь не могу, Сим! Я слышу, мать зовет меня! Вы должны ехать! Я желаю этого... и настаиваю на этом!

И, сказав это, Кленси подошел к Елене.

-- Дорогая моя! -- сказал он. -- Все уже устроено для вашего отъезда в миссию. Вудлей и Хейвуд проводят вас; ты и твоя сестра, вы будете в полной безопасности под их защитой. Каждый из них готов отдать жизнь свою за вас. Будь спокойна за отца; Бослей говорит, что эти негодяи имели в виду один только грабеж, и если никто не сопротивлялся, то все остались живы. Будь же мужественна, и да хранит тебя Бог!

-- А ты? -- спросила она с удивлением. -- Ты разве не едешь с нами?

Он колебался и не отвечал сразу из боязни огорчить ее, но затем он пересилил себя и ответил:

-- Елена! Надеюсь, ты не будешь очень огорчена и не станешь порицать меня за то, что я намерен сделать.

-- Что же ты намерен сделать?

-- Уехать.

-- Уехать! -- воскликнула она, растерянно глядя на него.

-- Только на некоторое время, милая! На самое короткое время.

-- Но как надолго? Чарльз, ты шутишь, вероятно?

-- Нисколько... никогда в своей жизни не говорил я еще так серьезно. Увы! Это неизбежно.

-- Неизбежно? Не понимаю... что все это значит?

-- Елена! -- голос его зазвучал торжественно и даже до некоторой степени сурово. -- Дороже тебя никого в мире для меня нет... мне не нужно было бы говорить тебе об этом, ты и сама знаешь. Без тебя жизнь не имеет для меня никакой цены... Лишнее, я думаю, повторять, что я люблю тебя всем сердцем и душой. Любить больше, чем я люблю, невозможно! Я знаю, как ты была верна мне и сколько ты выстрадала. Но есть еще другая женщина... Она далеко отсюда и требует своей доли привязанности от меня...

Елена движением руки остановила его; глаза ее горели, грудь высоко вздымалась. Кленси заметил ее волнение, но тем не менее продолжал:

-- Если моя любовь к тебе достигла высшей степени, то в той же мере увеличилась она и к ней. Этот человек и мысль о том, что я еще раз позволил ему улизнуть, мучают меня... Я слышу крик из-под земли, призывающий меня к мести за мою убитую мать.

Слова эти успокоили Елену; ей стало стыдно своего подозрения, и она сказала, стараясь говорить спокойным тоном:

-- Мы слышали о смерти твоей матери.

-- О ее гибели, -- ответил Кленси. -- Да! Бедную мать мою убил человек, которому снова удалось бежать. Недалеко уйдет он от меня. Я на ее могиле поклялся отомстить за нее. Я нашел его здесь, найду снова... Я не успокоюсь до тех пор, пока не буду стоять над ним так, как он стоял когда-то надо мной, думая... Нет, не хочу говорить об этом, довольно того, что я сказал, а теперь я должен проститься с тобой... Должен!..

-- Ты чтишь память своей матери больше, чем любишь меня.

Елена не подумала, что не имела права говорить этого. Она, правда, сейчас же спохватилась, но было уже поздно; слова ее произвели на него мучительное впечатление.

-- Ты оскорбила меня, Елена, и словами, и мыслями. Тебе не следовало этого делать... Ты -- это ты, а мать -- это мать. Я поклялся отомстить за ее смерть. Разве я не обязан сдержать свою клятву? Говори... Я спрашиваю тебя!

В ответ на это Елена крепко сжала его руку. Ее самолюбие показалось ей ничтожным перед священной сыновней любовью...

-- Иди! -- сказала она. -- Исполняй клятву, данную тобой. Быть может, ты прав. Бог да защитит тебя... Возвращайся ко мне и будь мне так же верен, как ты верен своей матери. Знай, что я умру, если ты не вернешься.

-- Если я не вернусь, значит, я умер. Только смерть может помешать мне вернуться. А теперь, прощай и прости!

Прости! Так скоро... о, как больно! Несмотря на присущую ей силу воли, она не могла спокойно слушать эти слова и, бросившись на грудь Кленси, громко зарыдала.

-- Полно, Елена! -- сказал он, целуя ее. -- Будь мужественна и не бойся за меня. Я знаю этого человека, и мне не так много хлопот предстоит с ним. Только из-за собственной беспечности я дважды позволил ему восторжествовать над собою... Этого не будет больше, и час, когда мы встретимся с ним, будет последним часом его жизни. Что-то говорит мне об этом... быть может, дух моей матери. Соберись же с силами, милая! Поезжай с Симом, он передаст тебя в руки отца. Молись, чтобы ничего не случилось со мной, и если желаешь, молись о спасении души Дика Дерка. Надеюсь, он скоро предстанет перед Богом!

Этими словами он закончил свою речь и поспешно простился с Еленой, потому что увидел Вудлея, шедшего к нему и кричавшего ему еще издали:

-- Скорее, Чарли! Пора ехать... Промедление нам дорого будет стоить!

Юпитер и Харкнесс привели оседланных лошадей, готовых к отъезду. Хейвуд посадил на свою лошадь Джесси, Елене предложили лошадь, принадлежавшую Бослею, который разместился рядом с Харкнессом, а Вудлей занял место в арьергарде. Проезжая мимо Кленси, он протянул ему руку и сказал:

-- Дайте мне пожать вашу лапу, Чарли! Да хранит вас Всемогущий и да спасет Он вас от когтей этого черта. Не бойтесь за нас. И сам сатана со всем своим адским воинством не поборет нас. Сим Вудлей будет охранять прелестных девушек, пока смерть не сразит его.

И, пришпорив лошадь, Вудлей отправился к своим спутникам. Под тенью дуба остались только Кленси, мулат, лошадь, собака и мул.

Кленси с грустью смотрел вслед уезжающим.

-- Быть может, я никогда больше не увижу ее! -- вздохнул он.

Когда скрылись, наконец, из виду мелькавшие среди деревьев белые платья, он сказал:

-- Садись на мула, Джуп! Нам еще предстоит одно путешествие... недолгое, будем надеяться. В конце его ты встретишь своего старого господина и увидишь, как он получит заслуженный смертельный выстрел.


## XXXIII


Тишина, царившая на берегах Сан-Саба, продолжалась недолго; вскоре её нарушили грубые голоса и взрывы хохота целой шайки всадников, ехавших с миссии. Это были все те же "индейцы" с перьями на голове и раскрашенными лицами. Перед каждым из них на луке седла и позади на крупе лошади были привязаны ящики с серебром. Переехав реку, шайка остановилась по знаку, данному ей предводителем Борлассом, который обратился с речью:

-- Товарищи, вам нет надобности ехать туда, где нас ждут Квантрель и Бослей. Я отправлюсь туда с Чисгольмом, а вы подождите здесь нашего возвращения. Не спешиваться! Мы вернемся через несколько минут. Из миссии не скоро погонятся за нами, особенно когда увидят следы, оставленные нами. Они будут осторожны, и что бы ни говорил наш друг, -- и Борласс кивнул головой в сторону Фернанда, -- все же колонисты не могут выставить более сорока человек. Думая, что это целое племя команчей, они вряд ли решатся следовать за нами. К тому же им не так-то легко будет найти обратные следы по ущелью... не раньше завтрашнего утра, я думаю. В это время мы будем уже далеко, а по ту сторону плоскогорья мы в полной безопасности. Они никогда больше не увидят индейцев. Едем, Чисгольм! Ребята, ведите себя серьезно до нашего возвращения... Ни один гвоздик, ни один ремень не должны быть тронуты на ящиках. Если пропадет хотя бы один доллар, то, клянусь Предвечным!.. Вы знаете, как поступает Джим Борласс с изменниками.

Борласс отделился от шайки вместе с человеком, которого он выбрал себе в провожатые, и направился по хорошо знакомой ему тропинке. Ни колючие ветви терновника, ни сучья деревьев не могли удержать его от быстрой езды; ему были знакомы малейшие изгибы тропинки, малейшие препятствия на ней. К дубу они добрались очень скоро, но каково было их разочарование! Ни единого живого существа не нашли они под его тенью. Удивление, овладевшее им, перешло скоро в страшный гнев.

Борласс знал, что Ричард Дерк сделался членом его шайки лишь только в силу известных обстоятельств, знал также о любви его к Елене Армстронг, главной причине, заставившей его присоединиться к ним. Теперь, когда он получил ее, да еще в придачу ее сестру, почему же ему не порвать своих сношений с ними? О Бослее не могло и речи... Квантрель наверняка убил его. Убежденный в измене своего лейтенанта, он, как тигр, лишенный добычи, носился с бешенством вокруг дерева. Бесновался он не из-за Дерка или Елены Армстронг, а из-за Джесси. Он надеялся иметь ее в своих руках и жениться на ней так же, как Дерк на Елене. К счастью, небо покрылось облаками, и луна скрылась за ними, а потому он не мог видеть, что трава вокруг дерева истоптана полудюжиной лошадей.

Ни Борлассу, ни его провожатому не пришло в голову, что здесь мог быть еще кто-нибудь, кроме Квантреля, Бослея и пленниц. Они их громко звали по именам, но не получали ответа. Где им было знать, какие события только что разыгрались в этом уединенном месте? Они по-прежнему подозревали в измене Квантреля. При мысли об этом бешенство Борласса дошло до крайности. Он ругался, кричал и изрыгал проклятия. Желая успокоить его, Чисгольм сказал:

-- А может быть, капитан, они теперь уже в доме? Я думаю, мы найдем их там всех четверых, когда приедем.

-- Ты думаешь?

-- Я уверен в этом. Как же иначе могли они поступить? Квантрель не посмеет вернуться в Штаты, да не посмеет пристать и к колониям Техаса. А двоим нелегко прожить в безлюдных прериях.

-- Ты верно говоришь... Не будем же терять времени. Недолго осталось и до утра, а на рассвете колонисты наверное пустятся по нашим следам. Надо спешить на плоскогорье.

Борласс повернул лошадь к узкой тропинке; скоро он присоединился к своей шайке и отдал приказание немедленно двигаться вперед.

Волнение в миссии тем временем усиливалось. Всюду слышались стенания и громкие голоса, взывающие к возмездию. Прошло какое-то время прежде, чем колонисты поняли, какая участь их постигла, и убедились в том, что все кончилось. Джентльмены, обедавшие у Армстронга, поспешили домой. К счастью, их семьи и слуги спали крепким сном. Но это не успокоило их. Хотя их дома не были сожжены, дети и жены были живы, вовсе не следовало, что опасность миновала. Если индейцы не сделали этого, то только потому, что силы их были недостаточно велики. Все были уверены, что неминуемая катастрофа должна разразиться над всеми колонистами, и под гнетом этой мысли подняли всех на ноги. Женщины и дети подняли плач и крик, но мужчины отнеслись ко всему спокойно. Многие из них привыкли к таким "сюрпризам" и поспешили взять в руки оружие. Вскоре все были вооружены ружьями, пистолетами и ножами. Выслушав рассказ о том, что случилось в миссии, они собрали совет, чтобы решить, какие надо принять меры.

Полковник Армстронг ходил растерянный и искал везде своих дочерей, Дюпре, Гоукинс и Текер помогали ему. Но девушек нигде не было, и несчастный отец пришел к тому заключению, что он их больше никогда не увидит. Как страдал он при мысли о том, что его дочери попали в плен к дикарям, что они будут рабынями, хуже чем рабынями! И даже смерть их казалась ему более желательной, чем такая участь. Молодой креол не отходил от него; никогда еще не были так горьки его мысли, и эта горечь увеличивалась от сознания того, что он сам виноват в своей утрате. Он припоминал высказывания Джесси относительно фамильярности Фернанда и его не то чтобы наглого, но надменного обращения с ней. Да, доверенный слуга предал его, змея, которую он пригрел, ужалила его, и жало ее было так ядовито, что на всю жизнь оставило следы в сердце.

Но вот полковник Армстронг пришел несколько в себя и решил, что не время давать волю своему горю, а надо действовать немедленно и безотлагательно. Отчаяние его и Дюпре сменилось гневом и жаждой возмездия. Дело теперь выяснилось до некоторой степени. Никто из белых, живущих в ранчерии, не был тронут. Дикари увезли с собой серебро Дюпре. Главным поводом нападения был, следовательно, грабеж, а не убийство, хотя было совершено и то, и другое. Кончив успешно задуманное ими дело, дикари уехали и не возобновят, конечно, попытки нападения. Поэтому решили, что соберутся самые опытные и отправятся по следам дикарей. Полковник Армстронг поддержал такой план. Несмотря на тревогу и нетерпение, он, как старый солдат, понимал, что необдуманная поспешность может испортить все дело. С группой разведчиков отправились Гоукинс и Дюпре. Армстронг остался дома для того, чтобы собрать и подготовить к преследованию оставшихся в колонии мужчин.


