# Сигнал бедствия

Томас Майн Рид

The Flag Of Distress, A Story of the South Sea.

Русский перевод 1908 г. (без указания переводчика).

## Томас Майн Рид


## Сигнал бедствия


Роман


Компьютерный набор/OCR, редактирование, спелл-чекинг Б.А. Бердичевский

Источник: Золотой век, Харьков, "ФОЛИО", 1995

http://citycat.ru/litlib/cbibl_.html

Компьютерная литбиблиотека Б. Бердичевского


## I. Погоня


В открытом море несутся два корабля на виду друг у друга, на расстоянии менее мили. Оба мчатся по ветру на поднятых парусах, один за другим.

Судя по всему, одно судно преследует другое. Шхуна с косыми парусами явно принадлежит пиратам. Другое же судно, из люков которого смотрят дула орудий, фрегат. Над ним развевается английский флаг. Фрегат пытается настичь шхуну. На последней флаг определить трудно. Он принадлежит незначительной морской державе -- Чили, о чем свидетельствует белая с пятью лучами звезда на голубом фоне.

Что значит это преследование? Между Великобританией и самой цветущей из южно-американских республик заключен мирный договор и установлены дружеские отношения. И на шхуне не было флага с черепом и костями. Напротив, вместо грозного вызова -- она взывает к милосердию, молит о помощи. Флаг перевернут вниз -- это значит: терплю бедствие.

И, однако, она мчится по ветру, распустив паруса, хотя явных поломок на ней не заметно. Это кажется странным всему экипажу фрегата, от капитана до последнего юнги-новичка. Фрегат, действительно, преследует шхуну. Заметив парус, он пустился за ней. Медленно, но верно уменьшалось между ними расстояние, пока, наконец, ясно можно было убедиться, что впереди барка, выкинувшая сигнал: терплю бедствие. Явление, обычное в море. Но необычно то, что судно, взывавшее к помощи, летело вперед на всех парусах, уходя от корабля, способного стать спасителем. А шхуна именно уходила, не убавляя парусов и не уменьшая хода. Это было странно, таинственно и вызывало суеверный страх. Экипаж фрегата уже слышал об этой шхуне. О ней сообщали с двух других кораблей и дали ее приметы: "шхуна на всех парусах, сигнал: терплю бедствие". На британском бриге, к которому подходила фрегатская шлюпка, рассказывали, что они были так близки к шхуне, что можно было перебросить на нее канат. На палубе не было ни души, но на крик выскочили двое, взбежали по вантам и ответили на неизвестном языке хриплым, отрывистым голосом, похожим на грубый лай. Так как уже наступала ночь, нельзя было ясно видеть их, но все-таки с брига, не без удивления, разглядели, что и одежда на них была необычная: звериная шкура, плотно облегавшая их фигуры с головы до ног. Командир хотел спустить к ним шлюпку, но на шхуне не убавляли парусов и не обнаруживали желания с кем-либо общаться.

Донесение с другого корабля подтверждало этот рассказ, который можно бы было принять за матросскую выдумку. В рупор с китолова доносили: "Показалась чилийская шхуна, с сигналом: терплю бедствие -- 10R 22 минуты южной широты, 95R западной долготы. На палубе люди, по-видимому одетые в рыжие звериные шкуры. Подойти не могли -- шхуна идет по ветру".

Нет сомнения, что это та же самая. Все совпадает. Шхуна мчится вперед, дальше от тех, кто спешит ей на помощь.

До сих пор фрегат строго держался своего курса. Теперь, привлеченный сигналом бедствия, он пустился вслед за шхуной. Бриг и китолов могли уступать ей, но с военным судном ей трудно тягаться. И все-таки она мчится, и гонка, по-видимому, будет продолжительная. Расстояние между ними сокращается так медленно, что экипаж уже сомневается, настигнут ли. Команда столпилась на баке, не сводя глаз с уходящей шхуны. Кое-кто из экипажа высказывает предположение, что это только видение; оно переходит в уверенность по мере приближения к шхуне. И эти люди, одетые в звериные шкуры, которых еще не видно с фрегата, должно быть, тоже призраки...

Капитан, окруженный офицерами, смотрит в подзорную трубу. Расстояние все уменьшается и теперь оно менее мили. Но на беду фрегата ветер падает. Подняты все паруса, но фрегат все-таки не продвигается.

-- Бесполезно, -- говорит командир, когда развернули последний парус. -- Ветер упал, скоро станет совсем тихо.

Через пять минут паруса повисли, обвис и флаг. Еще пять минут, и, как предсказал капитан, громада военного корабля недвижно замерла на фоне заснувшего, спокойного, как стоячий пруд, океана.


## II. Охотники, вперед!


Фрегат стал. А что же шхуна? Все пристально смотрят на странное судно, и суеверные мысли перерастают в страх. Почему наступила эта внезапная тишина? Старые матросы качают головой, а молодые прямо говорят, что это видение. Приходят на память морские легенды и передаются из уст в уста. А шхуна все летит вперед, бороздя морскую поверхность.

-- Не догнать нам ее, товарищи, -- вздыхает старый матрос, -- сколько ни гонись, хоть до Страшного суда. А догнали бы, досталось бы нам, как в день Страшного суда.

-- Глупо гнаться за ней, -- подхватывает другой, -- я рад, что нам не догнать ее.

-- Не бойся, не поймаем, -- говорит первый. -- Смотри-ка, она идет себе да идет. Понятно, ей все равно, что с ветром, что без ветра.

Но вот и на преследуемом судне повисают паруса, падает флаг, и уже нельзя различить, что он сигнализирует. Штиль остановил и шхуну.

-- Что вы можете сказать об этом судне, Блэк? -- спрашивает командир у старшего помощника.

-- Судя по цветам, судно чилийское, -- ответил лейтенант. -- На палубе ни души. Вон что-то показалось у кормы, как будто голова человека... Опять скрылось...

Офицер пристально смотрит в бинокль, но ничего не видит.

-- Странно, -- говорит капитан. -- Выкинули сигнал: "терплю бедствие", а судно уходит от помощи. Тут что-то не так, господа, -- обращается он к офицерам. -- Что вы об этом думаете?

Все молчат, не зная, что ответить. И только двое -- младший помощник и один из гардемаринов о чем-то догадываются, что видно по выражению их лиц. И по мере того, как они смотрят на шхуну, беспокойство это растет. Они, однако, хранят молчание, оставляя свои мрачные мысли при себе.

-- Ничего подобного не припомню за всю свою службу, -- говорит старший офицер. -- Не могу себе представить, хоть убейте, что нужно этому чилийскому судну, если только оно чилийское? Это не корсары. Пушек нет, и людей не видно. Надо послать шлюпку, чтобы узнать, в чем дело.

-- Вряд ли найдутся желающие, -- возразил с усмешкой старший помощник. -- Матросы боятся, что это "Летучий Голландец" [Легенда о Летучем Голландце в большом ходу среди моряков, совершающих рейсы у мыса Доброй Надежды. Между ними встречаются даже очевидцы этого явления, и они рассказывают, что своими глазами, в страшные бури, которые там не редкость, можно заметить очень ветхий корабль с изорванными, полуистлевшими парусами, с капитаном-призраком, носящийся по волнам. Существует предание, что в давние времена, возвращаясь из Индии, голландский корабль был застигнут страшным штормом у мыса Доброй Надежды. Капитана уговаривали вернуться в гавань, но он со страшной клятвой ответил, что пойдет вперед во что бы то ни стало, хотя бы пришлось идти до скончания века. С тех пор Летучий Голландец, мятущийся среди исполинских морских валов, совершает свой неустанный рейс и является захваченным штормом матросам].

Капитан и офицеры смеются, а выражение лиц младшего помощника и гардемарина по-прежнему мрачно.

-- Не сомневаюсь, -- говорит капитан, -- что молодцы на баке побаиваются идти к тому судну, но я сейчас покажу вам, как можно рассеять их робость.

В нескольких шагах от бака он останавливается, поворачивается к офицерам и подает знак, что просит внимания.

-- Ребята, -- говорит он. -- Вы видите шхуну, за которой мы гнались, и на ней сигнал: терплю бедствие. Ни одно английское судно не может к нему отнестись равнодушно, а тем более -- военное. Лейтенант, прикажите спустить шлюпку, а вы, боцман, дайте свисток к отправлению. Кто хочет ехать -- на шканцы!

Громкое "ура" было ответом. Матросы столпились на шканцах.

-- Так вот, господа, -- обращаясь к офицерам, гордо сказал капитан, -- каков английский матрос. Он никого не боится, а там, где дело идет о человеколюбии, ему не страшен ни черт, ни привидение.

Когда капитан отвернулся, многие отступили, и число желающих значительно уменьшилось. Но все же их было достаточно для самой большой шлюпки на фрегате, чтобы сразиться с экипажем преследуемого судна, если б то были даже самые отчаянные пираты.


## III. На баке боятся


-- Что прикажете спустить, капитан? -- спросил младший лейтенант командира.

-- Катер, -- ответил тот. -- Нет нужды посылать большую шлюпку, пока мы не узнаем, в чем дело. Может быть, там больны скорбутом или еще чем-то. Паруса все развернуты?

-- Прикажете отправляться доктору?

-- Пока нет. Пришлось бы возвращаться за лекарством и инструментами. Но предупредите его. Катер пусть отправляется. А там мы решим, что делать. Команды катера достаточно. Нелепо ожидать враждебных действий. Мы могли бы смести их одним залпом.

-- Кто командир, капитан?

Капитан вопросительно обернулся, и взгляд его упал на младшего лейтенанта. Он был известен капитану как отличный моряк, добросовестный и способный.