## XXXIV


Среди густой, почти непроходимой чащи девственного леса, куда редко заглядывали пешеходы, ехал ночью какой-то всадник. Он ехал довольно быстро; временами он оглядывался назад и прислушивался. Все показывало, что он чего-то боится. Луна, выглядывавшая среди листвы, освещала лицо его, полное невыразимого ужаса; казалось, он боялся, что его кто-то преследует. Проехав несколько минут, он остановился и стал прислушиваться; в ушах его раздался знакомый ему плеск воды. Это, по-видимому, произвело на него крайне неприятное впечатление.

-- Да неужели мне никогда не удастся уйти от нее? Вот уже целый час верчусь я вокруг да около... не отъехав даже и четверти мили от нее, а лес все такой же густой. Надо полагать, я сбился с дороги на последнем повороте. Попытаюсь-ка еще раз.

Он повернул лошадь по направлению, противоположному тому, откуда слышался плеск воды. То же самое он делал уже несколько раз и всегда возвращался обратно к реке, а между тем ему хотелось уехать подальше от нее. Наконец ему это удалось. Проехав не более полумили, он увидел над собой ясное небо, и через несколько минут выехал на опушку леса. Перед ним открылась равнина, покрытая высокой травой, которая серебрилась при свете луны, а верхушки ее слегка покачивались под дуновением ночного ветерка. Но всаднику не до того было, чтобы любоваться красотами природы; он не обратил внимания ни на траву, ни на мерцающих над ней светляков; он всматривался вдаль, где виднелись какие-то черные массы, которые он принял было сначала за лес, но затем понял, что это скалы, а не деревья. Он, по-видимому, узнал это место и намеревался держаться в этом направлении.

-- Должно быть, направо, -- сказал он. -- Я все время ехал вверх по реке. Везет, нечего сказать! Ага, вижу теперь проход. Острый утес... да, это там.

Он направил свою лошадь к намеченному им месту, но не зигзагами, как он ехал по лесу, а прямо. Ужас, мучивший его в лесу, не уменьшился и на открытом месте. Несмотря на то, что он ехал быстро, он время от времени по-прежнему привставал в седле и осматривался назад. Доехав до скал, он спрятался в их тени. Он, видимо, не мог точно определить, какое взять направление, и внимательно осматривал фасад скал, пока не увидел, наконец, очертания пролома в форме треугольника, обращенного верхушкою вниз. Это был вход в ущелье, которое он искал. Минут через двадцать он был на самой его верхушке, на окраине плоскогорья. Окинув взглядом открывшееся перед ним внизу пространство земли, он увидел темные очертания леса, который окаймлял оба берега реки, а между ними искрящуюся поверхность воды, освещенную серебристым светом луны.

-- Дальше ехать не следует, -- сказал он, вздохнув несколько свободнее. -- Дорога здесь мне неизвестна. Надо подождать Борласса и его команду. Они теперь скоро приедут... если только не завязалась драка. Бог мой, подумать только, что Сим Вудлей очутился здесь! Он преследует меня из-за убийства Чарльза Кленси. Да еще Хейвуд и Харкнесс. Каким образом? Встретили они, что ли, моего тюремщика на дороге и взяли его, чтобы уличить меня? Что все это значит, черт возьми! Точно сама судьба преследует меня. А этот молодец, что схватил под уздцы мою лошадь... вылитый Кленси! Готов был бы поклясться, что это был он, не будь я уверен, что свалил его. Если когда-либо ружейная пуля отправляла человека на верный покой, то моя наверняка отправила его. И дышать перестал прежде, чем я ушел от него. Да, Сим Вудлей... будь он проклят! Он точно существует для того, чтобы преследовать меня. Иметь Елену в своей власти и так постыдно отдать ее! Другого такого случая мне никогда больше не представится. Она преблагополучно вернется в колонию и будет смеяться надо мной. И какой же я дурак, что выпустил ее из рук живою! Надо было прикончить ее ножом. Как это я не сделал этого? Ах!

Лицо его омрачилось, и глаза подернулись грустью, как у сатаны, изгнанного из рая.

-- Не стоит теперь печалиться об этом. Сожаления не возвратят мне ее. Надо искать другого случая. Жизнью своей готов пожертвовать, чтобы добиться своего!

Он помолчал несколько минут и затем снова заговорил:

-- Вряд ли они найдут дорогу сюда. Они, по-видимому, идут пешком... я не видел лошадей. Они не знают, по какой дороге я ехал через лес, и не найдут следов моих до завтрашнего дня. До тех пор и Борласс будет здесь... он может даже встретить их. Они наверное поехали к миссии и должны будут перебраться на дорогу по ту сторону реки. Превосходный случай, чтобы встретиться... если только дурак Бослей не проболтался. Не убили ли они его? Надеюсь, что да.

Рассуждая таким образом, он все осматривался кругом, в поисках подходящего места, чтобы отдохнуть. Несколько часов подряд провел он в седле и чувствовал себя уставшим. Он хотел уже спешиться, когда вспомнил, что Борласс в разговоре с ним о Симе Вудлее упомянул о том, что охотник бывал когда-то в Техасе и именно в местности Сан-Саба. При этом он вспомнил также, что Сим Вудлей пользовался репутацией хорошего следопыта. Со страхом осмотрелся он еще раз кругом и увидел, наконец, пригорок, покрытый деревьями, тот самый, где Гоукинс и Текер отдыхали под вечер.

-- Прекрасное место, -- сказал Дерк, -- безопасное вполне. Никто тебя видеть не будет, а самому все видно. Отсюда открывается вид на ущелье, и при свете луны можно будет прекрасно видеть, кто взбирается наверх -- друг или недруг.

Он поднялся на пригорок и, отыскав открытую полянку между деревьями, привязал там лошадь, и взял фляжку, висевшую у седла и вмещавшую полтора штофа жидкости. Фляжка эта была наполнена виски. Четвертую часть он уже выпил, когда ехал лесом, чтобы поддержать в себе мужество, а теперь ему захотелось выпить, чтобы заглушить горе. Выпив несколько глотков, он пошел к окраине рощи, к тому месту, откуда он въехал в нее. Здесь остановился и стал поджидать сообщников, не спуская глаз с ущелья. Дерк знал, что они не могли проехать мимо, не заметив его. Стоя таким образом, он то и дело прикладывался к фляжке, и по мере того как она становилась легче, становилась тяжелее голова, а вместе с тем и тело его теряло равновесие. Смутно осознавая, что он не может держаться на ногах, он шатаясь побрел к полянке, где сначала сел, а затем свалился и заснул таким тяжелым глубоким сном, что его трудно было разбудить не только выстрелом из пушки, но даже звуками голоса Сима Вудлея.

-- Брасфорт почуял след, -- сказал один из двух всадников, ехавших по тому же лесу, где недавно проезжал Ричард Дерк. Это были Кленси и Юпитер.

-- Да, почуял, -- отвечал Кленси. -- О, Джуп, он очень взволнован, я чувствую, как он тянет веревку.

-- Верно, масса Чарльз. Предоставьте его самому себе... пустите. С ним нам удастся поймать преступника. И чем скорее мы догоним его, тем лучше для нас, и тем хуже для него. Как жалко, что вы позволили ему уйти! И зачем вы помешали массе Вудлею подстрелить его лошадь?

-- Уйти ему я не позволю! Сам увидишь. Или он будет убит, или...

-- Или что, масса?

-- Или я.

-- Боже сохрани! Никогда я не допущу этого... подле вас есть верный человек. Погибнет или охотник за рабами, или раб.

-- Спасибо тебе, честный ты малый! Я знаю, что ты хочешь сказать. Но лучше помолчим. Он может быть где-нибудь недалеко, в этом же лесу. Так что давай будем говорить шепотом.

Джуп жестом показал, что понимает. Кленси обратил внимание, что пес, видимо, был чем-то встревожен. Это было заметно по нервной дрожи, пробегавшей время от времени по всему его телу. Была даже минута, когда он открыл рот и едва слышно взвизгнул, как бы собираясь залаять. Выехав на окраину леса, всадники остановились, и Кленси потянул собаку назад. При свете луны он и без собаки видел, что трава смята.

-- Видишь, -- сказал он Юпитеру, -- это след убийцы. Он проехал прямо к тем скалам. Здесь он проскакал галопом. Он считает себя хитрее нас, но никакая хитрость не поможет ему убежать от меня.

-- Надеюсь, масса Чарльз, не убежал, не сможет.

-- Джуп, мой милый, ты много страдал в своей жизни и чувствовал, вероятно, желание отомстить. Но моей мести ты не можешь понять, а потому, быть может, считаешь меня жестоким.

-- Вас, масса Чарльз?

-- Я не помню, чтобы жестоко обращался с кем-нибудь или причинил кому-нибудь зло.

-- Я думаю, никогда, масса!

-- Мои чувства к этому человеку -- исключение.

-- Это не потому, что вы жестокий, масса. Он это заслужил.

-- Я поклялся -- ты знаешь, где и когда. Дух матери говорит со мной и требует исполнения данной клятвы.

Кленси двинулся по открытому пространству, и через полчаса всадники были уже у скал, где собаку снова направили на поиски следа. Брасфорт оживился и, побежав вперед, привел их ко входу в ущелье, в котором виднелась наезженная тропинка и следы копыт множества лошадей. Кленси был так поглощен желанием поскорее исполнить данную им клятву, что не обратил внимания на то, что следы эти были те же самые, какие они видели вблизи брода и на большой дороге. Поспешно въехал он в ущелье и стал подыматься вместе с Юпитером и Брасфортом. Взобравшись на плоскогорье и окинув его взглядом, он раскаялся в своей неблагоразумной поспешности; открытая местность, расстилавшаяся перед ним, давала возможность врагу заметить его вовремя и подвергала опасности быть взятым в плен степными разбойниками, ехавшими позади. Спуститься теперь вниз было еще опаснее, чем оставаться наверху.

-- Боюсь, Джуп, -- сказал он, -- что мы слишком поторопились. Если мы встретим разбойников, то они много хлопот наделают нам. Что нам делать, как ты думаешь?

-- Не знаю, право, масса Чарльз. Я совсем чужой в прериях Техаса. Будь это на болоте в Миссисипи, я бы сейчас сказал, что надо делать. Здесь мне трудно что-то советовать.

-- Если мы вернемся назад, то попадем им прямо в зубы. Мы должны оставаться здесь, пока не найдем Дика Дерка.

-- А что, масса Чарльз, не залечь ли нам где-нибудь на день, а ночью опять можно поискать его. Собака почует след даже и через двадцать четыре часа. Вон там роща, где можно спрятаться, а когда воры поедут мимо, мы увидим их. Нас они там не увидят.

-- Ну, если они приедут, тогда все пропало. Я надеюсь встретиться с ним с глазу на глаз. С ними он... Нет, Джуп, надо ехать дальше. Я рискну, и ты поезжай, если не боишься следовать за мной.

-- Я ничего не боюсь, масса Чарльз. Я сказал уже вам, что всюду буду следовать за вами, даже умру вместе, если надо.

-- Спасибо тебе, верный друг мой! Мы не будем говорить о смерти, пока не поймаем Дика Дерка. Тогда мы увидим, что делать. Сюда, Брасфорт! Я жду твоей услуги.

Он пустил собаку вперед, продолжая держать ее на веревке. Все показывало, что Брасфорт не потерял следа. Уши его были подняты, тело от шеи до хвоста судорожно вздрагивало.


## XXXV


Кленси внимательно следил за всеми движениями животного, глубоко уверенный в том, что Брасфорт поймал нужный след. Но вдруг собака почувствовала, что хозяин дернул ее назад. Это удивило и ее, и Юпитера. По направлению с северной стороны двигалась по равнине какая-то неясная темная масса, которая привлекла, очевидно, внимание Кленси.

-- Что бы это могло быть? -- спросил Кленси, прикрывая глаза рукой.

-- Не знаю, масса Чарльз, что это такое. Точно движется.

-- Верно, движется по направлению к нам. Целое облако пыли. Ага, должно быть, лошади! А есть ли на них всадники? Ба, да это стадо мустангов!

-- Я бы принял их за команчей, которых, впрочем, бояться нечего; они недавно подписали мирный трактат и никакого вреда не сделают нам. Да они бегут сюда, прямо на нас и мчатся, точно все индейцы Техаса гонятся за ними. Что бы это значило?

Юпитер не мог ничего ответить на это, да Кленси и не спрашивал его. Далеко на горизонте виднелись черные тучи, предвестницы приближения северного урагана, и испуганные животные мчались дальше к югу в надежде избежать его. Они бежали параллельно направлению скал и приближались полным карьером к тому месту, где стояли наши всадники; промчавшись мимо них с громким ржаньем, с поднятыми кверху хвостами и развевающимися гривами, они скоро скрылись из виду. Подождав, пока они исчезли. Кленси пустил снова Брасфорта искать след. Тот быстро нашел его, но вскоре опять потерял. Следы стада мустангов затерли следы лошади Дерка. "Что делать?" -- думал Кленси. Юпитер посоветовал ему пересечь следы мустангов и попробовать пустить собаку по ту сторону. Кленси последовал его совету.

Собака снова взяла след и направилась прямо на пригорок, где виднелась роща. Кленси придержал лошадь... Судя по поведению собаки, там в роще было что-то подозрительное. Что бы это могло быть? Он не решался ответить себе на этот вопрос... хотя был почти уверен, что там его враг.

-- Нет ничего удивительного, Джуп, если окажется, что путешествие наше приходит к концу. Взгляни на Брасфорта! Смотри, как он натянул веревку. Там, среди этих деревьев или человек, или зверь... и то, и другое, я думаю.

-- Похоже на то, масса!

-- Да! Я думаю, мы найдем там то, что ищем. Странно, что он не показывается. Не вижу там ни малейшего движения.

-- И я не вижу.

-- Заснул, вероятно. Не следует подъезжать туда слишком близко, не то на его стороне будут все преимущества... а я не хочу допускать этого больше... Э!.. Это что еще такое?

Восклицание это было вызвано тем, что вдруг собака повернула назад. Кленси и Джуп также обернулись, надеясь увидеть Ричарда Дерка. Они смотрели теперь на восток, где на фоне неба, покрытом уже розоватой дымкой зари, постепенно вырисовывались силуэты изрядного количества всадников. Объяснений здесь не требовалось. Кленси сразу понял, что приближается шайка Джима Борласса, переодетая индейцами. По одному они подымались по ущелью и, взобравшись на его вершину, выезжали на равнину и останавливались. Их оказалось девятнадцать человек. Нападать на них было бы безумством. Но неужели ему подчиниться? Выбора, по-видимому, для него не было. Единственное, что он мог сделать, это бежать, положившись на быстроту и силу своей лошади, выбранной исключительно для преследования врага. Кленси не хотел этого; будь он один, он бы мгновенно решился, уверенный в том, что лошадь его не догнать и он быстро скроется из виду. Но с ним был верный слуга, который только что высказал ему свою готовность следовать за ним повсюду и даже умереть с ним. Нет, он не мог, не хотел этого сделать, и мысль о бегстве лишь на одно мгновение мелькнула у него в голове и сразу улетучилась, как только он взглянул на мулата и его мула. Что же делать ему? Как защитить бедного Джупа, да и свою собственную свободу и жизнь? Он не сомневался, что Борласс не забыл его и сразу узнает, а узнав, не преминет выместить на нем полученное наказание за кражу лошади. Перспектива открывалась перед ним отчаянная, и почти в первый раз в своей жизни пришел Кленси к заключению, что жизнь его в опасности.

-- Нет, -- воскликнул он, -- трусом я не буду! Лучше смерть. Не бойся. Юпитер. Мы победим с тобой или умрем вместе!

Борласс, ехавший впереди шайки, первый взобрался на вершину ущелья. Заметив на равнине двух всадников, он подумал сначала, что это Квантрель и Бослей с пленницами, но присмотревшись внимательнее, заметил, что всадники были в обыкновенных костюмах, и один из них на лошади, а другой на муле. Пленниц с ними не было, а только собака. Нет, это были не Квантрель и не Бослей.

-- Кто это такие? -- спросил он Чисгольма.

-- Пусть меня повесят, капитан, если я знаю. Судя по одежде, они белые, хотя в темноте трудно сказать, какого они цвета. Большая собака с ними. Охотники канадские, вероятно, или, вернее, мексиканские мустангеры.

-- Ничуть не бывало. Ни то, ни другое; таких не бывает по эту сторону Колорадо. Не может этого быть...

-- Что ж, капитан! Расспросим их и узнаем. Их только двое... Если что, то мы не отвечаем за последствия.

Пока происходил этот разговор, из ущелья выехали остальные разбойники, которые не меньше удивились при виде незнакомых всадников, по виду -- белых людей. Не прошло и шестидесяти секунд, как все они окружили Кленси и Юпитера. Борласс едва верил своим глазам и все протирал их, думая, что это обман зрения. Ведь читал же он газетные статьи, слышал исповедь убийцы, и вдруг перед ним верхом на лошади убитый человек, здравый и невредимый.

-- Черт возьми! Что все это значит? -- бормотал он про себя.

Товарищи не могли ему ничего ответить: они видели его удивление, но не понимали причины. Перед ними был молодой, красивый человек... джентльмен... верхом на лошади, на которую все смотрели завистливыми глазами, и другой человек на муле -- слуга; но ни того, ни другого они никогда раньше не видели.

Придя в себя после первого удивления, Борласс стал мысленно решать загадку и, действительно, решил ее скоро. Он вспомнил следующие слова газетной статьи: "тело убитого не было найдено". Следовательно, Чарльз Кленси не был убит и находится перед ним совершенно живой, верхом на лошади, которую он никогда забыть не мог и не сможет, рубцы на спине слишком живо напоминали о ней. Первая мысль его была показаться Кленси в настоящем своем виде, но, подумав немного, он решил сохранить инкогнито. Он не знал, что Кленси все известно из рассказа Бослея, и думал, что он не узнает его в одежде индейца. Отъехав несколько шагов назад, он шепнул что-то Чисгольму, который тотчас же направился к незнакомцам.

-- Ваши ружья! -- скомандовал он.

-- Почему мы должны отдать наши ружья? -- спросил Кленси.

-- Мы не желаем никаких перекрестных вопросов, сударь! Здесь не место и не время для этого. Ваши ружья! Скорее, или мы насильно отберем их у вас.

Кленси оглянулся назад. Как он сожалел, что не уехал вовремя... теперь было поздно. Прорваться сквозь окружающее его кольцо не было никакой возможности, да если бы и можно было, то какая от этого польза? Двадцать ружей и пистолетов, готовых каждую минуту пустить ему пулю вдогонку. Поэтому он сказал:

-- Что мы вам сделали, что вы хотите обезоружить нас? Вы, по-видимому, индейцы, а говорите на языке белых. Кто бы вы там ни были, мы не хотим ссориться с вами. Зачем мы вам!

-- Мы не хотим никаких объяснений... это будет напрасная трата времени, -- сказал Чисгольм.

-- Ваши ружья или, клянусь Богом, мы выбьем вас из седла! Ребята! Хватай их и бери ружья!

Приказание было исполнено моментально. Разбойники набросились на Кленси и Юпитера, связали их по рукам и ногам, но не сняли с седел, а затем отъехали в сторону, ожидая дальнейших приказаний своего предводителя.


## XXXVI


Равнина, где все это происходило, занимала в ширину, с востока на запад, пространство в тридцать миль, а в длину -- вдвое больше. С одной стороны к ней примыкала долина Сан-Саба, с другой местность, прорезанная реками, впадающими в Колорадо. На одной из них находилась стоянка разбойников, куда они удалялись в исключительных случаях и куда направлялись теперь. Располагаясь здесь лагерем, они главным образом заботились о своей безопасности, а потому дорога туда шла по такому месту, где лошади их не оставляли никаких следов. В одном месте равнины, недалеко от Сан-Саба, находилось пространство без малейшего признака растительности, поверхность которого представляла то, что трапперы называют "cut-rock" [Cut -- резаный, тесаный. Rock -- камень]; занимало оно в ширину одну милю, а в длину десять. Место это было самое подходящее для разбойников; они могли выезжать из дому с пустыми руками и возвращаться домой, нагруженные добычей, и никакие преследователи не могли догадаться, откуда они приехали и куда уехали. Путешествие по этой каменистой степи было сопряжено с большой опасностью и могло даже кончиться смертью. В ясную погоду люди, хорошо знакомые с ней, не рисковали сбиться с пути: в длину степи, почти по самой ее середине, тянулся бугристый кряж, а на самой верхушке его росло дерево, видимое на далеком расстоянии как с одной, так и с другой стороны. Кряж состоял из целого ряда невысоких холмов или пригорков; дерево же, росшее на нем, называлось виргинским тополем. Дерево стояло одиноко, а внизу из-под его корней бил родник, который тоненьким ручейком спускался вниз и затем исчезал в песке в нескольких ярдах от того места, где начинался; дерево служило степным разбойникам указателем направления, которого они должны были держаться.

Несколько минут стояли разбойники, не слезая с лошадей и молча всматриваясь в западную сторону горизонта. Солнце только всходило, и его лучи, вырвавшись из-за облаков, покрывающих его, осветили поверхность долины. Теперь разбойники увидели одинокое дерево, стоявшее на верхушке кряжа.

-- Благодарение Богу, ребята! -- воскликнул Борласс. -- Вон наш маяк, едем к нему. Когда мы доберемся туда, я устрою вам маленькое развлечение, при виде которого вы животики надорвете от смеха, и все пуговицы лопнут на ваших кафтанах... если только у вас есть кафтаны.

Кленси был пасмурным и угрюмым, как тигр, пойманный и посаженный в клетку. Прислушиваясь к разговору разбойников, он выходил из себя при мысли, что так позорно позволил захватить себя. Он был уверен, что сразу его не убьют. Он слышал, как кто-то сказал: "хуже смерти". Что же может быть хуже смерти, как не пытка? До сих пор Борласс ничем не выдал своему пленнику, что узнал его, но Кленси понял это с самого начала. С тех пор Борласс все время держался в стороне от него и ехал впереди шайки, тогда как пленники находились в самом центре. Подъехав к дереву, разбойники спешились; лошадей невозможно было провести к роднику, а потому они напились сначала сами, а затем уже напоили лошадей из специально сделанных для этой цели кожаных ведер. Когда люди и лошади напились, Борласс отвел в сторону Чисгольма и стал ему что-то говорить. Кленси ждал пытки, но он и вообразить не мог, какую ужасную придумал ему этот сатана в человеческом образе. Даже Чисгольм, закоренелый преступник, и тот отказался было сначала присутствовать при этом зрелище и пытался отговорить своего вожака от задуманной им пытки. Но Борласс был неумолим. Видя, что его не уговорить, Чисгольм сказал ему:

-- Что ж, капитан, если вы так хотите, будь по-вашему. Не делайте только из этого публичного зрелища, предоставьте товарищам поступить сообразно их чувствам; быть может, не всем из них покажется это забавным. Некоторые из них могут потом проболтаться, и это наделает вам немало хлопот. Любопытная и оригинальная выдумка привлечет всеобщее внимание и разнесется по всему Техасу, как огонь по степи. Поверьте моему совету и сообщите только немногим.

Несколько секунд думал Борласс о том, что сказал ему Чисгольм, и наконец ответил:

-- Ты, пожалуй, прав, я последую твоему совету. Мы выберем Ваттса, Стокера и Дрисколя... им можно довериться, да и копать землю они умеют хорошо. Остальные могут ехать дальше... Товарищи! -- крикнул он вслух. -- Я говорил, что готовлю вам одно развлечение, но теперь я раздумал и решил отложить его на какое-то время. Садитесь на лошадей и отправляйтесь дальше, с собой прихватите только этого желтого. Того, другого я оставлю здесь. Чисгольм, Ватте, Стокер и Дрисколь также останутся здесь. Мы скоро догоним вас, не успеете доехать и до реки... Если не успеем, не ждите и ступайте к стоянке. Не забудьте моего распоряжения относительно ящиков, ребята! Фернанд, ты будешь отвечать мне за них.

Метис кивнул головой в знак согласия, а Борласс продолжал:

-- На лошадей же, друзья мои, и хватайте негра, а белый джентльмен останется в лучшей, более подходящей для него компании.

Взрыв хохота был ответом на эту грубую выходку. Разбойники мгновенно вскочили на лошадей и, прихватив с собой Джупа, уехали прочь. Когда они скрылись из виду, Борласс обратился к Чисгольму и сказал ему:

-- Здесь я не желаю хоронить его... Сюда могут случайно попасть краснокожие и воскресить его из мертвых. Клянусь Богом, он не воскреснет, пока не услышит трубы архангела! Для этого следует поместить его в более укромном месте.

-- А можно здесь найти такое место, капитан?

-- Разумеется, можно.

-- Где же это?

-- Любое, которое не будет видно с того места, где родник. Повыше, туда! -- И он указал рукой на север.

-- Верно, капитан! -- ответил Чисгольм, который отбросил в сторону все свои сомнения относительно жестокости и думал только о собственной безопасности.