Офицер сразу вступил в исполнение своих обязанностей, руководствуясь соображениями более существенными, чем дисциплина. Он наблюдал, как спускают катер, и в глазах его горело нетерпение, а лицо оставалось мрачным. Другой офицер, еще моложе, тот самый гардемарин, о котором мы говорили, подошел к нему.

-- Не возьмешь ли меня с собой? -- спросил он.

-- Изволь, товарищ, -- ответил дружески тот. -- Спроси только позволения у капитана.

Младший офицер подбежал к капитану, отдал ему честь и осведомился, можно ли ему ехать.

-- Хорошо, -- сказал капитан. -- Вы можете отправляться с катером. Но почему вы вдруг вызвались?

Юноша покраснел. Но отвечать ему было уже некогда: катер спущен и готов отчалить.

-- Можете ехать, -- повторил капитан. -- Скажите младшему лейтенанту, что я разрешаю. Вы молоды, а молодежь честолюбива. Только в данном деле, мне кажется, мало шансов на славу. На бедствующем судне вы, может быть, натолкнетесь на страдания. Но это будет для вас неплохой урок, поезжайте.

Юноша спустился в катер и сел рядом с лейтенантом.

-- Отваливай! -- скомандовал тот.

Катер отдалился от корабля, разрезая воду.

Положение двух судов не изменилось. Они все так же стояли друг за другом, на обоих висели паруса и время от времени хлопали о мачты, благодаря тихому покачиванию корпусов. Очертания их отражались в воде, словно у каждого рядом был двойник. Вода была гладкая, как зеркало, вследствие особенной тишины, которая подтверждала название океана -- "Тихий". Катер приблизился к неподвижной шхуне. С фрегата все следили за ним и отрывали взгляд только для того, чтобы поглядеть на загадочную шхуну.

Деталей простым глазом рассмотреть нельзя: видны только белые паруса и чернеющий под ними корпус. В подзорную трубу можно различить повисший флаг, но уже не видно одинокой звезды и не понятен сигнал.

То, чего не видно, матросы дополняют возбужденным воображением. Им кажется, что на палубе множество людей. Шхуна уже доказала, что может иметь быстрый ход, и теперь, очевидно, там притворяются, если не уходят от фрегата. Команде катера не посчастливится. Иные продолжают искренне верить, что это только видение, и каждую секунду ждут, что катер пойдет ко дну, а шхуна или растает в воздухе, или помчится дальше.

Офицеры тоже столпились вокруг капитана со своими биноклями, наведенными на загадочное судно.

Вот катер подошел к шхуне. Но никого не видно из-за ее снастей. Суеверный страх, вызванный неизвестностью, овладевает и офицерами.


## IV. Команда катера


По мере того как катер приближается к шхуне, его команда, несмотря на испытанную храбрость, все сильнее поддается чувству страха.

-- Тише, -- громко командует лейтенант.

Катер замедляет ход и, наконец, останавливается.

Пытливые взгляды окидывают шхуну с кормы до носа. На палубе никого.

-- Есть кто на корабле? -- окликает лейтенант. Слышен отзвук -- отражение голоса лейтенанта. Снова водворяется тишина. Матросы сидят, онемев от ужаса.

-- Есть кто на корабле? -- повторяет лейтенант, и снова ему отвечает только эхо.

Предположить, что нет ни души -- нельзя: стоит лишь взглянуть на паруса. Думать, что не хотят отвечать -- невозможно: флаг и сигнал достаточно красноречивы.

Лейтенант третий раз кричит во весь голос:

-- Кто на корабле?

Ответа нет. Глубокое безмолвие, наводящее ужас, ничем не нарушается. Команда не верит собственным глазам.

Да полно, шхуна ли это? Не видение ли? Что это за судно, на котором поставлены все паруса и нет людей? А если есть люди, почему не отвечают? Им кричали так громко, что можно было бы разбудить мертвого.

-- Весла на воду! -- командует капитан. -- Держи к борту!

Гардемарин повторяет команду командира. Но не успел катер двинуться, как лейтенант крикнул:

-- Стой!

В ту же минуту голос его смешался с другими голосами, раздавшимися со шхуны. С палубы донеслись странные крики. Две, как будто человеческие, головы поднялись над бортом, два багровых лица, обросших волосами. Потом вырисовались два тела, тоже как будто человеческие, но покрытые ярко-рыжей, как у лисицы, шерстью. Вот они дергают веревку, крича грубым голосом на незнакомом языке, точно бранясь и отгоняя непрошеных гостей. Вдруг они прыгают вниз и исчезают так же быстро, как появились.

Гребцы перестали грести. Все затаили дыхание, напрягая слух, оцепенев, с устремленными на шхуну глазами. Слышно было, как с лопастей весел капает вода. Страх овладел всеми. Он написан на лицах, и самые испытанные матросы поражены тем, что увидели. Наконец, один нашел в себе силы пробормотать:

-- Господи Боже милостивый! Что это такое, братцы?

Этот возглас нарушает безмолвие, и вслед за ним слышны голоса лейтенанта и гардемарина. Суеверный страх не распространяется на них, хотя они тоже напуганы.

Под влиянием скорее беспокойства, чем страха, лейтенант командует:

-- Вперед! Живо к борту!

Нервное нетерпение сказывается в его голосе и движениях. Люди повинуются медленно и неохотно. Они знают, что оба офицера -- храбрецы. Но теперь они кажутся отчаянными безумцами. Непонятно, что руководит ими. Тем не менее все подчиняются приказу.

Брошен крюк. Катер подчаливает к борту загадочного судна. Лейтенант и второй офицер бросаются к наружной площадке, приказав боцману следовать за ними, и поднимаются на палубу. Остальные остаются на катере и с восхищением наблюдают за офицерами.


V. Неоконченное пиршество


Взобравшись на борт, офицеры оглядывают всю палубу. Ничего не видно, ничего не слышно. Ни одного матроса, ни одного офицера, кроме двух необыкновенных существ. Одно прислонилось к передней мачте, другое, скрючившись, сидит у камбуза [Кладовая с погребом на корабле]. Оба ворчат что-то непонятное и делают угрожающие жесты.

Не обращая на это внимания, лейтенант спрыгивает на палубу и направляется прямо к ним. За ним идут второй офицер и боцман. По мере их приближения покрытые шерстью чудовища пятятся назад, и, наконец, оба скрываются в каюте. Офицеры равнодушно проходят мимо, движимые своими мыслями, и только боцман, заинтригованный покрытыми шерстью людьми, все еще побаивается, но, не говоря ни слова, следует за офицерами.

Они направляются к двери каюты. Дверь распахнута, и офицеры, проходя мимо, останавливаются, пораженные слабым криком, заставляющим их броситься к кухне. Перед очагом, где уже давно погас огонь, прямо, как шест, прислонясь к переборке, сидит на скамье человек.

Человек ли это или только подобие человека? Скорее, -- это скелет, обтянутый кожей, черный, как уголь в очаге. Это негр, живой негр. При виде людей он выражает тревогу и пытается что-то сказать. Слушать его приготовился один боцман. Остальные бросаются в каюту, куда ведет лестница со второй палубы. Найдя ее, они сбегают вниз и останавливаются перед запертой дверью. Они поворачивают ручку, отворяют дверь и, не стуча, входят в рубку.

Но едва переступают порог, как столбенеют, пораженные зрелищем, перед которым бледнеет то, что они нашли в камбузе. Уже не только изумление -- ужас овладевает ими.

Рубка небольшая, но уютная, и в ней свободно помещается стол шести футов длины и четырех ширины. Вокруг стола четыре кресла. Стол заставлен графинами, блюдами, стаканами и тарелками. На блюдах остатки десерта: сладкие пирожки, фрукты, варенье. На тарелках оставшиеся объедки. Разных сортов вина наполняют графины.

По-видимому, четыре кресла были заняты четырьмя собеседниками. Два боковых кресла пусты, как будто их только что покинули. На одном брошен веер, на спинке другого -- шарф. Здесь были дамы. Два человека сидят за столом, один против другого. Оба -- белые мужчины. Они так же истощены, как и негр. Их челюсти обтянуты одной лишь кожей, скулы резко выдались, подбородки заострены, глаза потонули в орбитах. Однако они живы. Глаза их горят, и они свидетельствуют о жизни. Они сидят неподвижно, выпрямившись. Ни один мускул не шевелится. Силы явно покинули их. Видно, что они достигли последней степени истощения. И это-то за столом, заваленным изысканными винами, фруктами и тонкими закусками?..

-- Что это значит? -- срывается с губ обоих офицеров. Но тотчас же оба бросаются наверх к катеру.

-- Живо назад! На корабль! За доктором! Греби что есть мочи, ребята! Отчаливай!

Люди послушно работают веслами. Они рады поскорее уйти от зловещего места. Лица их обращены к шхуне. В глазах написано изумление. Но они пока ничего не знают. Один из матросов качает головой и говорит:

-- Не видать нам больше, братцы, лейтенанта, не видать младшего помощника, не видать и боцмана.


## VI. Видение


На военном корабле не спускают глаз со шхуны и следят за каждым движением катера. Только вооруженные биноклями могут видеть более или менее ясно. Туман поднимается над морем, быть может, благодаря штилю, и все застилает легкой дымкой. Он сгущается вокруг шхуны, и все предметы рисуются смутно. Вдруг один дальнозоркий офицер вскрикивает:

-- Смотрите, катер возвращается!

Какие-нибудь десять минут назад он пристал к шхуне. Что значит такое быстрое возвращение? А офицер опять замечает нечто, что ускользает от других. Он видит четыре пары весел вместо пяти и не тринадцать человек, а десять. Значит, трое осталось. Офицеров это не пугает и не беспокоит. Они знают, что их товарищ, младший офицер, решительный, энергичный и находчивый человек. Значит, он послал за чем-то необходимым.