-- Ребята, -- крикнул он, -- тащите сюда нашего пленника! Мы отъедем недалеко отсюда и немного позабавимся там... немного!

Он повернул к северу, и все остальные последовали за ним. На расстоянии одной мили они остановились и по приказанию Борласса бесцеремонно стащили Кленси на землю, еще крепче скрутили ему руки и ноги и положили на землю. Ватте остался подле него, а двое других и Чисгольм последовали за Борлассом, который концом своего копья очертил на земле круг, диаметром в 20 дюймов, и приказал рыть на этом месте глубокую яму. Стокер и Дрисколь поспешили исполнить приказание предводителя и, когда яма была готова, Борласс сказал им:

-- Ну, садите теперь нашу елку! Хоть тут елки и не растут, а эта будет расти.

Ни минуты не колеблясь, и даже с некоторым чувством удовольствия, они бросились исполнять дьявольское приказание. Ни один из пяти не выказал отвращения к такому варварскому насилию. Быстро притащили они Кленси и спустили его в яму, ногами вниз, а затем засыпали землею, притоптали ее ногами и оставили голову на поверхности земли таким образом, что подбородок ее находился на один-два дюйма над землею. Все время, пока зарывали Кленси, его собака, привязанная к стремени лошади одного из разбойников, всеми силами старалась вырваться на свободу, как бы надеясь спасти своего хозяина. Но верность бедного животного не вызвала сострадания разбойников, а, напротив, увеличивала их злобу.

Когда все было кончено, Борласс приказал всем удалиться и, подбоченившись, стал прямо против Кленси. Он сверлил злобным взглядом несчастную жертву, мрачным, как у Люцифера. Несколько минут стоял он молча, не спуская глаз с Кленси, затем снял свой головной убор из перьев и сказал ему:

-- Узнаешь ты меня, Чарльз Кленси?

Не получая ответа, он продолжал:

-- Я готов дать сто долларов тому, кто расскажет мне об одном обстоятельстве, случившемся двенадцать месяцев тому назад. Дело идет о том, что произошло в публичном сквере Нечиточеса, где одного человека привязали к позорному столбу и...

-- Выдрали кнутом, как он того заслуживал.

-- Ага? -- воскликнул Борласс. -- Ты помнишь это маленькое дельце? И меня помнишь?

-- Прекрасно помню. Можешь избавить себя от дальнейших разглагольствований. Ты -- Джим Борласс, самое грубое животное и самый отъявленный негодяй во всем Техасе.

-- Будь ты проклят! -- крикнул Борласс, подымая копье. -- Мне страшно хочется проткнуть тебе голову этим копьем.

-- Проткни! -- с отчаянием ответил Кленси. Он желал смерти, которая явилась бы для него избавлением от предстоящей ему мучительной агонии.

-- Нет-с, мистер! -- ответил Борласс, опуская копье. -- Ты не умрешь так легко. Ты и приверженцы твои продержали меня два дня на привязи, не предупредив меня о том, что ждет меня дальше. Ну, а я придумал для тебя кое-что другое. Ты будешь стоять здесь до тех пор, пока ястребы не выклюют твоих глаз, а волки не сдерут кожи с твоего черепа... пока черви не источат твоего тела. Как это тебе нравится, Чарльз Кленси?

-- В прериях Техаса нет ястреба и волка хуже тебя. Подлая ты собака!

-- Ага, ты хочешь рассердить меня! Это тебе не удастся. Я холоден, как лед, а ты, я вижу, горячишься. Перестань... волнение тебе вредно. А, ты, кажется, хочешь, чтобы я плюнул тебе в лицо?.. Что ж, я могу сделать для тебя это одолжение.

Он ступил шаг вперед, наклонился и плюнул.

-- Вынь же носовой платок и вытри лицо! -- продолжал он. -- Какая жалость видеть перед собой такого красивого молодого человека с плевками на лице! Ха... ха... ха!

Четыре сообщника, стоявшие несколько в стороне, громко вторили ему.

-- Такой гордый джентльмен и не торопится вытирать плевков, -- продолжал Борласс. -- Никогда не думал, чтобы ты мог так низко пасть. Оплеван... Ха... ха... ха!

И его дьявольский смех, подхваченный четырьмя сообщниками, снова раскатился по степи. Чудовище продолжало издеваться над своей жертвой до тех пор, пока у него совсем не осталось слюны во рту. Но это было не все... в запасе у него оставался еще один удар... последний, но самый жестокий, самый мучительный.

-- Довольно с тебя, -- прошипел он на ухо Кленси, -- можешь оставаться один и на свободе предаваться своим размышлениям. На прощанье я хочу сказать тебе нечто весьма приятное: "Дик Дерк поймал твою красотку, и в настоящее время она блаженствует в его объятиях".


## XXXVII


-- О Боже! -- воскликнул Чарльз Кленси, обращаясь к Творцу.

Как ни был возмущен Чарльз только что нанесенным оскорблением, еще сильнее он почувствовал весь ужас своего положения, когда мучитель его уехал, и он остался один. Кленси громко простонал и окинул взглядом тот полукруг степи, который открывался перед ним. Ни малейшей надежды на спасение не оставили ему разбойники. Борласс постарался поместить его в таком месте, где ни один путник не мог его заметить. Ни один куст не нарушал ужасного однообразия окружающей его пустыни, и только вдали на горизонте виднелись очертания верхушки одинокого дерева. Он вспомнил Симеона Вудлея, Хейвуда и тех, кто мог преследовать грабителей колонии. Но разбойники приняли все меры предосторожности, чтобы их следы не были обнаружены, а поэтому только какой-нибудь непредвиденный случай мог привести сюда преследователей. Полковник Армстронг, увидя своих дочерей, не будет сейчас преследовать грабителей из-за одного только украденного серебра, а отложит это на некоторое время. Знай Кленси, какая кровавая драма разыгралась в колонии, он, конечно, рассуждал бы иначе. Не зная этого, он думал только о том, что Вудлей и Хейвуд отправятся на поиски за ним, но вряд ли найдут его. Несмотря на это, они, без сомнения, будут продолжать искать его целые дни, недели, месяцы, и со временем найдут, быть может, но что?.. Одну голову... Мучительные размышления эти были прерваны какой-то тенью, скользящей по равнине. Он поднял глаза вверх...

-- Ястреб!

Черный силуэт птицы и ее широко распростертых крыльев резко выделялся на лазурной синеве неба, которое теперь очистилось от туч, угрожавших перед этим бурей. Мучительно следил он за полетом птицы и скоро увидел еще одну, и еще, и еще, казалось, весь воздух наполнился ими.

-- О Боже! -- простонал он снова.

С ужасом он следил за птицами, которые, медленно описывая спиральные круги в воздухе, спускались все ниже, и все больше и больше приближались к нему. Он уже слышал свист их крыльев и хриплый крик... Мало-помалу они настолько уже приблизились к нему, что он мог видеть взъерошившиеся перья на их шее, краснеющую между ними от злобы кожу и кровавые пятна на перьях, -- следы какого-нибудь недавнего пиршества. Вот-вот опустятся они к нему на голову и станут клевать его глаза! Но это было еще не все! Он видел, что кроме птиц, готовящихся напасть на него, ему угрожают еще и четвероногие. Издали подкрадывался сначала один волк, затем два, три и, наконец, их собралась целая стая. Менее молчаливые, чем их крылатые конкуренты, они собрались вокруг головы Кленси, вид которой, видимо, поразил их, и подняли громкий, зловещий вой; можно было подумать, глядя на них, что они готовятся не к нападению, а сами потерпели поражение. Кленси часто слышал этот вой и понял его значение: это был ему смертный приговор.

Представьте себе реку, текущую среди берегов, которые состояли из каньонов, возвышающихся на триста футов над уровнем воды. Каньоны эти тянулись в два ряда на расстоянии полутораста футов друг от друга. Суровые, с выдающимися острыми концами камней, изъеденные водой, они походили на разгневанных гигантов с хмурыми лицами, недоверчиво и исподлобья глядящих друг на друга. Местами они почти совсем сходились, затем расходились в стороны в виде эллипса, соединяясь снова, подобно кривой рукоятке кронциркуля. Река между ними то неслась вперед шумным, ревущим потоком, то тихо журчала между лугами, яркая зелень которых представляла резкий контраст с мрачным цветом окаймляющих ее скал. Путник, который желал бы следовать по течению реки, должен был идти или ехать по вершине каньонов, переходящих постепенно в бесплодную сухую равнину. Таких рек встречается множество в Юго-Западном Техасе; та, которую мы только что описали, называлась Койот-Крик [Река койотов] и впадала в Колорадо. Она составляла часть западной границы плоскогорья. С той стороны, которая обращена была к Сан-Саба, тянулось пространство в двадцать миль, откуда к ней нельзя было никак пробраться, за исключением одного места, где находилось ущелье, спускавшееся вниз под прямым углом, и вход в которое скрывался густой чащей колючих деревьев. Путник, подойдя к окраине скал, все же не мог спуститься вниз; он видел перед собой реку, то скользящую прямо, то извивающуюся, как змея, среди деревьев, покрытых листвой всевозможной зелени, начиная от светлого изумрудного до самого темного оливкового, видел птиц, сверкающих своим ярким оперением и наполняющих воздух то мелодичным щебетаньем, то пронзительным, трескучим скрипом. Какие муки Тантала приходилось ему испытывать, не имея возможности спуститься вниз, чтобы утолить жажду прохладной водой и протянуть усталые члены под тенью дерев! Но путники почти никогда не заходили сюда, хотя нельзя сказать, чтобы на берегах нигде не было видно признаков присутствия человека. Вблизи того места, где находилось боковое ущелье, скалы расступались в стороны и затем снова сближались, образуя долину овальной формы. На одной ее стороне росла густая тенистая роща, среди которой виднелись палатки, покрытые частью шкурами животных, частью старой парусиной, кое-где заштопанной кусками одеял или сукна. Они не походили на палатки обыкновенных путешественников, но и вигвамы индейцев они не напоминали. На открытом месте в самом центре палаток виднелся пепел, полусгоревшие дрова, едва еще переставшие дымиться; внутри палаток находились одежда, разные орудия и провизия -- бутылки и кружки с напитками, пачки табака. Палатки эти были поставлены лишь на время, и их владельцы, знакомые нам степные разбойники, только что возвратились обратно, а в ту минуту, когда солнце собиралось уже скрыться за горизонтом, появился и предводитель их вместе с Чисгольмом и остальными тремя, поспев как раз вовремя к ужину, состоявшему из медвежатины и разной дичи. Спешившись, Борласс окинул пытливым взором палатки, и лицо его нахмурилось.

-- Не приехали сюда разве Квантрель и Бослей? -- спросил он.

-- Нет, капитан, -- ответил один из разбойников.

-- И вы не встречали их?

-- Нет, капитан!

-- Что это значит, Чисгольм? -- спросил опять Борласс.

-- Пусть меня повесят, если я знаю, капитан! Похоже на то, что вы были правы, предполагая, что они улизнули. Странно только, куда это они могли отправиться?

-- Ничего тут нет странного. Я подозревал, что Ричард Дерк, alias Филь Квантрель, когда-нибудь изменит мне, но не думал, что так скоро. Он не захотел везти сюда свою красотку из боязни, чтобы она не понравилась кому-либо из ребят. Это первое, а второе -- он богат, отец его жив, и он может получить от старика все, что желает. Он догадался, что я хочу выжать денег из него... Ну, он и удрал от нас.

-- Это нехорошо с его стороны! Вы оказали ему покровительство, когда его ловили шерифы, а он...

-- Ему не нужно было мое покровительство, хотя, я думаю, он не знал этого. Знай он только, что он совсем не убийца... Слушай, Чисгольм, он может вернуться, не говори ему, ради спасения своей жизни, ни слова о том, кого мы закопали в землю. Я никому не сказал его имени... Ты один его знаешь.

-- Можете довериться мне, капитан! Я никогда и ни за что не произнесу имени Кленси.

-- А! -- воскликнул вдруг Борласс. -- Я и не подумал о мулате. Не мог ли он рассказать о Кленси?

-- Скорее всего, нет.

-- Если нет, так и не скажет. Я позабочусь об этом.

-- Не думаете ли вы отдать приказание убить его?

-- Нет... это своего рода гусыня с золотыми яичками. Его можно заставить молчать, не прибегая к этому. Его следует держать отдельно от других.

-- Вы думаете отдать его под чей-нибудь надзор?

-- Фернанд будет смотреть за ним. Я могу доверить ему имя Кленси... больше ничего. Пойди, Чисгольм, и разузнай, слышали ли они это имя.

Чисгольм повиновался и скоро вернулся с благоприятными вестями.