Совсем о другом думают матросы, уверенные, что с отсутствующими случилось несчастье. Не слышно было выстрелов и не видно было вспышек огня; но ведь можно убить и без шума, холодным оружием, которым владеют дикари. Правда, команда катера, помимо кортиков, вооружена еще пиками и пистолетами, и если бы на нее напали, она не могла бы отступить, не дав ни одного залпа, да еще потеряв троих. Но чем непроницаемее тайна, тем больше оснований для суеверного страха.

А катер режет поверхность воды, и по движениям людей видно, что они торопятся. Вот уже каждого можно узнать в лицо. Видно, что оба офицера отсутствуют. Нет и боцмана.

Его место на руле занято одним из гребцов. Вот катер приблизился. На лицах первых двух матросов отражено нечто, не поддающееся описанию. Все ждут в молчании, пока катер огибает фрегат и пристает к правому борту. Команда корабля устремляется к нему, но терпит полное разочарование. Никаких известий со шхуны, только краткое приказание лейтенанта:

-- Назад, на корабль, и доктора сюда.

Матросы рассказали только, что видели покрытых шерстью людей. Все на фрегате повторяют рассказ, распространяющийся с быстротой молнии. Начальство находит это странным, экипаж -- сверхъестественным. Кто-то снова восклицает:

-- Это не судно, а видение!

Матросы тотчас соглашаются. Другой повторяет слова, уже сказанные им на катере:

-- Не видать нам больше лейтенанта, братцы! Не видать и младшего офицера, не видать и старого боцмана.

За этими разговорами на время забыли о странном судне. Вдруг на фрегате раздался крик, заставивший всех вскочить и броситься к борту. Все взоры обратились туда, где была шхуна. К великому изумлению -- она исчезла!


## VII. Черный шквал


Исчезновение шхуны очень скоро объяснилось туманом. Плотная масса темных паров поднялась с поверхности моря и окутала шхуну. То же грозит и фрегату. Хотя матросы не удивляются больше, они все-таки во власти неопределенного страха. Люди, плававшие среди полярных льдов, иногда в непроницаемом мраке, не побоятся тумана. Их страх основывается на предположении, что эти явления неестественны. Пусть это туман, но почему он появился именно теперь?

Туман все надвигается и окутывает фрегат, как и шхуну. Вскоре начнется страшная буря, тот черный шквал, который известен в Тихом океане. Фрегат -- крепкое судно и может устоять перед ураганом, но всех беспокоит судьба товарищей. Суда могут потерять друг друга в тумане. И что тогда будет с ними? На шхуне -- сигнал бедствия. Значит ли это, что там нет воды или провизии? Рук там достаточно, если паруса все поставлены. Может быть, там холера или желтая лихорадка? Скорее всего, раз лейтенант послал за доктором.

Черное облако надвигается, окружает корабль и заключает его в свои мрачные и душные объятия. Теперь нечего и думать о возвращении катера к шхуне. Ее так же трудно отыскать, как иголку, затерянную в стоге сена. Некогда и думать о шхуне и об отсутствующих офицерах. На самом фрегате каждому нужно делать свое дело. Слова команды гремят в рупор и исполняются с быстротой, присущей военным. Огромный корабль колышется, находясь во власти бушующих волн, под штормовыми парусами. Вид последних наводит всегда моряка на грустные размышления. Он говорит о борьбе с ветром и морем, о страшной схватке со стихиями.

Бешено ревет еще недавно спокойное море. Пенятся валы и мчатся, как белогривые кони, и между ними военный корабль -- недавний господин стихии, ее теперешний раб и в будущем, может быть, жертва, -- прыгает по волнам, как пробка, то поднимаясь вверх, то низвергаясь в глубину.

Есть только два способа спастись, и капитан взвешивает шансы и того, и другого. Или выдержать шквал, оставаясь на месте, или уходить от него. В последнем случае это значило уйти от шхуны, и, возможно, никогда ее потом не найти. Без сомнения, команду принял на шхуне лейтенант и, конечно, уберет паруса. Капитан фрегата решает остаться на месте.

Оба отсутствующих офицера и старый боцман любимцы как капитана, так и матросов. Что с ними будет? Все на военном корабле полны сострадания и страха за них. И среди завываний бури, покрывая ее, проносится однообразный, с равными промежутками, могучий гул: каждую минуту раздается пушечный выстрел с фрегата. Не как призыв на помощь, но как ободрение и поддержка для тех, кто гибнет.

Приближается ночь, и мрак становится еще гуще. Положение фрегата прежнее. По-прежнему царят туман и буря, пушечные выстрелы продолжают греметь, хотя никто не отвечает на них. Быть может, на шхуне нет пушки?

К утру буря стихает, и облака рассеиваются. Туман поднимается и двигается дальше и, вместе с пробуждающимся днем, пробуждаются надежды. Офицеры и матросы собрались на палубе. Тумана нет и в помине. Небо нежно-голубое, как развернутая атласная лента, прозрачное, как стекло; море такое же, и на его валах уже нет белых пенистых гребней.

Матросы не спускают с него глаз. Офицеры осматривают в бинокли горизонт, где встречаются две голубые полосы, но там ничего не видно. Море и небо. Ни военного, ни торгового судна, ни малейшего намека на парус. Только один их фрегат среди могучего Тихого океана.

Все молчат, думая о шхуне. Какая судьба постигла товарищей? И только один матрос, который уже два раза высказал свое предсказание, в третий раз повторяет свою мысль, теперь общую для всех:

-- Товарищи, не видать нам больше лейтенанта, не видать и младшего офицера, не видать и старого боцмана!


## VIII. Золото


Все, о чем речь пойдет ниже, происходило осенью 1849 года в Сан-Франциско, столице Калифорнии.

Маленькая деревушка Долорес, служившая гаванью миссионерского центра, торговавшая шкурами и салом и видевшая ежегодно два-три судна, проснувшись в одно прекрасное утро, увидела целый флот кораблей, собравшихся со всех концов света под всевозможными флагами.

Что послужило поводом для этого, ломали головы жители деревни. Вскоре все узнали: золото.

Переселенец из Швейцарии Суттер, прочищая постав своей водяной мельницы в одном из портов Сакраменто, заметил в грязи блестящие частицы. По всем признакам они напоминали золото, что и подтвердилось химическими исследованиями.

Это случалось и раньше в Калифорнии, но в руки европейских колонистов такая находка попала впервые. И эти энергичные люди принялись собирать золото и вывозить за границу.

Не прошло двух лет, как берега Сакраменто, доселе пустынные, застроились, а в залив Сан-Франциско набились корабли со всего света. Не только гавань -- все улицы переполнились авантюристами, говорящими на всех существующих в мире языках.

Мексиканские глиняные постройки затерялись среди полотняных палаток и деревянных домов, которые воздвигались, как по мановению волшебной палочки. В самом селении также произошла перемена: вместо мирной семейной жизни в домах начался шумный разгул, сопровождаемый запахом табака и спирта. На улицах, доселе безмолвных и пустынных, по которым, бывало, пробирались монахи в сандалиях и патеры в широкополых шляпах, бродили гарнизонные солдаты и офицеры в блестящих мундирах, горожане в грубых суконных плащах, помещики и пастухи, -- теперь, толкаясь, толпами расхаживали какие-то люди в красных шерстяных фуфайках, куртках из звериных шкур, с ножами и пистолетами за поясом, матросы с кораблей в отрепьях, остававшихся после долгого плавания по морям и шатания по суше.

Никогда еще не было такого пестрого люда, какой можно было наблюдать в бывшей Иерба-Буэне, переименованной с этого года в Сан-Франциско. Не бывало и подобного разнообразия всевозможных флагов и, конечно же, не бывало такого множества судов с таким малочисленным экипажем, чтобы управлять ими. На половине кораблей почти не было матросов, разве только капитан и помощник, да иногда плотник и повар.

Матросы же на берегу, и немногие из них мечтают вернуться на корабль. Все они бежали на золотые россыпи, и палубы превратились в пустыни.

Резкий контраст наблюдается между этими опустевшими судами и кишащими народом улицами. Там шум, толкотня, толпы обезумевших людей; тут -- ленивое бездействие, тишина, как будто эти суда никогда больше не выйдут в море. И действительно, есть такие, остовы которых до нынешнего времени лежат, как скелеты исполинских китов, вдоль берега бухты, когда-то известной под названием Иербы-Буэны.


## IX. Два английских офицера


Однако не все суда были без экипажа. На некоторых, преимущественно на военных, дисциплина не допускала побегов. Но и тут приходилось принимать известные меры. Военные суда останавливались далеко в море, и лодкам не было позволено подходить к ним.

Матросу, решившемуся пуститься вплавь, предстояла нелегкая задача, и, кроме того, мог прозвучать выстрел в спину.

Такие же требования были и на военном корабле под английским флагом, где царила та же железная дисциплина. Палубы были добела усыпаны толченым камнем, каждая веревка была на своем месте.

Командовал "Крестоносцем" -- так назывался военный фрегат -- старый моряк, капитан Бресбридж, который ухитрился не потерять ни одного матроса. Само золото не могло сманить их на сушу, потому что капитан делал все, что возможно, чтобы и офицеры и матросы чувствовали себя в финансовом отношении независимо. У них была вкусная пища, много грога. Время от времени устраивались любительские спектакли.

Совсем недавно здесь был блестящий бал, где офицеры смогли познакомиться с интересными дамами. Двое, между прочим, не на шутку влюбились в барышень, с которыми весь вечер танцевали.

После бала прошло два дня. Вечером офицеры намеренно отдалились от товарищей и заговорили друг с другом. Старший, Крожер, был двадцати двух лет, не более, а младший, Кадвалладер, на четыре года моложе. Первый был лейтенантом, второй -- гардемарином.