-- Никто и ничего не слышал об имени Кленси. Ватте, Стокер и Дрисколь никому не рассказали о том, что случилось... Они уверили всех, что мы отпустили его на волю, потому что он был вам не нужен, а нужен вам был только мулат.

-- Прекрасно! Иди и приведи сюда Фернанда.

Чисгольм вышел и вернулся на этот раз с метисом.

-- Нанди, -- сказал Борласс, -- я хочу поручить тебе мулата... не спускай с него глаз. Не подпускай к нему никого и не позволяй разговаривать с ним. Пойди, Чисгольм, и прикажи всем, чтобы не разговаривали с мулатом.

Чисгольм вышел.

-- Нанди, если негр произнесет какое-нибудь имя... Это будет имя его господина... не повторяй его никому. Понял?

-- Понял, капитан.

-- Прекрасно! Я знаю, что могу положиться на тебя. Можешь идти и приступить к исполнению своих обязанностей.

Метис вышел. Оставшись один, Борласс сказал:

-- Если Квантрель изменник, то в Техасе не найдется ни одного уголка, где бы он мог скрыться от меня. Что касается красотки Джесси Армстронг... нет того человека, который мог бы вырвать ее из моих рук! Клянусь Небом! Она будет моей!.. Провались я в самую преисподнюю, если нет!


## XXXVIII


Мрачный покров ночи, спустившийся над пустынной равниной, был еще мрачней в глубокой пропасти, где протекала Койот-Крик. Светло было только в лагере степных разбойников; там горел громадный костер, на котором готовился ужин. Чтобы огонь горел ярче, в него постоянно подбрасывали смолистые сосновые шишки. Вокруг него сидели отдельные группы людей; одни из них играли в карты, другие просто болтали. Никто не признал бы в них тех самых индейцев. Все это были белые люди в цивилизованных костюмах. Здесь были кафтаны из киперной ткани, из полосатого тика, сукна трех цветов, красного, синего и зеленого, рубашки из коричневого полотна, оленьей кожи, креольские куртки из хлопчатобумажной ткани и мексиканские из бумажного вельветина; здесь были шляпы разных форм, панталоны разного покроя. Только нижняя одежда отличалась большим однообразием; так, у девяти из десяти человек рубахи были из красной фланели. Что касается индейских костюмов, то все это было надежно спрятано в углублении между скалами, и вздумай кто-нибудь обыскать лагерь, он не нашел бы там ничего. Люди, сидевшие вокруг костра, курили, пили и хохотали. Теперь они ничего не боялись; преследователи не могли найти дорогу к реке Койот-Крик. А если бы и нашли, то что они увидели бы здесь? Не краснокожих дикарей, ограбивших миссию Сан-Саба, а партию мирных мустангеров. Только один метис Фернанд походил на индейца. Бывший хозяин ни за что не узнал бы его. Краснокожие превратились в белых, он же, наоборот, превратился в настоящего индейца.

Никто из разбойников не знал об эпизоде, случившемся под каменным дубом, где один из их сообщников очутился в таком положении, что вынужден был выдать их. Что касается мулата и его господина, то они принимали их за обыкновенных путников, которые встретились с ними случайно и не имели никакого отношения к поселенцам на Сан-Саба. Один только Борласс догадывался о том, что Кленси ехал к новому поселению, куда ему не удалось добраться. Надеясь разъяснить кое-какие недоразумения, он направился к палатке, где находился Юпитер под надзором Фернанда. Приказав метису удалиться, он подверг своего пленника обстоятельному допросу. Но мулат, в жилах которого текла кровь свободного человека, был недюжинного ума и прозрел, так сказать, причину посещения капитана разбойников. На все вопросы его он отвечал только, что Джуп не знает никакого Филя Квантреля и никакого Ричарда Дерка, что он невольник молодого господина, с которым его разлучили; он не скрывал имени Кленси, заметив, что Борласс знал это и без него. Затем он рассказал, что они ехали из штатов с партией каких-то эмигрантов и направлялись к колонии Армстронга; ночевали они на Сан-Саба, а рано утром отправились на охоту и поднялись на плоскогорье для этой цели. Он не любил своего господина, который жестоко обращался с ним, и в доказательство этого показал Борлассу свою обнаженную спину, всю испещренную рубцами и шрамами, что напомнило Борлассу его собственную и пробудило в нем некоторую симпатию к мулату. Заметив это, последний сказал, что был бы очень рад, если бы кто-нибудь купил его.

-- Не беспокойся об этом, -- сказал бандит, -- мистер Кленси не будет больше бить тебя. Хочешь, чтобы я был твоим господином?

-- О, я был бы очень рад, масса!

-- Умеешь ты ходить за лошадьми?

-- Для этого масса Кленси и держал меня у себя.

-- Он уехал в колонию и бросил тебя, и ты можешь оставаться у нас и смотреть за моею лошадью. Ты привык к ней... Мы поменялись лошадьми с твоим господином.

Мулат видел, как Борласс приехал к лагерю на лошади Кленси и удивлялся, куда мог деваться его господин, и потому не поверил словам бандита. Он постарался, однако, скрыть свою тревогу и сказал:

-- Хорошо, масса, буду стараться. Не выдавайте меня только массе Кленси... Если он увидит меня, то отберет, а он так жестоко бил меня.

-- Будь спокоен, он никогда больше не увидит тебя. Эй, Найди! -- позвал он метиса. -- Сними веревки с пленника, дай ему есть и пить и обращайся, как с одним из наших. Дай ему для постели шкуру буйвола и одеяло. Да не спускай с него глаз, -- прибавил он шепотом.

Борласс был очень доволен, сделав такую находку, как мулат, которого он мог продать, приобретая таким образом тысячу долларов.

Пока Борласс допрашивал пленника, шайка его кутила, а когда он вышел из палатки и присоединился к ней, то дебош дошел до крайности. Борласс приказал выкатить из своей палатки бочку водки и пить сколько кто хочет. Сам он не отставал от других. Он праздновал успешное исполнение задуманного им плана и в то же время хотел заглушить водкой свое огорчение по поводу исчезновения пленниц. Водка произвела действие; карты были отброшены в сторону, пошли рассказы самого грубого свойства, закончившиеся пением песен, подобранных исключительно для слуха такой забытой Богом шайки! Вакханалия кончилась около полуночи, когда никто уже не мог ни говорить, ни петь. Кто мог, тот добрался до своей палатки, остальные повалились там, где сидели, и погрузились в глубокий сон. Все смолкло в лагере, и только пьяный храп нарушал тишину ночи.

Большой костер, горевший в центре лагеря, вспыхивал еще некоторое время и затем погас. Огни погасли и в палатках, за исключением одной, где сидели метис и мулат. Оба не спали еще и пили, чокаясь друг с другом; Фернанд заявил, что хочет непременно подружиться со своим новым товарищем и раз двадцать уже наполнял стакан драгоценной жидкостью. Оба осушали их вместе и оба удивлялись, каждый про себя, почему товарищ его до сих пор еще не пьян. Юпитер никогда еще не встречал такого здорового собутыльника и начинал думать, не стальной ли желудок у Фернанда? Но вдруг ему пришло в голову, не дурачит ли его товарищ в той же мере, в какой он дурачит его. Под предлогом посмотреть, что делается за палаткой, он стал у входа и скосил при этом глаза в сторону таким образом, что сразу увидел, как метис выплеснул содержимое стакана на землю. Он понял, что тот зорко следит за ним, и что остается, следовательно, одно только средство избавиться от такого бдительного часового. Не успела у него мелькнуть эта мысль в голове, как глаза его загорелись лихорадочным блеском. Выбора для него не было: приходилось или убить этого человека, или проститься со своей свободой. Убийство метиса было решено, и мулат ждал только удобной минуты. К счастью для него, ждать пришлось недолго... желанная минута представилась. Обернувшись совершенно неожиданно, он накрыл метиса в ту минуту, когда тот выплескивал свой стакан и, громко расхохотавшись, попросил его показать ему еще раз, как он это делает. Подойдя ближе под предлогом видеть лучше, он поднял руку с кривым ножом и вонзил его в самое сердце метиса. Тот свалился на землю, не издав ни единого звука. Мулат поспешно схватил ружье Кленси и вышел из палатки. Осторожно ступая, прошел он мимо тлевшего еще костра, вокруг которого спали мертвецки пьяные люди, обошел другую сторону палаток, где к дереву был привязан Брасфорт. Окровавленным ножом перерезал он веревку, и собака, молча и как бы понимая, в чем дело, последовала за ним. Отсюда мулат направился к коралю, отворил дверь и что-то сказал. Тотчас одна из лошадей отделилась от других и подошла к нему. Это была лошадь Кленси. К счастью, седла висели недалеко на деревьях. Юпитер нашел то, которое ему было нужно, и оседлал лошадь, затем отвел ее как можно дальше от лагеря и вскочил в седло. Безмолвные, точно тени, двинулись вперед человек, лошадь и собака.


## XXXIX


Бледный, дрожащий проснулся Ричард Дерк; разбудили его крики койотов, которые бродили по равнине и встревожили его лошадь, тщетно пытавшуюся оторваться от дерева, к которому она была привязана. Со страхом вскочил он на ноги; он испугался не волков, а того, что проспал и сообщники проехали мимо, не заметив его. Солнце, показалось ему, уже высоко, и, желая знать, сколько времени, он вынул часы, но стрелки циферблата не двигались... он вспомнил тогда, что накануне забыл завести их. Он поспешно положил их обратно в карман и вышел на равнину, надеясь увидеть там следы своих сообщников. Чтобы убедиться в этом окончательно, он направился к вершине ущелья, где опасения его подтвердились; он нашел дерн смятым и взрытым копытами лошадей. Очевидно, шайка проехала в лагерь. Он вернулся к лошади и вывел ее на опушку рощи и только тут заметил, что солнце вместо того, чтобы подыматься, напротив, опускается к горизонту:

-- Великий Боже! -- воскликнул он. -- Оно садится, а не восходит, уже вечер, а не утро!

Несколько минут стоял он, прикрыв глаза рукой. Да, сомнения не было, солнце садилось, и приближалась ночь. Он плохо знал дорогу к Койот-Крик и мог не найти ее, а между тем, как он предполагал, скоро должны были появиться преследователи, гнавшиеся за разбойниками, а среди них -- Сим Вудлей.

Он взглянул на ущелье, затем на равнину. Красноватый диск солнца касался уже горизонта. Дерк знал, что лагерь Койот-Крик находится к западу от того места, где он стоял. Он занес ногу в стремя, вскочил в седло и направился в ту сторону. Отъехал он не особенно далеко, когда солнце совсем скрылось за горизонтом, оставив на окраине лишь слабый отблеск своих лучей, которые все больше и больше бледнели и, наконец, погасли. Теперь он ехал не так уверенно и боялся, что собьется ночью с пути. Взглянув на небо, он стал искать глазами Полярную звезду, но туман, поднявшийся тем временем на равнине, покрыл дымкой северную сторону небосклона и скрыл ее от глаз. Как он обрадовался, когда немного погодя взошла луна и дала ему возможность ориентироваться. Пользуясь ее светом, он пустил лошадь рысью и, как ему казалось, проехал несколько миль в совершенно правильном направлении, не встретив нигде ни единого живого существа. Он пристально всматривался вперед, не покажется ли, наконец, одинокое дерево, от которого легко было найти дорогу к лагерю. Двигаясь все дальше и дальше, он увидел вдруг группу каких-то четвероногих, по-видимому, слишком больших для волков и в то же время не похожих ни на мустангов, ни на оленей, ни на буйволов. Подъехав ближе, он узнал койотов. Что они тут делали? Собрались, вероятно, вокруг убитой ими добычи; он приблизился еще на несколько шагов и увидел какой-то странный круглый предмет.

-- Черт возьми! Что это еще такое? -- воскликнул он, остановившись на минуту, а затем снова двинулся вперед. -- Точно голова человеческая!

Луна, вынырнувшая в это время из-за скрывшего ее облака, осветила яснее странный предмет.

-- Клянусь Богом, голова! -- снова воскликнул он и наклонился, чтобы ближе рассмотреть ее лицо. В ту же минуту он почувствовал, что кровь прилила к его сердцу и остановилась у него в жилах.

-- Бог мой, Кленси! -- дико вскрикнул он и, повернув лошадь в противную сторону, как безумный, понесся вскачь по степи. А ему вдогонку, точно из-под земли, кричал кто-то его имя и называл его "убийцей".