У Кадвалладера было приятное белокожее лицо, белокурые вьющиеся волосы и глаза бирюзового цвета, как у большинства потомков кельтов. Крожер, родившийся в старинном замке в окрестностях Йорка, был прямой его противоположностью. У него тоже были вьющиеся волосы, но черные, а орлиный нос и выдающиеся челюсти свидетельствовали о твердом характере. Он был среднего роста, сильного сложения, вынослив и настойчив.

Они не только внешне были различны, но и по характеру противоположны. Крожер -- человек очень серьезный, он мало смеялся, хотя и не был угрюм. Кадвалладер почти всегда смеялся, в ямочках на его щеках, кажется, притаился смех. С ним можно довести шутку до крайности. Но с Крожером шутить опасно.

Несмотря на такую разницу в характерах, эти двое офицеров -- друзья. В свободное от службы время они всегда вместе на корабле и вместе съезжают на берег. И теперь они оба, в первый раз в жизни, влюбились; к счастью, не в одну и ту же. Но обе их возлюбленные живут под одной крышей и члены одной семьи. Это тетка и племянница, однако разница в возрасте у них ничтожная: тетка двумя годами старше племянницы. Крожер влюбился в тетку, а Кадвалладер в племянницу.

Обе они испанки "голубой крови". Одна дочь, другая внучка Грегорио Монтихо, дом которого виден с корабля. Это великолепный дворец, в мексиканском вкусе, возвышающийся на вершине холма.

Взгляды обоих офицеров устремлены на него.

-- Мне кажется, -- говорит Кадвалладер, глядя в подзорную трубу, -- я вижу их. Из-за балюстрады террасы выглядывают две головы. Бьюсь об заклад, это они, милые девушки. Интересно знать, видят ли они нас?

-- Думаю, что нет, если у них нет подзорной трубы.

-- Ей-Богу, она у них есть! Вон что-то блестит. Моя Иньеса смотрит в нее.

-- Нет, это моя Кармен. Как бы ты ни гордился твоими голубыми глазами, а я скорее тебя разгляжу парус.

-- Парус, а не хорошенькое личико, Нед. Иначе бы ты не выбрал старую тетку, уступив молодую племянницу мне.

-- Ничего себе старая! Она, пожалуй, моложе твоей. Единственный локон ее блестящих янтарных волос стоит целой головы твоей черноволосой красавицы. Вот посмотри-ка!

Он достал из кармана локон и помахал им перед глазами друга. На солнце волосы отливали красноватым золотом.

-- А ты посмотри на это! -- воскликнул Кадвалладер и тут же вытащил другой локон.

-- Ты воображаешь, что только ты можешь похвалиться залогом любви? А по сравнению с твоим, этот -- то же, что шелк рядом с бумагой.

Оба смеются и прячут локоны.

Крожер взял подзорную трубу и направил ее на дом Монтихо.

-- Ты прав, Билль, -- сказал он. -- Это те самые красавицы, локоны которых мы храним. Они тоже смотрят в трубу и, наверное, ждут нас. Может быть, мы через несколько минут будем у них. Вот тогда ты убедишься, что янтарный цвет превосходит черный, особенно под лучами калифорнийского солнца.

-- Бог с ним, с солнцем! Мне нужна девушка с волосами черными, как вороново крыло.

-- А мне с золотыми, с красным отливом. А в самом деле, Нед, как ты думаешь, отпустит нас капитан?

-- Я уверен, что отпустит.

-- Почему?

-- Ты -- сын бедного уэльского эсквайра, а я имею счастье быть наследником двадцати тысяч годового дохода. Кроме того, у меня есть дядя в адмиралтействе! Я просил капитана отпустить нас обоих. Вот и все. Капитан соблюдает свою выгоду и не откажет в такой обоснованной просьбе. Вот он идет. Сейчас спросим его -- и получим согласие, поверь мне.

-- Господа, -- сказал капитан, подойдя к молодым людям, -- я разрешаю вам сегодня ехать на берег. Лодка отвезет вас, куда вам надо. Пришлите ее назад. Скажите боцману, когда за вами приехать. Пожалуйста, не выпейте лишнего. Вы знаете, что Сан-Франциско полон теперь всякого сброда. В интересах службы и ради чести вашего мундира не якшайтесь с подонками, и особенно берегитесь женщин.

Капитан удалился. Молодые люди недолго раздумывали. Они сразу же занялись туалетом перед тем, как предстать пред очи своих красавиц. Наконец они заняли места в лодке. Гичка скользнула по тихим волнам залива, по направлению не к пристани, а к морской косе, в сторону от городского предместья, -- к дому Грегорио Монтихо.


## X. Две испанки


Грегорио Монтихо, -- испанец, прибывший лет десять тому назад в Мексику, а оттуда переселившийся в Калифорнию. Начинал он скотоводом, как большинство калифорнийцев. В его стадах насчитывалось более тысячи голов рогатого скота, а лошадей было в десять раз больше.

Дом испанца одноэтажный, с плоской крышей. Внутренний двор отделен от большой дороги каменной оградой с воротами, за которыми тянется аллея, усыпанная белыми морскими раковинами и обсаженная вечнозелеными кустами шиповника, лаврами и персиковыми деревьями.

Судя по роскоши дома и количеству земли, Монтихо в Новом Свете сделался богачом. Но и из Старого Света он приехал с деньгами, не как нищий искатель приключений, а как бискайский дворянин древнего рода.

С ним приехали жена и восьмилетняя дочь. Надгробная плита на старом мексиканском кладбище хранит память о жене, после смерти которой Монтихо взял к себе внучку. Теперь обе, и дочь, и внучка, взрослые, и в них-то и влюбились Кадвалладер и Крожер. Несмотря на то, что обе дамы родственницы и почти ровесницы, они так мало походят одна на другую, что, кто их не знает, никогда не поверит этому.

У Кармен белокурые волосы и серовато-голубые глаза. Она довольно высокого роста, стройная, пышная красавица. Описанию ее внешности можно посвятить целую главу и все-таки не сказать всего. Довольно того, что множество мужчин в Сан-Франциско за одну ее улыбку готовы идти на край света.

Глаза Иньесы Альварес черны, как уголь, лицо смугло. Она жгучая брюнетка. Отец ее родился в Кадисе. Будучи испанским офицером и стоя с полком в Бискайе, он увидел старшую дочь Грегорио Монтихо, попросил ее руки и увез ее в Андалусию. Теперь они уже умерли, оставив наследницей богатого имения свою единственную дочь Иньесу. Девушки воспитываются как сестры и очень дружат.


## XI. Взаимные признания


Обе девушки оделись для верховой езды. На дворе стоят оседланные лошади. Две из них предназначены для дам, а две, на чьих спинах большие и жесткие седла, для мужчин.

Из дома виден весь Сан-Франциско и суда в гавани. Взоры девиц прикованы к военному кораблю. На мгновение Иньеса отрывается от него и говорит:

-- Правда ли, что мы возвращаемся в Испанию?

-- К моему искреннему сожалению, это правда, -- ответила Кармен.

-- Почему к сожалению?

-- По множеству причин.

-- Скажи хоть одну.

-- Я бы могла назвать двадцать.

-- Довольно одной, но основательной. Говори же!

-- Во-первых, я люблю Калифорнию за ее чудесный климат, за ее ясное, голубое небо.

-- Оно не яснее и не синее, чем в Испании!

-- С Калифорнией в этом отношении не может сравниться ни Испания, ни Италия. Моря этих стран тоже уступают нашему. Взгляни-ка на это море!

-- Если бы я взглянула твоими глазами, я согласилась бы. Но я не вижу ничего, достойного восхищения.

-- А этот корабль? Сознайся, он стоит того, чтобы им любоваться?

-- Корабль и залив -- это не одно целое! -- воскликнула Иньеса.

-- Ну и что? Он стоит в заливе. И на этом корабле тот, кто каждую минуту думает о некой девице по имени Иньеса Альварес.

-- То же самое можно было бы сказать и о бискайке по имени Кармен Монтихо.

-- Что ж! Я не отрицаю. На том же корабле есть человек, который для меня слишком много значит. Скажу больше: я люблю его. Да, я не делаю из этого тайны. Но ведь и ты не станешь отрицать, что тебя пленил молодой англичанин с глазами цвета морской волны и соломенными волосами.

-- Его волосы гораздо красивее, чем у другого английского офицера, который завоевал твое сердце, тетушка.

-- Никакого сравнения! Вот прядь темных волос.

-- А вот, -- воскликнула Иньеса, -- другая! Посмотри, точно золото!

-- Как! Значит, ты тоже дала свой локон в обмен?

-- А ты?

-- Не буду скрывать от тебя, Иньеса, дала. Ответь честно, и ты тоже?

-- Я тоже.

-- А сердце ты тоже отдала? Отвечай правду, племянница!

-- Спроси у своего сердца, тетя.

-- Значит, мы понимаем друг друга. Теперь поговорим об отъезде. Ты хочешь уехать из Калифорнии?

-- Очень! Я удивляюсь, почему ты не радуешься. Нет страны лучше Испании и города красивее Кадиса.

-- А для меня нет страны лучше Калифорнии и города красивее Сан-Франциско. Но отец решил ехать. И дом этот и земля уже проданы и не принадлежат нам. Мы скоро отправимся в Панаму, переедем перешеек, Атлантический океан, переедем в Старый Свет и должны будем вести европейскую, чопорную жизнь, от которой можно умереть со скуки. Твой Кадис убьет меня.

-- Но ведь ты не можешь быть счастлива здесь, Кармен? Нельзя спокойно ездить по улицам, они переполнены грубыми людьми в красных рубашках. Это -- англосаксы, как они называют себя.

-- Это ты что-то имеешь против англосаксов? А локон волос, спрятанный в медальоне, который ты носишь на груди?..

-- Но ведь это совсем другое дело. Он не саксонец, а кельт, то же что и вы, бискайцы. Его нельзя причислить к этому сброду. Кадвалладер -- дворянин.

-- Я все-таки думаю, что ты неправа, называя людей в красных рубашках сбродом. Внешне они грубы, но сердца у них благородные. Между ними тоже есть дворяне, и ведут они себя, как и подобает дворянам. Никогда ни один из них не оскорбил меня. И отец несправедлив к ним. Я горячо люблю Калифорнию и расстаюсь с ней с грустью. Здесь, на берегах Южного океана, Иньеса, еще существуют обычаи и нравы, сохранившиеся от странствующих рыцарей, что-то напоминающее старину.

-- Кстати, о странствующих рыцарях. Двое, вон, кажется, едут сюда. Ты можешь вообразить, что стоишь на башне старого замка и посылаешь им привет.

Кармен не ответила. Глаза ее затуманились, когда взор упал на двух показавшихся вдали всадников.

-- Это настоящие калифорнийские рыцари, -- с усмешкой сказала Иньеса.

-- Настоящие калифорнийские мошенники, -- с грустью отозвалась Кармен.


## XII. Два калифорнийских кабальеро


Всадники ехали по дороге вдоль берега. Они были великолепны в своих костюмах. Широкие штаны, отделанные золотым сутажом с пуговицами по швам, сапоги со шпорами, похожими на звезды, богато вышитые плисовые курточки, опоясанные шарфами с золотой бахромой, широкополые шляпы -- вот что составляло их наряд. У каждого на плечах был роскошный плащ. На одном -- пунцовый, на другом -- голубой. На спинах лошадей красовались седла из тисненой кожи, вышитые чепраки, уздечки с кистями.

Оба всадника смуглы, и лица у них испанского типа. Тот, что в голубом плаще, по-видимому, мексиканец. Он среднего роста, плотный, широк в плечах, ноги у него кривые от постоянной езды верхом. Лицо плоское, с приплюснутым носом и широкими раздувающимися ноздрями, с толстыми губами, что не исключает африканского происхождения. Но волосы его прямы, как иглы, и черны, как уголь. Этот человек родился в Калифорнии, на берегах залива Сан-Франциско. Ему 26--27 лет. Зовут его Фаустино Кальдерон.

Другой в красном плаще, немного старше и совсем не похож на первого. Он красив, его интеллигентное лицо чисто испанского типа. У него прекрасный классический лоб, а над ним целая шапка волнистых, черных, как смоль, волос. Лицо и щеки тщательно выбриты, оставлены только длинные усы и эспаньолка. Он выше и сильнее своего спутника. Зовут его Франциск Лара.

Отец Кальдерона, африканец по происхождению, недавно умер и оставил сыну в наследство пастбища и стада. Единственный наследник, он вел разгульную жизнь, тратя деньги на вино, женщин и игры. Весь Сан-Франциско знал об оргиях, которые он устраивал.

Франциско не лучше товарища. Он отлично владеет языками, английским и французским, при случае говорит по-испански и по-итальянски. Он -- креол из Нового Орлеана и выскочка неизвестного происхождения. Ему тридцать лет от роду. Уже десять лет он живет на берегах залива Сан-Франциско, куда его привез американский китолов. Калифорния с ее праздной жизнью и отсутствием страха перед законом пленила его. Общие вкусы и интересы сдружили его с Кальдероном. Особенно стали они неразлучны в последнее время. Они открыли так называемый банк -- не тот, где хранятся и учитываются деньги, а тот, который можно найти на любой улице, в любом городе: зал со стойкой и покрытыми зеленым сукном столами для игры.

Большинство из наводняющих улицы Сан-Франциско предпочитает более легким способом собирать золото -- на зеленом сукне игорного стола. Кальдерон дал деньги на устройство игорного дома, но при этом не подчеркивает, что он хозяин. Хозяйничает в нем менее симпатичный Лара.

Всадники проехали улицы, где толпятся красные фуфайки, и теперь им встречаются только фермеры. Среди них Кальдерон слывет богачом, и внешность его поддерживает эту славу. Одет он щегольски, по последней моде; рубашка на нем тончайшего полотна, с бриллиантовыми запонками. Он щедро платит и пользуется большим почетом. Кроме того, он красив лицом и умеет себя держать. Он мастерски владеет шпагой, дважды дрался на дуэли и в последний раз убил соперника.

Этих-то двух всадников Иньеса Альварец и назвала калифорнийскими рыцарями, а Кармен Монтихо дала определение более точное, назвав их калифорнийскими мошенниками.

Оба едут в гости к Иньесе и Кармен.


## XIII. Бурное столкновение


Между всадниками состоялся следующий разговор:

-- Мне кажется, приятель Фаустино, -- начал Лара, -- ты едешь в дом Монтихо не просто так, а с какими-то намерениями. Скажи мне, может, я по тому же поводу еду?

-- В таком случае ты первый откройся.

-- Что ж. Я не буду таиться. Сегодня я собираюсь просить руки его дочери.

-- А я, -- говорит Кальдерон, -- буду просить руки его внучки.

-- Значит, нам ссориться не из-за чего. Я согласен быть твоим дядей. Даже не прочь уступить тебе долю, как племяннику, из состояния испанца.

-- Мне не нужно ни одного доллара, так я влюблен в нее.

-- А я еще больше, -- усмехнулся Лара.

-- Где тебе! Я схожу с ума по Иньесе. Мне кажется, я убил бы ее, если бы она отказала мне.

-- А я убью Кармен, если она мне откажет. Ты рассчитываешь на успех? -- спросил Лара.

-- Конечно, -- ответил Кальдерон. -- Я танцевал с ней и говорил ей комплименты. Даже пожал ее маленькую ручку. Она была благосклонна, и, думаю, мне нечего бояться отказа.

-- А что скажет сам Монтихо?

-- Его я побаиваюсь. Теперь, когда, благодаря найденному здесь золоту, земля его подорожала раз в десять, он, чего доброго, не захочет меня видеть в роли зятя.

-- А ты уверен, что никто, кроме него, тебе не помешает? Ты не боишься соперников?

-- Соперников целая толпа. Как и у тебя, Лара. Я слышал, что за Иньесой ухаживает молодой морской офицер с британского корабля. Их даже, говорят, два. Один стоит на дороге у меня, а другой у тебя. Ты знаешь, какие слухи ходят по городу? Утверждают, что твой соперник заставил очистить место всех обожателей, включая и тебя.

Глаза Лары загорелись ревнивым огоньком.

-- Тогда, клянусь, я убью Кармен! Говорю тебе серьезно. Я имею права на нее. Говорят, что она кокетка, но я знаю одно: она заставила меня поверить в ее любовь, и если это была только игра, она мне за это дорого заплатит. Чтобы узнать правду, я сделаю ей предложение. Если она откажет, она узнает, что Франк Лара не такой человек, чтобы с ним можно было шутить шутки.

-- Я последую твоему примеру. Быть может, твое предложение будет принято, а мое отвергнуто, или наоборот. Может быть, обоим нам будет отказано. Что тогда? Нас ждет отчаяние и смерть.

-- У Франка Лары смерть идет рука об руку с отчаянием. Не будем терять времени на болтовню, а поспешим узнать нашу участь.

Меж тем лодка с военного корабля приблизилась к берегу, и два бравых офицера выскочили из нее. Лодка отчалила, и офицеры взобрались на возвышенность, чтобы выйти на дорогу.

Всадники в это время поднялись на гору с противоположной стороны. Они ехали шагом, с видом триумфаторов, между тем как два пешехода, радуясь возможности расправить ноги, со смехом и криком, как школьники в праздник, взбегали на возвышенность. Они уже увидели дом и на террасе две головки, обращенные к ним. Одновременно и всадники заметили эти головки и убедились, что их девушки отвернулись и смотрят в противоположную сторону. Что они там видят? Может быть, корабль в море?

Два английских офицера!

Кадвалладер сказал потихоньку Крожеру:

-- Это наши соперники, Нед. Они, видимо, едут к нашим барышням.

Отвечать некогда. Обе пары сошлись у ворот, лицом к лицу, в глубоком молчании. Они обмениваются только взглядами, выражающими ревность и плохо скрытый гнев.

-- Пойдем, Вилль, -- говорит Крожер. -- Нечего зевать здесь, когда впереди нас ждет нечто лучшее.

Оба офицера проскальзывают в ворота и идут по аллее. Крожер выбирает минуту, когда Кармен на него смотрит, вынимает свой драгоценный локон и засовывает его за золотой позумент своего кепи. То же делает Кадвалладер со своим черным локоном. На террасе это видят и, кажется, довольны. По крайней мере немедленно подражают этому, и шляпки барышень украшены -- одна темно-каштановой, другая -- белокурой прядью.

Лара заметил эту проделку и разгадал ее символическое значение. Всадники бросаются вперед, чтобы заставить пешеходов уступить дорогу. Крожер спокоен, он говорит Кадвалладеру:

-- Дай им проехать, Вилль.

Офицеры отступают в кусты шиповника, и всадники мчатся мимо, причем Лара бросает на Крожера уничтожающий взгляд и в ответ получает такой же. Гардемарин, полный молодого задора, не может удержаться от шалости и, когда Кальдерон проносится мимо, он колет кортиком круп его лошади, которая взвивается на дыбы и бешено мчится вперед.