Крик, выходивший как будто из-под земли и так испугавший Ричарда Дерка, был послан ему вдогонку Чарльзом Кленси. Сколько часов нестерпимой муки пережил несчастный в этот долгий, томительный для него день! Трудно представить, как он не сошел еще с ума! Бывали, правда, минуты, когда ему казалось, что сумасшествие совсем близко, но он боролся со своим отчаянием и молил Бога поддержать и сохранить его. И вот в ту минуту, когда душой его овладело самое ужасное отчаяние, он вспомнил вдруг, что под деревом, где он увидел Дерка, находился еще один человек, которого Вудлей мог заставить указать дорогу колонистам к лагерю разбойников, где они могли узнать о нем и отправятся, конечно, на поиски за ним. Это успокоило его на время, но затем он подумал: а что, если они придут слишком поздно? Но тут же решил, что следует поддерживать в себе надежду до последней крайности, и стал снова пугать волков и ястребов, качая головой, ворочая глазами и испуская самые пронзительные крики. Но пугал он их только тогда, когда они были слишком близко к нему, -- он знал, что ему следует беречь свои силы. Вечером птицы улетели, и он остался с одними волками, которые принялись выть гораздо сильнее, собираясь, по-видимому, начать серьезную атаку. Кленси снова обратился к Богу, моля Его помочь ему. И молитва его была услышана! Луна спустилась низко к горизонту, и диск ее находился совсем против него; между ней и им тянулась какая-то тень, прямо до самого его подбородка... Тень эту бросал от себя человек, сидящий верхом на лошади. Койоты также заметили его и, поджав хвосты, отскочили в сторону.

-- Кто бы это мог быть? -- спрашивал себя Кленси. -- Вудлей не приехал бы один, с ним был бы Хейвуд. К тому же они не успели бы еще приехать так скоро. Юпитер? Неужели ему удалось бежать от разбойников!

К тому же Кленси привык видеть Юпитера на муле, а тут была лошадь. Кто же это? Кленси хорошо видел, как незнакомец всматривался в него и был, очевидно, удивлен тем, что видел. Всадник остановился, затем подъехал ближе. Луна была сзади, и Кленси не мог рассмотреть его лица. Но Кленси этого не нужно было; он видел резко выделявшиеся на фоне неба очертания его фигуры и костюм дикаря и узнал Ричарда Дерка. Когда всадник был уже от него совсем близко, Кленси ясно увидел его испуганный, обезумевший взгляд, услышал дикий крик, а затем увидел, как он понесся, точно сам сатана гнался за ним.


## XL


Ричард Дерк скоро скрылся из виду, и Кленси снова остался один. Одно только успокоило его... Бандит солгал ему, и Елена не была с Дерком, ей, следовательно, удалось вернуться в полной безопасности домой. Он боялся, однако, что Дерк скоро придет в себя, догадается, что напрасно струсил, и вернется обратно, дабы утолить свою жажду мести. А что волки? А волки успокоились и снова приближались к беспомощной жертве, спеша вознаградить себя за потерянное время. Протяжный, унылый вой снова нарушил тишину ночи и разнесся по степи; по одному собирались они вокруг странного предмета, который так долго пугал их, что они несколько привыкли к нему и уже не так боялись. С каким ужасом прислушивался Кленси к их вою и видел, как они медленно, переходя с одной стороны на другую, приближались к нему. Смерть верная... ужасная, неумолимая! Скрепив сердце и стараясь всеми силами взять себя в руки, решил он ждать неизбежного. Напрасно! Жизнь каждому слишком дорога, чтобы отдать ее добровольно. И вот Кленси совершенно инстинктивно прибегнул к прежнему способу. Глаза его засверкали и завертелись, губы задвигались, рот открылся, и раздались пронзительные крики. Но койоты подходили все ближе и ближе и были уже на расстоянии трех футов от его лица. Он видел их алчные глаза, белые зубы, конец красного языка, слышал дыхание и лязг челюстей. Каждую минуту ждал он, что они набросятся на его голову.

-- Матушка! Отец! -- воскликнул он. -- Скоро свидимся мы с вами. Елена! Любовь моя! Сколько горя причиню я тебе, загубив свою жизнь! Прости, Боже...

Он вдруг замолчал... Всемогущий и Всеблагий пришел опять к нему на помощь. Волки вдруг отступили, опустили хвосты и остановились в нерешительности, а затем медленно отошли назад на несколько шагов, быстро повернулись и рассеялись по степи. Кленси смотрел во все глаза и не понимал, чем объяснить такое поведение животных. Он стал прислушиваться, и ему показалось, что где-то раздается стук копыт, и подумал, что это возвращается обратно Ричард Дерк. Но нет, это был не стук копыт, а какой-то более мягкий звук. Кленси никак не мог придумать, какое существо могло приближаться к нему? Но он не успел еще ответить на этот вопрос, как почувствовал на своей щеке что-то теплое и мягкое... язык собаки.

-- Брасфорт!

Да, это был Брасфорт; он прыгал вокруг него и визжал от радости. Кленси понял теперь, что койоты удалились, испугавшись громадной и грозной по виду собаки. Радость Кленси была непродолжительна. Чем могла помочь ему собака; она будет держать в почтительном отдалении койотов, но спасти его она не может. Смерти ему не избежать! Голод, жажда приведут к одному и тому же концу.

-- Мой Брасфорт! Верный товарищ! -- сказал он. -- Ты не можешь спасти меня от смерти. Но как ты попал сюда? Да, ведь они взяли его с собой, -- продолжал он, рассуждая вслух. -- Я видел, как они уводили его. Они отпустили его, а он нашел мой след. Да, это так. Будь только Юпитер с ним. Ну, его-то они не выпустят... Нет!

Брасфорт не прекращал проявлять свои нежности и прижимался к нему, как мать к своему ребенку.

-- Милая моя собака! -- снова обратился к ней Кленси. -- Ты пришла, чтобы видеть, как я умру. Мне приятно видеть тебя, как друга, в свой смертный час. И пока жизнь горит во мне, ты не оставишь меня, я это знаю. Ах! Недолго тебе придется ждать... я чувствую, что слабею. Я никогда не увижу ее больше... кто-нибудь найдет тебя, быть может, и отведет тебя к ней. Будь ей верен... а она будет любить тебя.

В эту минуту собака, повинуясь заговорившему в ней инстинкту, принялась рыть землю вокруг головы Кленси, который удивился и в то же время обрадовался, видя шансы на спасение. Он продолжал разговаривать с собакой и ободрять ее. Точно понимая его, собака рыла еще с большим рвением, так что образовалось углубление, над поверхностью которого виднелось правое плечо. Еще немного, и ему удастся, пожалуй, освободить свою руку. Кленси начал уже поздравлять себя с неожиданным спасением, когда до слуха его снова донесся стук копыт. "Ричард Дерк", -- подумал он.

-- Слишком поздно, Брасфорт! -- сказал он. -- Ты не спасешь меня... я скоро умру.

-- Да, конец мой пришел, -- продолжал размышлять вслух Кленси, прислушиваясь к стуку копыт.

Десять минут еще, и Брасфорт вырыл бы его из земли. Яма была уже настолько велика, что виден был его локоть. Нельзя ли вытащить руку? Он мог бы тогда защитить себя. Кленси сделал усилие и потянул руку. Напрасно! Она была точно в тисках какого-нибудь великана. Приходилось покориться судьбе и какой судьбе! Еще раз увидеть торжествующего врага, убийцу его матери, услышать его оскорбительные речи... повторение сцены под кипарисом. "Но почему же Дерк так медленно приближается? -- думал он. -- Быть может, он боится сверхъестественного? Как странно звучат копыта! Можно было подумать, что всадник не знает дорогу... Не увидел ли он собаку и поэтому так осторожно приближается!" Стук копыт вдруг прекратился, и снова воцарилась тишина. Кленси удивлялся только тому, что собака не обращала внимания на стук копыт и продолжала по-прежнему начатое ею дело. Неужели Брасфорт мог оставаться хладнокровным, почуяв приближение Ричарда Дерка? Что бы это значило? Тем временем снова послышался стук копыт, но Брасфорт и на этот раз не обратил на него никакого внимания. Он поднял голову только тогда, когда всадник был уже рядом, но вместо того, чтобы сердито заворчать, он радостно завилял хвостом. Удивление Кленси перешло в радость, когда он увидел, что перед ним не его злейший враг, а верный слуга.

-- Юпитер! -- воскликнул он. -- Бог услышал мою молитву.

-- И мою, -- отвечал Юпитер. -- Да, масса Чарльз, я молился все время, но не ожидал увидеть вас живым. Но, Бог мой, масса, что все это значит? Я вижу только вашу голову... где же ваше тело? Что сделали эти негодяи с вами?

-- Зарыли меня живым.

-- Ну, это все же лучше, чем мертвым. Вы не ранены, масса?

-- Думаю, нет! Я чувствую только разбитость и слабость, но, мне кажется, я не получил серьезных повреждений. Я страдаю только от жажды.

-- Ну, это скоро пройдет. Я у седла нашел фляжку и наполнил ее водой из реки. Затем у меня есть еще кое-что, от чего пройдет ваша слабость... Я взял это у метиса. Вот, масса Чарльз!

Он поднес тыквенную бутылку к губам Кленси, который отпил из нее несколько глотков. После этого мулат взял флягу с водой и напоил Кленси.

-- И правда, зарыли живым. А Брасфорт старается откопать вас. Ну, не умный ли ты старый пес? Ах ты, верное животное!

-- И ты верен мне, Джуп! Слушай! Как ты убежал от разбойников? Взял мою лошадь и ружье? Расскажи мне!

-- Только не сейчас, масса Чарльз! Тут есть посерьезнее дело... Надо вытащить вас прежде, чем рассказывать. Хотя уши ваши и не под землей, и все-таки положение неудобное, чтобы слушать. Дайте мне кончить то, что начал Брасфорт, чтобы я мог вытащить вас.

Мулат стал на колени, взял нож и начал осторожно разрыхлять им землю вокруг плеч и груди Кленси, выкидывая ее затем руками на поверхность земли. Собака помогала ему, делая то же самое лапами. Животное ревновало Юпитера и как будто было недовольно тем, что кто-то рядом возле его хозяина. Дело между тем подвигалось вперед. Кленси и мулат все время разговаривали между собой, сообщая друг другу свои впечатления после того, как они расстались. Как ни были ужасны впечатления, пережитые Кленси, они были не очень разнообразны, и он в нескольких словах передал их. Юпитеру пришлось быть свидетелем более разнообразных событий, но он не счел нужным передавать все подробности их и сообщил только главное, умолчав о том, как он заметил проделки метиса и как отделался от него. Когда он рыл землю ножом, Кленси заметил на последнем темные пятна и спросил, что это такое.

-- Только кровь, масса Кленси! -- отвечал мулат.

-- Чья?

-- Вы узнаете, когда я кончу. Достаточно будет сказать, что это кровь злого человека.

Кленси не настаивал, зная, что в нужное время он все узнает. Тем не менее его мучила мысль о том, чья это кровь -- Джима Борласса или Ричарда Дерка? Он надеялся, что это кровь первого, и боялся, что последнего. Ни за что в мире не согласился бы он, чтобы кровь Ричарда Дерка была пролита кем-либо другим, и клятва его была бы не исполнена. Он вздохнул только тогда свободно, когда из дальнейшего повествования Юпитера выяснилось, чья это кровь. Наконец, земля была вырыта. Юпитер схватил своего господина под мышки и вытащил его из ямы, как садовник вытаскивает из грядки морковь. Кленси снова стоял на поверхности земли, свободный, с развязанными руками и ногами и с такой же непоколебимой решимостью в душе исполнить данную им клятву.


## XLI


Из рассказа Юпитера, слышавшего разговор между разбойниками, Кленси сделал заключение, что Ричард Дерк заблудился в степи и случайно приехал к тому месту, где он был закопан. Не прошло и часу с тех пор, как он, испугавшись его, бежал прочь, и поэтому, вероятно, до сих пор блуждал по степи. Значит, он был где-нибудь не очень далеко, и Брасфорт легко мог его найти. Задача состояла только в том, чтобы догнать его раньше, чем он доберется до лагеря. Единственное, чего боялся Кленси, так это встречи с разбойниками. Да и тех он не боялся. Не будь мулата и мула, он никогда не позволил бы взять себя. Теперь же, один, на прекрасной лошади, он не боялся преследования, зная, что умчится, как птица на крыльях. Что касается его верного слуги, то он решил, что Юпитер должен отправиться к Сан-Саба и ждать его на месте их стоянки вблизи брода. В том случае, если бы он запоздал, Юпитер должен идти в колонию и просить приюта; Кленси знал, что под покровительством Сима Вудлея и Елены Армстронг беглому невольнику нечего бояться даже в случае, если бы его узнали. Решив все это мысленно, Кленси осмотрел свое ружье и седло лошади и, оставшись доволен и тем, и другим, моментально вскочил на лошадь. Мулат со смущением следил за всеми его движениями и догадался, что ему снова предстоит расстаться со своим господином.