Подъехав к дому, оба всадника останавливаются. Лара по выражению лица Крожера догадывается, что ему придется сводить с ним счеты. Это не пугает его. Он искусный боец на шпагах и стреляет без промаха. И не от страха бледнеют его щеки и темнеет его взор. Он кланяется дамам, которые все еще стоят на террасе, и говорит:

-- Донья Кармен, позволено ли мне будет посетить вас?

Та не спешит с ответом. Она понимает, что может произойти, когда страсти разгорятся, -- дело может кончиться поединком. Она хозяйка дома в отсутствие отца.

-- Только не сегодня, дон Франциско, -- решительно произносит она.

Лара насмешливо улыбается:

-- Не будет ли нескромностью с моей стороны спросить, почему вы мне отказываете?

-- Пожалуйста. У нас гости, -- с раздражением отвечает она. -- Этих господ пригласил мой отец.

-- А донья Кармен, вероятно, со своей стороны тоже убедительно просила их пожаловать?

-- Вы дерзки. Я не желаю вас слушать, -- отвечает, не скрывая своего негодования, Кармен и уходит.

Лара остается в оцепенении, точно застыв в седле. Его приводит в себя голос Крожера:

-- Вы, кажется, желаете извиниться перед этой дамой? Вы можете передать извинение через меня.

-- Проклятие! -- восклицает Лара. -- Кто вы такой?

-- Тот, кто требует, чтобы вы извинились за свое неприличное поведение.

-- Я не желаю извиняться.

-- Тогда вы мне дадите удовлетворение.

-- С удовольствием!

Они обмениваются карточками. Лара в сердцах пришпоривает лошадь и уезжает, сопровождаемый своим товарищем. Офицеры входят в дом, где с радушной улыбкой их приветствуют хозяйки.


## XIV. Корабль без матросов


В гавани Сан-Франциско стоит корабль, на корме которого написано "Кондор". Это небольшое судно, около 600 тонн, предназначенное для мирных коммерческих операций, и, судя по названию, принадлежит Южной Америке, так как птица, в честь которой его назвали, водится именно в этой стране. Трехцветный флаг, развевающийся на корме, подтверждает эту догадку. Нижняя полоска -- красная, верхняя, у флагштока, голубая, а другая половина -- белая, на голубой -- одинокая звезда с пятью лучами.

Это чилийский корабль. На "Кондоре" чилиец только сам капитан. Матросов нет совсем. Они бежали на прииски, едва стали на якорь. Остался только один повар, уроженец Занзибара. Есть еще две большие обезьяны, привезенные с острова Борнео. Часть груза доставлена в Сан-Франциско, другая часть идет в Вальпараисо, но когда "Кондор" попадет туда -- капитан и сам этого не знает.

Антонио Лантанас, так зовут капитана, типичный испано-американский моряк. Он целый день проводит на передней палубе, в своей шляпе с широкими полями, защищающей его лицо от солнца, то свертывая, то покуривая папиросу. Хоть какое-то разнообразие в жизнь на пустом судне вносят обезьяны, самец и самка, веселые и смешные животные. В определенное время, три раза в день, негр-повар подает капитану на стол, после чего предается обычному ничегонеделанию. Раз в день капитан отправляется в гичке к берегу, не для того, чтобы искать матросов, а для того, чтобы встретиться с капитанами таких же безлюдных судов, как и его, и поговорить с ними об их тяжелом положении.

Сегодня капитан сидит на корабле и ждет гостя по газетному объявлению. Недавно он дал публикацию о том, что берет груз и пассажиров в Вальпараисо, а по дороге зайдет в Панаму и другие порты. Через агента Томаса Сильвестра он получил уведомление, что в 12 часов у него будет посетитель по делу. Покуривая папиросу, он думает, чего от него хочет посетитель. На берегу он собрал кое-какие слухи. Рассказывали, что один богатый помещик продал свои владения за полмиллиона долларов и, как испанец по происхождению, собирается возвратиться на родину.

Вон от берега отвалила лодка с двумя гребцами. Третий, очевидно, не моряк. Капитан различает на нем тот полунациональный костюм, который носят в Калифорнии помещики. Лодка подходит, и на борт судна поднимается приезжий и подает свою карточку. Это человек лет шестидесяти, выше среднего роста, сутуловатый. Походка у него не совсем твердая, лицо хранит следы недавно перенесенной болезни. Кожа бледная, но щеки покрыты румянцем. Длинная волнистая борода и волосы белы, как снег. Глаза у него серо-голубые, и если он родился в Испании, то не иначе как в Бискайе.

Это Грегорио Монтихо.


## XV. Переговоры


-- Вы капитан Лантанас, если не ошибаюсь? -- спросил дон Грегорио.

-- К вашим услугам, -- ответил хозяин с низким поклоном.

-- Вы должны знать, кто я, -- проговорил дон Грегорио. -- Вы получили мою записку?

-- Получил.

-- Тогда приступим к делу. Мне нужен человек надежный и, мне кажется, я могу положиться на вас. Сколько вы можете взять пассажиров?

-- Как изволите видеть, сударь, это судно коммерческое. Но потрудитесь посмотреть сами. Есть рубка, спальни для шести персон, две приличные гостиные.

-- Я полагаю, вы найдете место и для груза, который займет 30--40 кубических футов?

-- Поместится и больше.

-- Прекрасно! Вы можете взять трех пассажиров: мужчину и двух дам, то есть меня, мою дочь и внучку?

-- Не угодно ли вам пройти за мной в каюту и самому решить вопрос?

Они осмотрели рубку и спальни.

-- Это как раз то, что нужно, -- говорит дон Грегорио, очень довольный. -- Сколько вы с меня возьмете?

-- Куда прикажете доставить вас?

-- В Панаму. Груз весит около тонны. Кроме того, домашние вещи и три пассажира.

-- Плата должна быть соразмерна ценности фрахта. Вы везете, надо полагать, золото?

Грегорио Монтихо, опасаясь за свой груз, решил воспользоваться коммерческим кораблем вместо почтовых пароходов, делавших хоть регулярные рейсы, но переполненных золотоискателями, народом грубым и подозрительным. Так как он доверяет честности капитана, то торговаться не желает.

-- Тысячу долларов за груз и по сто за пассажиров, -- говорит капитан.

-- Крупная сумма, -- отвечает дон Грегорио, -- но я согласен. Когда вы снимаетесь с якоря?

-- Я готов, но...

-- Если вы опасаетесь задержки с моей стороны, -- говорит помещик, -- то напрасно. Мы будем готовы за какие-нибудь три дня, самое большее, через неделю.

-- Мое судно к вашим услугам, -- поклонился Лантанас. -- Но прежде чем покинуть порт, я должен преодолеть одно препятствие.

-- Вам нужны деньги вперед? Сколько?

-- Благодарю вас. Не в этом дело. Я мог бы уйти из Сан-Франциско через полчаса, но у меня нет матросов.

-- Признаюсь, мне показалось странным, когда я увидел на вашем корабле только этого негра. Я думал, что экипаж съехал на берег.

-- Все сбежали на прииски, кроме этого негра. Да и тот остался только потому, что боится, как бы кто-нибудь не сделал его своим невольником, или как бы он не натолкнулся на своего прежнего хозяина.

-- Какая досада! -- воскликнул дон Грегорио. -- Придется искать другой корабль.

-- Все корабли в одинаковом положении.

-- Тогда я полагаюсь на вас, капитан. Дон Томас -- ваш друг. Он отзывался о вас, как о человеке безусловно честном. Я только что продал имение и выручил за него триста тысяч долларов в золотом песке. Вы знаете, капитан, что наша страна представляет теперь сборище проходимцев со всего света. Я не дождусь момента, когда вырвусь отсюда. Мне хотелось бы скорее перевезти свое состояние в безопасное место.

-- Понимаю, -- ответил чилиец. -- И состояние ваше, не сомневайтесь, здесь будет в безопасности.

-- У меня дом в Кадисе, -- продолжал дон Грегорио. -- Вы испанец, вы понимаете, что общество в Калифорнии теперь мне не по душе... Но как набрать экипаж?

-- Надо предложить высокую плату. Матросов тьма-тьмущая, но все бегут на промыслы. Придется поместить объявление, которое привлекло бы их.

-- Во что это выльется?

-- В какую-нибудь тысячу долларов.

-- Я заплачу, если вы предоставите судно в мое распоряжение, не беря ни груза, ни других пассажиров.

-- Согласен. Я думаю, что мы наберем людей. Извольте быть готовы к отплытию.

-- Сборы недолги. Надо только осторожно доставить груз. Я думаю перевезти его ночью в лодке Сильвестра. Никто не догадается, где он будет храниться?

-- Не беспокойтесь, я никому не скажу.


## XVI. В поисках секундантов


Выехав из ворот и очутившись на большой дороге, Франк Лара оглянулся на дом, где ему так невежливо отказали в приеме. Он увидел, что к крыльцу подвели четырех оседланных лошадей, и догадался, что их барышни поедут кататься с ненавистными соперниками. Эта мысль причинила ему и Кальдерону нестерпимые страдания. Спустившись с горы, оба всадника остановились.

-- Мы должны драться, Фаустино, -- сказал Лара.

-- Я не нахожу нужным вызывать мальчишку.

-- Однако, он тебя оскорбил.

-- По-моему, он меня не оскорблял.

-- Он насмеялся над тобой, и твоя барышня также. Если ты хочешь вернуть ее расположение, то должен вызвать этого щенка и убить.

-- Хорошо тебе говорить! Ты стреляешь без промаха. Англосаксы хорошо стреляют, и если я его вызову, оружие-то будет выбирать он.

-- Это верно. Поэтому я его сам оскорбил, что следовало бы сделать и тебе.

-- Мне жаль, что я не поступил так.

-- Легко найти случай. Мне-то все равно, на чем драться. Я с одинаковым успехом всажу в его тело кусок свинца или лезвие шпаги.