-- Неужели вы хотите покинуть меня, масса Чарльз? -- спросил он.

-- Да... я должен.

-- А куда же вы хотите ехать?

-- Куда Бог поведет меня... или Его ангел мести. Да, Джуп, я должен ехать по следам этого негодяя... Это последняя моя попытка. Если все будет, как было до сих пор, ни ты и никто другой не увидит меня больше. Ах! Я боюсь встретиться со своей матерью, не отомстив за ее смерть. Делай то, что я тебе говорю. Отправляйся к Сан-Саба и жди меня у брода. Брасфорта я возьму. Когда мы увидимся с тобой, у тебя будет лошадь для дальнейшего путешествия... та самая, на которой сидит теперь Дик Дерк.

-- Дорогой масса, -- отвечал Юпитер, -- зачем вам теперь ехать за ним?.. Разве не будет случая в другое время? Вряд ли уедет он из Техаса, пока молодая леди здесь. А ведь эти разбойники там на реке бросятся скоро искать меня. Послушайте моего совета, масса Чарльз, уедем мы с вами поскорее отсюда и отправимся в колонию.

-- Никаких колоний, пока я не покончу с ним! Он не мог уехать далеко. Правда, Брасфорт, ты постараешься отыскать его для меня?

Собака слегка заворчала и подбежала к лошади, как бы говоря:

"Пусти меня только по следу, уж я покажу тебе".

Не только инстинкт, а нечто большее воодушевляло верного пса. Прошло много недель с тех пор, как на кипарисовом болоте он рычал, и вот, очутившись в местности Сан-Саба, почуял вдруг снова знакомый ему запах. Теперь же, отыскав путь к своему господину по следам Борласса и его шайки, он нашел свежий след врага... Его лай не походил на лай охотничьей собаки, почуявшей обыкновенного зверя, это был голос ищейки, напавшей на след человека, голос, наводивший такой ужас на беглых невольников. Решение Кленси было бесповоротно; он простился с Юпитером, повернул лошадь и удалился, уводя за собою Брасфорта. Скоро они исчезли из виду. Среди пустыни остался один мулат, смотревший им вслед отчасти с упреком, что его оставили одного, отчасти с сожалением, что господин его принял слишком поспешное решение, и с грустью, что он никогда его больше не увидит.

-- Пьян я, что ли? Или это сон? -- спрашивал себя Ричард Дерк, убегая от странного призрака, явившегося ему.

Голова без тела, не валяющаяся, как попало, а стоящая прямо, будто на плечах, с блестящими и вращающимися глазами, с открытым ртом, говорящая... живая! Голова человека, которого, ему казалось, он убил, из-за которого сидел в тюрьме и сделался беглым преступником. Нет ничего удивительного, если он не верил своим глазам и считал все это бредом.

-- Может, я сошел с ума?

Он встряхнул головой и протер себе глаза, чтобы убедиться, что он здоров, невредим и не спит. Он старался объяснить себе это странное видение и не мог. С того дня, как он стоял у кипарисового болота и, склонившись над умирающим Кленси, показывал ему фотографию, он считал его умершим. Правда, в человеке, захватившем его под каменным дубом, он нашел сходство с Кленси, но ему и в голову не пришло, чтобы это был он. Но как же голова? Как объяснить это? А крик, посланный ему вдогонку... до сих пор звучащий у него в ушах... имя его и слово "убийца!".

-- Неужели я сошел с ума? -- то и дело повторял он, не обращая внимания на то, как и куда едет его лошадь. Дерк только подгонял ее, когда она начинала останавливаться. Прошло некоторое время прежде, чем он настолько пришел в себя, чтобы понять, что он окончательно сбился с пути. Пришлось ехать назад. Правда, луна указывала ему, где запад, но он не решался ехать в ту сторону, из боязни снова увидеть страшный призрак. "Лучше будет подождать восход солнца, -- подумал он, -- и руководствоваться его менее мистическим светом". Он слез с седла, отвел в сторону лошадь и лег на землю под нее. Он не снял сбруи с лошади, не освободил ее от удил... Какое ему было дело до удобств животного, когда он не мог прогнать мысли об ужасной голове. Он думал, думал и никак не мог решить страшной загадки, когда вдруг услышал звук, положивший конец всем его думам. Звук этот, слабый сначала, становился все яснее, и он не мог уж больше сомневаться, что это приближается лошадь, а спустя несколько минут увидел не только лошадь, но и всадника на ней. Кто бы это мог быть? Бослей? Так его взяли в плен и позаботились, конечно, чтобы он не ушел. Скорее Вудлей... и, не рассуждая больше, кто это, он вскочил на лошадь и помчался прочь.

Всадник, помешавший размышлениям Дика Дерка, был никто иной, как Чарльз Кленси, который давно уже заметил издали очертания лошади, темным пятном выделявшейся на красноватом диске луны, находившейся почти у самого горизонта. Она стояла, опустив голову вниз, как будто паслась, а на спине ее было что-то вроде седла; всматриваясь внимательнее, он заметил на земле фигуру лежащего человека. Он позвал собаку и приказал ей стоять подле себя. Спустя несколько минут только что виденная им картина изменилась: лошадь подняла голову, человек, лежавший на земле, вскочил на ноги, а затем на лошадь и помчался в другую сторону. Кленси не сомневался больше, что это был Дик Дерк. Недолго думая, он понесся за ним. Ночная тишина нарушалась только стуком подков, преследуемый и преследователь мчались молча. Первый, доведенный ужасом почти до безумия, спешил уйти от преследователя, второй, хладнокровный, бесстрашный, спешил догнать того, кого он слишком хорошо знал. Кленси мчался с одною мыслью настичь убийцу и ему оставалось уже немного, чтобы Ричард Дерк очутился на расстоянии ружейного выстрела. Он опустил поводья, зная, что лошадь и без них будет бежать по-прежнему, схватил ружье и стал рассчитывать расстояние, отделяющее его от врага, когда луна вдруг скрылась за каким-то предметом, а с тем вместе исчез куда-то и преследуемый всадник.


## XLII


Только одну минуту оставался в недоумении Кленси при таком внезапном исчезновении своего врага. Он увидел камень огромных размеров, который заслонял собой луну, когда он изменил несколько направление своей лошади, а с тем вместе заслонил и фигуру Ричарда Дерка. Ни одна лиса, преследуемая собаками, так не спешила укрыться, как Дерк. С каждым взглядом, брошенным им через плечо, видел он, что преследователь догоняет, что он сейчас настигнет его... послышится звук взводимого курка, и он почувствует пулю у себя в спине. Не повернуть ли лошадь и стать лицом к лицу с преследователем? Нет!.. Он боялся сверхъестественного... он думал, что это злой дух. Молчание преследователя наводило на него ужас... До сих пор он не произнес ни единого слова, не издал ни единого восклицания. Знай только Дерк, кто преследовал его, он пришел бы еще в больший ужас. Не зная, он думал только о том, чтобы найти какое-нибудь убежище. Пригорок, дерево, кустарник, все равно... лишь бы только укрыться от выстрела. Ага! Наконец... камень! И какой большой! Скроет его и лошадь. Он пришпорил лошадь и скоро был позади камня. Соотношение сил между преследуемым и преследователем изменилось; пока последний раздумывал, что ему делать, над камнем что-то блеснуло, и в ту же минуту послышался голос:

-- Я не знаю, кто ты и что ты... Ни на шаг вперед!.. Не то я угощу тебя пулей... Великий Боже!

Последнее восклицание было произнесено дрожащим от ужаса голосом. При свете луны, падающем на лицо преследователя, Дерк ясно увидел его черты... те же самые, что он видел там на равнине... Кленси или жив, или, если умер, то это его призрак.

Он услышал ответ:

-- Ты не знаешь, кто я? Я тот, которого ты хотел убить в лесу Миссисипи!.. Чарльз Кленси... который хочет теперь убить тебя на равнине Техаса. Дик Дерк! Если знаешь какую-нибудь молитву, читай ее скорей! Так же верно, как то, что ты скрываешься за камнем, я намерен отнять у тебя жизнь.

Слова эти были произнесены хладнокровным, решительным тоном, с полной уверенностью в том, что сказанное будет немедленно исполнено. Пораженный ужасом, Дерк вздрогнул и едва не выронил ружья из рук, но затем с отчаянной решимостью и едва сознавая, что он делает, он поднял его, приложил к плечу и выстрелил. Кленси видел огонь, облако дыма, слышал выстрел, но не испугался... Он знал, что находится слишком далеко. Он не отвечал Дерку потому, что берег свой заряд, тем более, что в данную минуту все преимущества были на стороне его врага. Кленси сдерживал свое нетерпение и думал о том, как бы лучше сбить с толку своего противника. Тихий визг прервал его размышления; взглянув вниз, он увидел Брасфорта и тотчас же у него созрел план воспользоваться услугами собаки. Он наклонился и отвязал собаку, которая, как бы отгадав его мысли, с громким сердитым ворчанием бросилась по направлению к камню. Дерк увидел ее и припомнил... охотничья собака Кленси! Сама Немезида, очевидно, со всем воинством своим ополчилась на него. Собака тем временем добежала до камня, обогнула его и, как пантера, набросилась на Дерка. Напрасно старался он увернуться от нее, оставаясь за камнем... не одних зубов собаки надо было ему опасаться, но и ружья Кленси. Избежать зубов значило потерять позицию. В эту минуту собака изо всей силы вцепилась зубами в его правую ногу; он хотел ударить ее прикладом ружья, чтобы отогнать, когда лошадь его, испуганная нападением, рванулась вперед и вынесла на открытое место, подставив под ружье преследователя.

Кленси не замедлил воспользоваться этим преимуществом и прицелился... Раздался выстрел, и вслед за ним Ричард Дерк свалился с седла и упал лицом вниз на землю. Упавший не сделал ни малейшей попытки подняться, ни милейшего движения... несколько конвульсивных вздрагиваний и только. Кленси соскочил на землю и поспешил к нему, чтобы помешать собаке растерзать его. Прогнав ее, он наклонился над распростертым телом. В нем не было ни чувства злобы, ни раскаяния, ни торжества победителя, желающего надругаться над телом противника. Правосудие свершилось, и клятва была исполнена. У его ног лежал теперь не соперник в любви, не смертельный его враг, а бездыханное тело, оболочка человека, наделенного еще недавно всеми страстями человеческими.

-- Тяжело думать, что я отнял жизнь у человека... даже у такого. Я желал бы, чтобы этого не было. Но я вынужден был. Простишь ли Ты мне, о Боже, что я избавил мир от такого негодяя?

Выпрямившись затем во весь рост и взглянув на небо, как тогда на могиле своей матери, он произнес торжественным голосом:

-- Я сдержал свою клятву! Матушка! Я отомстил за тебя.

В то время, когда эти трагические события разыгрывались на Койот-Крике и на равнине, в долине Сан-Саба все готовилось к преследованию грабителей. Полковник Армстронг и наиболее почтенные люди колонии взобрались на верхушку башни, откуда открывался превосходный вид на долину. Когда солнце вступило на меридиан, они увидели всадника, выезжавшего из лесу и направлявшегося к миссии. Все очень встревожились, видя, что он один и едет галопом. Неужели все разведчики были вырезаны, и только один спасся? Кто был это, Дюпре, Гоукинс? Когда он подъехал ближе, полковник Армстронг, глядя в телескоп, узнал Криса Текера. Войдя к полковнику, молодой охотник передал ему подробно все, что случилось с партией Дюпре. Он рассказал, что они очень долго искали следы разбойников и нашли их наконец на дороге, шедшей вдоль скал. Переехав нижний брод, они обнаружили следы, убедившие их, что индейцы отправились по лугу и затем поднялись на скалы за лугом. Когда же они стали снова рассматривать следы, то напали еще на другие, менее ясные. Это оказались следы четырех лошадей и одного мула... все подкованные. Проехав по ним несколько сотен ярдов, они нашли место, где останавливались какие-то люди и, вероятно, спали. Люди эти были белые, от них остались куски сухарей и другие остатки съестного, неизвестного индейцам. Оставив покинутый бивуак, они повернули уже к миссии, когда увидели следы, шедшие вниз по реке и в противоположную сторону от брода; следы подкованных лошадей, мула и большой собаки. Придерживаясь этих следов, они очутились на просеке с большим деревом -- каменным дубом -- в самом центре. Рассматривая эти следы, они все больше и больше удивлялись, особенно когда подняли один предмет, который, вместо того чтобы прояснить дело, еще более запутал его... Это был парик! В таком месте и парик! Он, что еще удивительнее, представлял собой копию индейской шевелюры и сделан был из длинных черных волос из лошадиного хвоста. Разведчики не знали, конечно, что парик принадлежал Бослею и был стащен с него Вудлеем и Хейвудом. Удивили их еще и другие предметы, найденные здесь: ветка кипариса и цветок померанца. Дюпре, знакомый до некоторой степени с ботаникой, знал, что в этой местности не растут ни померанцевые деревья, ни кипарисы, но он вспомнил, что видел эти деревья в саду миссии, куда ходили гулять девушки, и заключил из этого, что они были под каменным дубом. Где же они теперь?

-- Отправились по этой дороге! -- крикнул Гоукинс. -- Вот следы подкованных лошадей... с этой стороны, вверх по реке.

Дюпре отправил Текера с донесением, а сам вместе с разведчиками отправился по найденным следам. Донесение Текера вполне удовлетворило полковника; что-то подсказывало ему, что он найдет своих исчезнувших дочерей. И действительно, задолго до того, как село солнце, дочери его были уже с ним и нежно обнимали и целовали его. Скоро прибыли и разведчики. Недоставало только Кленси и Юпитера. Вудлей рассказал все, что знал о Кленси. Слушатели были удивлены и встревожены судьбой молодого охотника. Колонисты тотчас же стали готовиться к отъезду; надо было найти грабителей и отнять у них деньги, спасти Кленси или отомстить за его смерть. Полковник Армстронг выступил вперед, обнажил седую голову и сказал:

-- Граждане! Поблагодарим Всемогущего, спасшего близких нашему сердцу от большой опасности, но, благодаря Богу, мы не должны забывать и человека, который также заслужил нашу благодарность... благодарного молодого человека, которого мы считали мертвым, убитым. Он жив, будем надеяться. Симеон Вудлей сказал, что он подвергается смертельной опасности, если попадет в руки этих разбойников. Друзья и товарищи! Мне не нужно звать вас на помощь благородному юноше... вы сами это знаете и, несмотря ни на что, спасете Чарльза Кленси.

Восторженные крики были ответом полковнику.


## XLIII


Предводитель разбойников первым проснулся утром на следующий день после попойки и, выйдя из палатки, велел оседлать нескольких лошадей. Он выбрал нескольких человек и приказал им ехать на поиски Квантреля и Бослея, а сам направился к палатке метиса, желая еще поговорить кое о чем с мулатом. Войдя туда, он увидел окровавленное тело. На его страшный, безумный крик бросились все разбойники. Вопросов тут никаких не требовалось, все было ясно и без них: пленник убил своего надсмотрщика. Убежал ли убийца? Все бросились к палаткам, переходя от одной к другой, а затем к коралю, ворота которого оказались отворенными и лошади выпущенными. Оказалось, что одной лошади нет, и именно той, которая была отобрана у белого джентльмена. Мулат, следовательно, взял ее с собой. Гнев сменился тревогой. Вся их безопасность покоилась на строгой тайне их убежища. И вдруг убежал пленник, которому было все известно: их переодевание и место, где они скрывались. Нельзя было больше оставаться здесь.

-- Ребята! -- крикнул Борласс. -- Мне не нужно говорить вам, что обстоятельства изменились, и мы попали в некоторое затруднение. Мы должны сбить их с правильного пути... лучше всего проложить следы к Сан-Антонио. Но и тогда мы не будем в безопасности, если мулат расскажет все о нас. К счастью, показания негров не принимаются на суде в Техасе... Единственное средство, чтобы он ничего не мог рассказать о нас, снести ему голову.

После непродолжительного совещания все решили ехать. Лошади были мигом оседланы, и лагерь снова опустел.

В тот же самый час, и в ту же минуту, когда Борласс со своей шайкой подымался от Койот-Крика, по равнине, но только с противоположной стороны, то есть по направлению от Сан-Саба, двигалась другая группа всадников. Во главе ее находился Дюпре. Проводником был Билль Бослей, который ради спасения своей жизни согласился выдать сообщников.

Солнце начинало уже показываться на горизонте, когда Кленси, отойдя от тела своего врага, увидел лошадь Дерка, блуждающую по степи. Он вспомнил обещание, данное им Юпитеру. Лошадь ходила кругом, не желая, по-видимому, удалиться от этого места. Кленси ласково позвал ее и разными жестами старался внушить ей доверие. Мало-помалу она подходила все ближе и ближе и, наконец, подойдя к его лошади, стала обнюхивать ее. Кленси воспользовался этим и взял ее под уздцы. Бросив последний взгляд на тело убитого, он повернул лошадь и двинулся в обратный путь. Не проехал он и двух миль, как увидел знакомый ему одинокий виргинский тополь. Раз он попал сюда, значит, он был недалеко и от того места, которое он слишком хорошо помнил. Он оглянулся и при свете восходящего солнца увидел вдали человека, идущего пешком. Это был Юпитер.

-- Верно, значит, -- сказал мулат ему, подходя к телу убитого Дерка, куда его привел Кленси. -- Я так и сказал себе, когда услышал: "смертельный выстрел".

-- Да, Джуп! Он получил этот выстрел, и туда же, куда он стрелял в меня. Видишь ты, куда попала моя пуля?

Мулат осмотрел тело убитого.

-- Верно, масса Чарльз! Сам ангел мести, о котором вы говорили, руководил вашей рукой.

-- Довольно, Джуп! -- сказал Кленси. -- На лошадей... пора ехать!

-- Что это, масса? -- спросил Юпитер, указывая на запад.

Мечты Кленси рассеялись, как дым, мрачное облако закрыло его солнце. Там, на западе сверкали какие-то предметы, то появляясь, то скрываясь среди облака пыли. Сердце его сжалось; сверкавшие предметы были ружья, пистолеты, ножи, пряжки на поясах, удила и стремена. Это двигалась толпа всадников, едущая со стороны Колорадо, от Койот-Крика.

Уверенный в том, что это шайка Борласса, Кленси поспешил вместе с лошадью скрыться за большим камнем, приказав Юпитеру сделать то же самое. Для большей безопасности оба спешились; Юпитер держал лошадей, а Кленси наблюдал за движением неприятеля. Шайка Борласса двигалась, к счастью, не по направлению к скале, а к одинокому дереву, и Кленси вздохнул свободной грудью. Пока они, значит, в безопасности, но что будет дальше? В поисках жертвы своей злобы они могли заглянуть и сюда. "Ну, что ж, -- думал Кленси, -- моя лошадь здесь, у Юпитера нет больше мула, а лошадь Дерка отличалась быстрым бегом и легко могла уйти от преследования шайки". Некоторые из разбойников могли, пожалуй, догнать их, но не все сразу, а это во всяком случае значительно уменьшало опасность, к тому же они оба были теперь хорошо вооружены. Мысли его были прерваны веселым восклицанием Юпитера, который указывал на восток. Кленси обернулся и увидел другое облако пыли, а среди него сверкающие точки... По равнине двигалась вторая группа всадников, ехавшая также по направлению к одинокому дереву. Кленси решил, что это были колонисты и во главе их Сим Вудлей.

С бьющимся от волнения сердцем считал Кленси минуты... Головы лошадей виднелись уже над бугристым кряжем... Да, обе группы заметили друг друга! Обе остановились... натянули поводья и без выстрела, по команде своих предводителей, отступили назад. Несколько минут длилось молчание, нарушаемое ржанием лошадей... затем обе группы пустились галопом, не навстречу друг к другу, а как преследуемые и преследователи. Разбойники бежали! Недолго думая, Кленси вскочил на лошадь, приказал Юпитеру следовать за ним и помчался галопом. Его мысли были переполнены только одним желанием принять участие в преследовании и присоединиться к своим. Положение обеих групп тем временем несколько изменилось, но они все еще не обменивались выстрелами из-за большого расстояния -- колонисты не хотели даром терять своих зарядов. Ни с той, ни с другой стороны не было слышно ни единого звука, и тишина нарушалась только топотом копыт да фырканьем и ржанием лошадей. Но вот в воздухе мелькнули огоньки, показались клубы дыма, и раздался залп... за ним другой... Началась настоящая перестрелка, между которой слышались крики команды, одобрения и предостережения, заглушенные, наконец, громким "ура!" колонистов, которые двинулись на разбойников. Равнина покрылась густым пороховым дымом, среди которого то и дело вспыхивали красноватые огоньки. Кленси скоро очутился среди колонистов, ожесточенно нападавших на разбойников. Окинув взглядом сражающихся, он понял, что битва близилась к концу и разбойники разбиты наголову. Некоторые из них стояли уже на коленях и жалобно молили о пощаде. Где же был Симеон Вудлей? Неужели убит? Сердце Кленси сжалось от страха, и он носился по полю битвы, громко зовя своего старого товарища. Вместо него он увидел подле себя Неда Хейвуда, черного от порохового дыма и окровавленного.

-- Вы ранены, Хейвуд?

-- Да... не будь я ранен, я не был бы здесь.

-- Почему?

-- Потому что Сим...

-- Где он?

-- Отправился вдогонку за этим громадным скотом... я видел его сквозь дым. Спешите туда, ради Бога... Ему, наверное, нужна ваша помощь.

Кленси не слушал больше и, пришпорив лошадь, понесся в указанном направлении. Выехав на открытое пространство, он увидел двух всадников: впереди Борласса, а сзади -- преследовавшего его Вудлея. К великому удовольствию, Кленси заметил, что Сим уже догоняет разбойника; тем не менее, он был очень встревожен, зная, что Борласс не такой соперник, которым можно пренебрегать, и что в минуту опасности он будет защищаться с отчаянием медведя. Он ускорил аллюр своей лошади и поспешил на помощь другу. Но было уже поздно... оба всадника столкнулись и вступили в борьбу, не стреляя из карабинов или пистолетов, а выхватив из-за пояса кривые ножи. Бой начался на лошадях, но затем они спешились и продолжали его стоя на земле. Кленси с замиранием сердца следил за исходом битвы и собирался уже пустить пулю в Борласса, когда тот вдруг упал, пронзенный в сердце ножом Вудлея.

Колонисты одержали полную победу. Пороховой дым рассеялся, и Кленси увидел на равнине, где происходила битва, валяющиеся трупы людей и лошадей. Все разбойники были убиты; одни из них лежали на спине, другие лицом вниз или на боку, но все мертвые, бездыханные. Что касается колонистов, между ними также были убитые и раненые; в числе последних находились Дюпре и Хейвуд: но раны у них были не опасны для жизни. Молодой креол нашел свое сокровище, которое оказалось скрытым в потайном месте, в лагере на Койот-Крике.

Рассказ наш подошел к концу. Нетрудно догадаться, что Дюпре стал мужем Джесси, Елена женой Кленси. Обе свадьбы были отпразднованы в один и тот же день. Несколько часов спустя была объявлена и третья пара: Джуп и Джулия, которые так долго и жестоко были разлучены друг с другом.

Прошло несколько лет, в колонии произошли некоторые перемены, и все к лучшему. На месте миссии возник город в центре плантаций, из которых самая обширная принадлежала Луи Дюпре. Соседнею же с ней, почти такой же большой и цветущей, владел Чарльз Кленси..

В последней жили Юпитер и Джулия. Юпитер в качестве управляющего, а Джулия во главе женского персонала. На первой же плантации жили Синий Билль и его Феба с их многочисленным потомством.

Как охотник за кроликами попал сюда, можно рассказать в двух словах: Эфраим Дерк, пораженный обрушившимся на него несчастьем, сошел в могилу. При распродаже рабов Дюпре купил Билля со всеми его домочадцами и перевез на новое местожительство. Он сделал это в награду за правдивость негра и мужество, которое негр выказал, открыв истину.

Полковник Армстронг постоянно кочует между двумя плантациями, даже не зная, собственно говоря, где его настоящее местожительство. В обоих домах у него своя спальня, свое место за столом, и на обеих плантациях он желанный гость.

В самом городе есть рынок, на котором всего в изобилии, особенно всякого рода дичи, которую туда поставляют четверо самых искусных охотников Техаса -- Вудлей, Хейвуд, Гоукинс и Текер. Часто в свободное время они ходят по улицам города, развлекая жителей рассказами о своих охотничьих приключениях.

Но есть один рассказ, который Сим, старший из четверых, никогда не устает повторять. Это, конечно, рассказ о "смертельном выстреле".


К О Н Е Ц

Примечания


Смертельный выстрел

The Death Shot: A Romance of Forest and Prairie


На языке оригинала издано впервые в 1873 г. (London: Chapman and Hall). Издано также под названием "The Death Shot: A Story Retold" (London: Ward, Lock and Tyler, 1874).

На русском языке издано впервые в 1874 г. (СПб.) под названием "Степные разбойники в Техасе". Под названием "Смертельный выстрел" издано впервые в 1874 г.(СПб.)