Он вынул из кармана визитную карточку и прочитал: "Эдуард Крожер. Фрегат "Крестоносец".

-- Если судьба улыбнется мне, завтра в рубке на "Крестоносце" одно место за столом будет пустое.

-- Я думаю, дело можно уладить, не проливая крови.

-- Поступай, как тебе угодно. Но кто-нибудь из нас должен быть убит. Я не дорожу мнением кого бы то ни было. Деньги, вот что возвышает человека, а за уважение я не дам ни гроша. Но есть качества, которые я желаю сохранить.

-- Какие это качества?

-- Это мужество. Если я утрачу право на него, я утрачу все. Кроме того, я ценю уважение со стороны одного лица.

-- Кого это?

-- Ты, очевидно, не имеешь понятия о любви и не любишь Иньесу.

-- При чем тут она?

-- Что касается меня, то ни при чем. Но этого я не могу сказать о Кармен Монтихо. В ее глазах я не желаю быть ни дураком, ни трусом. И я приму меры, чтобы она, пока я жив, не отдала руку этому офицеру. Когда умру, она может делать, что хочет.

-- Вряд ли тебе удастся с ней поговорить.

-- Буду говорить и заставлю себя слушать.

-- И ты, пожалуй, предложишь руку?

-- Прежде надо уложить того, кто стоит на моей дороге. Она должна ответить прямо: да или нет. Ты намерен драться?

-- Я бы предпочел уладить дело мирным путем. Как ты думаешь, Лара?

-- Разумеется, уладить дело можно, но с позором для тебя. Ты должен драться!

-- Пистолета я никогда в руки не брал, шпагой владею неважно, ножом -- дело другое, но порядочные люди не употребляют его на поединках.

-- Не без основания. Но мне кажется, ты уж слишком скромен. Я видел, как ты орудовал шпагой в фехтовальном зале у Роберто.

-- Это не то, что драться.

-- Стоя перед противником, вообрази, что ты в зале у Роберто. Советую выбрать шпагу.

-- Но ведь я вызываю!

-- Вызывать не нужно. Английские офицеры, вероятно, возвратятся на корабль только поздно вечером. Они еще будут обедать у дона Грегорио, потом будут бродить по городу. Ты можешь встретить своего соперника, толкнуть его, плюнуть в лицо, словом, заставить его вызвать тебя.

-- Я так и сделаю, честное слово!

-- А теперь подумай о секунданте. У меня есть, кого пригласить. А у тебя?

-- Дон Диас. Другого не придумаю.

-- Годится. Это хладнокровный человек, имеющий представление о дуэли. Только сегодня он уехал на петушиный бой в Пунта-Педро. Поедем туда или пошлем гонца. Время для меня дорого. Как только начнется игра, я должен быть на месте. Который час?

-- Четверть первого, -- ответил Кальдерон, взглянув на часы.

-- Не поздно. Мы успеем съездить в Пунта-Педро. Дон Мануэль держит большое пари за своего петуха. Я охотно поставлю за него червонец. Поедем!

Оба рыцаря двинулись в путь.


## XVII. Прогулка верхом


Пунта-Педро тянется от самого подножия холма к океану. Дорога к нему ведет от Сан-Франциско на Долорес. По ней-то и скакали во весь опор Лара и Кальдерон. Вскоре они заметили четверых наездников, двух мужчин и двух женщин.

Как и все испано-американцы, дочь дона Грегорио и ее племянница -- отличные наездницы. У обеих посадка мужская, костюм полумужской: фетровые шляпы, шаровары и сапоги со шпорами.

Офицеры с восторгом смотрят на них, не помня себя от счастья. Крожер едет рядом с Кармен, Кадвалладер с Иньесой. Обе пары ведут беседу с глазу на глаз. Крожер вздыхает и говорит, бросая взгляды на море:

-- Я скоро буду там.

-- И я тоже, -- отвечает Кармен.

-- Когда вы уезжаете? -- осведомляется офицер.

-- Очень скоро. Папа говорит -- через неделю. А может быть, и раньше. Он поехал сегодня договариваться насчет мест в Панаму.

Крожер некоторое время молчит, а затем, преодолев свое смущение, спрашивает:

-- Вы, конечно, рады вернуться в Испанию?

-- Нет, для меня это грустно, -- ответила девушка. -- Я люблю Калифорнию и хотела бы в ней остаться. А вы?

-- При некоторых условиях.

-- Разве вы не любите эту страну?

-- Сейчас люблю, через несколько дней буду к ней равнодушен.

-- Отчего же?

-- Калифорния мне дорога, потому что в ней живет прекраснейшее на свете, милое мне существо, а через несколько дней его здесь не будет. Вот и разгадка.

-- Кто же это так сильно влияет на ваше отношение к Калифорнии?

На щеках Крожера появляется легкий румянец.

-- Кармен Монтихо, -- ответил он.

-- Вы не обманываете меня?

-- Мое сердце принадлежит вам. А ваше?

Кармен посмотрела на Крожера, и в ее глазах он прочел ответ.

А в то же время два сердца рядом с ними охвачены тем же чувством, хотя разговор их может показаться скорее веселым, чем чувствительным.

-- Славная вы девушка, Иньеса, -- говорит младший офицер. -- Баста! Будет лавировать! Свернем паруса и бросим якорь! Хотите быть моей женой?

-- Хочу.

-- Больше незачем любоваться океаном!

Лошади, словно понимая, о чем идет речь, дружно поворачивают назад и скачут к дому.


## XVIII. Взвинченная храбрость


Яркое калифорнийское солнце уже садилось, когда в гору поднимались два всадника. По цвету их плащей, красному и голубому, нетрудно узнать Франциско Лару и Фаустино Кальдерона, которые возвращаются из Пунта-Педро. Там они условились насчет дуэли.

Фаустино решил драться. Храбрость его поддерживается каталонской водкой, которой было немало вылито, и время от времени он прикладывается еще к дорожной фляге. Благодаря этому ему уже море по колено, он хвастается, что толкнет англичанина, плюнет ему в лицо и заставит драться белокурого молокососа. Лара, тоже под воздействием водки, поддерживает его. Полагаясь на свое искусство драться, он уверен в победе. В данном случае он предпочитает холодное оружие огнестрельному, так как уверен, что северяне превосходно стреляют, но не умеют фехтовать.

Дорогой оба говорят наперебой. Лара злобен и твердо решил отомстить. Только бы поймать англичанина, и он проткнет его насквозь шпагой!

Когда всадники поднялись, и открылся вид на Сан-Франциско, они пришпорили коней. Долорес они проехали не останавливаясь, но, поравнявшись с таверной, невольно придержали лошадей, так как их окликнул человек, по виду не то лодочник, не то рыбак, с довольно неприятным лицом.

-- Что вам, Рокас? -- спросил креол. -- Вы хотите говорить со мной наедине?

Он наклонился к Рокасу, и тот что-то начал нашептывать. На Лару услышанное, по-видимому, произвело сильное впечатление. В его глазах загорелся огонь, сначала изумления, затем алчности, и видно было, что то, о чем ему говорят, он слушает с удовольствием.

-- Я приеду завтра в полдень, -- сказал Лара, -- до свидания!


## XIX. Ошибка


Лара скоро догнал своего приятеля и сказал ему только, что Рокас сообщил ему интересную новость, но что об этом после, прежде надо подумать о дуэли.

-- Не мешает тебе для храбрости выпить, -- посоветовал Лара. -- Мы въезжаем в город, и ты как раз можешь встретить своего соперника.

В то же мгновение они заметили вдали облако пыли, за которым можно было различить фигуры всадников. Подъехав ближе, они узнают их. Это Кармен Монтихо и Иньеса Альварес со своими спутниками.

-- Проклятье! -- воскликнул Лара, -- посмотри-ка, Кальдерон. Вон твой соперник нашептывает сладкие речи твоей избраннице. Ты можешь с ним поступите как угодно, а я уж не спущу своему.

Оба останавливаются. Лара не сводит глаз с Кармен и Крожера. Вот они сверкнули, как у тигра, когда он заметил, что Кармен и ее кавалер склонились друг к другу. Он с бешенством вонзил шпоры в бока лошади и помчался вперед.

Кадвалладер, который был ближе, обернулся на конский топот и уловил бешеный возглас Лары. Он немедленно вытащил из ножен кортик, твердо решив, если понадобится, воспользоваться им. С его лица слетело выражение беспечного веселья, -- оно стало строгим и мужественным. Однако Лара промчался мимо, не обратив на него никакого внимания. За ним следовал Кальдерон, но, когда он заметил обнаженный кортик, присутствие духа изменило ему, несмотря на то что он только что приложился к фляге, и он пронесся мимо.

Между тем Крожер, услышав конский топот, придержал свою лошадь и обернулся. Видя, что Лара мчится на него сломя голову, он сразу догадался, что тот хочет, чтобы их лошади столкнулись: способ, к которому часто прибегают в Калифорнии. Крожер знал, что лошадь под ним сильная, он повернул ее и, принимая во внимание расстояние, сам бросился вперед. Лошади столкнулись, и через минуту Лара лежал на земле, барахтаясь вместе с лошадью в пыли. Он, однако, сразу вскочил на ноги и бросился к пистолету, но подоспевший Кадвалладер спешился и резко вырвал у него оружие. Без оружия, весь в пыли, Лара в нерешимости стоял на дороге, изрыгая проклятия, угрозы и ругательства. Кадвалладер хохотал, глядя на него, а Крожер внушительно произнес:

-- Отправляйтесь-ка, господин Лара, домой и посидите там, пока не остынете. Можете получить свою лошадь, а пистолеты я приберегу и возвращу вам при случае. То же самое советую сделать и вам, -- обратился он к Кальдерону.

Затем офицеры вскочили на лошадей и помчались догонять своих дам.


## XX. До свидания в Кадисе


Простившись с капитаном "Кондора", дон Монтихо отправился домой. По дороге он остановился в городе, чтобы увидеться с агентом, которого он давно знал и на которого мог бы положиться. Самое важное, как доставить золото на шхуну. Монтихо неотступно преследовала мысль, что его украдут. На это были основательные причины. В Сан-Франциско стекалось множество преступников из Австралии, отбывших каторгу или бежавших из тюрьмы, не говоря уже о местных разбойниках. Узнай только они, что в доме Грегорио Монтихо без всякой охраны лежит столько золота, его не уберечь. Дон Грегорио хотел разменять золото на бумаги, но в Сан-Франциско не нашлось банковых билетов и на десятую его долю. Посоветовавшись с агентом, он остановился на решении тайком перевезти золото на шхуну в эту же ночь.

Дон Томас должен был достать лодку с надежными матросами и причалить к дому Монтихо. В нее тайно внесут золото и отправят прямо на корабль, а дальнейшее возьмет на себя Лантанас. Переговорив с агентом, дон Монтихо сел на лошадь и поспешил домой. Он закрылся в своей спальне и приказал не тревожить его, пока не вернутся дамы. Золото хранилось в спальне, часть в мешках, а часть в ящиках. Дон Монтихо принялся его укладывать так, чтобы удобно было доставить на шхуну. Но прежде чем он закончил, он услышал топот копыт и увидел, как запыхавшиеся лошади и всадники въезжают во двор. Дон Монтихо поспешил навстречу гостям.

Молодые девушки легко спрыгнули на землю и бросились на шею к дону Грегорио. Он сразу же догадался, что молодые офицеры сделали предложение, и что ему надо дать согласие. Он ничего не имел против. От капитана Бресбриджа он получил все нужные справки. Оба офицера пользуются хорошей репутацией, оба благородного происхождения. У Кадвалладера небольшое состояние, а Крожера ждет колоссальное богатство. На пути в Средиземное море "Крестоносец" должен зайти в Кадис, где обе пары смогут встретиться.

За роскошно сервированным столом дон Грегорио рассказал, что договорился с чилийским капитаном и упомянул кстати о затруднении, в котором находится Лантанас, из-за отсутствия экипажа.

-- Кажется, одного хорошего матроса, -- сказал Крожер, -- я могу рекомендовать вашему капитану. Что, Гарри Блью, как ты думаешь, не ушел еще на прииски?

-- Думаю, он еще здесь, -- ответил Кадвалладер. -- Третьего дня он приезжал на фрегат навестить товарищей.

-- Кто этот Блью? -- спросил дон Монтихо.

-- Он служил у нас в экипаже и был на хорошем счету. Теперь решил попытать счастья на приисках. Если он еще здесь, я уверен, мне удастся убедить его отплыть на шхуне: во время стоянки в Гваймасском порту Гарри свалился за борт и, не будь меня, угодил бы прямо в пасть акулы. Этот человек стоит десяти. Он хорошо управляет парусами и знает все гавани на Великом океане.

-- Так это просто находка для Лантанаса! -- воскликнул Грегорио. -- Только найдете ли вы его?

-- Сегодня же начнем искать, и как только найдем, то пошлем прямо к капитану или к вашему агенту. Дайте-ка мне его адрес.

Дон Грегорио вынул из кармана карточку и передал ее Крожеру.

Испанцы и испано-американцы не любят засиживаться за столом, и донья Кармен с племянницей, едва кончился обед, встали и отправились на террасу, а гости приступили к разговору, который занимал их сердца и мысли. На вопрос Кадвалладера, согласен ли дон Грегорио быть их тестем, он ответил утвердительно, и молодые люди, сияя от счастья, также поспешили на террасу.

Одна парочка направилась в одну сторону, другая -- в другую, но обе говорили о предстоящем свидании в Кадисе. Время быстро пролетело и настала пора прощаться. Горечь расставания влюбленные смогут пережить, надеясь на скорое свидание в Кадисе.


## XXI. Гарри Блью


Гарри Блью -- истинный моряк старой закалки. От солнца, морского ветра и бурь его и без того смуглая кожа стала медно-красной. Лицо у него круглое, с правильными чертами и веселое, благодаря блестящим серым глазам. На густых, вьющихся темных волосах лихо заломлена набекрень матроска с голубой лентой. Широкие плечи изобличают богатырскую силу, ворот расстегнут, и на загорелой, обнаженной коже выколот якорь, а пониже его, не на виду, темно-синяя фигура неизвестной дамы, может быть, портрет любимой женщины.

Есть основания сомневаться в том, что сердце Гарри принадлежало только ей, так как на правой руке, от ладони к локтю, изображена еще одна дама голубого цвета, позднейшего происхождения, и там же, на левой руке, парит с опущенным луком над двумя сердцами купидон. Все эти эмблемы могут навести на мысль, что Гарри изменчив, как ветер. Но это не так. Кто знаком с ним и с его жизнью, тот может поручиться, что у него была только одна дама сердца, -- та, что изображена голубой краской. До самого ее смертного часа он был ей верен, и умерла она как раз перед тем, как собиралась стать госпожой Блью. Вот почему Гарри не женат.

Ему сорок лет, тридцать из них он провел в море. На берегу он бывал только тогда, когда его корабль стоял в порту. Он служил только на военных судах и три раза ходил вокруг света. Он немного сутуловат, и поэтому кажется ниже ростом, а если бы он выпрямился, то выглядел бы очень стройным.

Несмотря на все положительные качества, как моряка и человека, Гарри невысоко ушел по службе: по пословице, был матросом и остался матросом, хотя он и был на хорошем счету. Он приписывал это тому, что не заискивал перед начальством, и это была правда, хотя тот, кто желал бы умалить его заслуги, мог бы указать и на другую причину, а именно ту, что он питает непобедимое отвращение к пресной воде, не разведенной ромом. Когда же он трезв -- это самый надежный человек на свете.

На "Крестоносце" он отслужил пять лет. В Сан-Франциско срок его службы кончился, и он мог или записаться на новый срок, или отправляться на все четыре стороны. Гарри долго колебался и раздумывал. Но золото соблазнило и его, и он поселился на берегу.


## XXII. "Приют матросов"


В любом приморском городе можно найти "Приют матросов" или "Тихую пристань" -- трактир, мало похожий на действительный приют, а тем более на тихую пристань. Такой трактир существовал и в Сан-Франциско -- харчевня и кабак вместе, в виде невзрачного двухэтажного строения из палубника. Несмотря на скромный вид, цены в нем далеко не скромные, как, впрочем, и во всех остальных подобных заведениях в городе.

Гарри рассчитывал погостить в "Приюте матросов" недолго, чтобы немножко отдохнуть. Для этого у него были все возможности, так как, расставаясь с фрегатом, он получил жалование за целый год; затем он собирался отправиться на один из приисков Сакраменто, где добывают золото. Первую часть своей программы он выполнил с избытком, спустив все жалованье до последнего цента. Через шесть дней его карманы были пусты. Он шарил в них, но безуспешно. Деньги точно растаяли. Безденежье в любое время и везде -- вещь неприятная, но в Сан-Франциско в 1849 году оно являлось просто опасным: самый плохой обед стоил там шесть долларов, ночлег где-нибудь в барке или в палатке тоже не дешевле. Гарри Блью протрезвел и стал подумывать, как бы осуществить вторую часть программы. Один переезд на пароходе на берег Сакраменто стоил больше ста долларов, а у него не было ни гроша. Продажа его морского имущества не даст нужной суммы, да он и не вправе располагать им больше: его изъял хозяин за два просроченных дня. Скверный трактир -- сравнительно дешев, а все-таки требуется десять долларов в день за плохой стол и ночлег. Но теперь Гарри угрожало нечто худшее -- он недостаточно был внимателен к вывешенному на видном месте объявлению: по счету просят платить немедленно, и теперь он не имеет права садиться за общий стол и лишается своего места на нарах.

Но как ни темны тучи, за ними все-таки сияет солнце. "Крестоносец" все еще стоит, и Гарри может записаться в экипаж фрегата. Он знает, что капитан его примет, а офицеры и товарищи встретят с радостью. Вот только немного совестно после блестящих грез о золоте и червонцах вернуться на корабль к суровому труду и оставленным веревкам.

Из-за стойки на Гарри недружелюбно смотрит приказчик, перед которым лежит расчетная книга. Ни единого глотка водки или пива он теперь уже не получит. Матрос глядит на угрюмое лицо буфетчика, и это вынуждает его принять окончательное решение. Он с грустью подумал: "Верна пословица: был матросом и остался матросом. Делать нечего, Гарри, надо плыть на "Крестоносец".


## XXIII. Желанные гости


Гарри Блью, решив вернуться на корабль, направился к выходу. Перед самой дверью он заметил двух вошедших офицеров. Одним из них был Крожер, человек, который спас ему жизнь. Гарри отдал им честь так же почтительно, как если бы он был на "Крестоносце". Он искренне обрадовался встрече.

У Гарри было чувство, что своим появлением Крожер спас его вторично.

-- Гарри, дружище, -- крепко пожимая ему руку, сказал Крожер, -- я рад, что нашел тебя. Может быть, ты опять согласишься уйти в море?

-- Я как раз решил вернуться опять на "Крестоносец". Только примут ли меня?

-- С радостью примут, Гарри. Но мы можем тебе предложить кое-что получше и повыгоднее. Поступай-ка на коммерческий корабль, там ты будешь получать вчетверо больше.

-- С удовольствием! Я могу быть и за повара.

-- Только не за повара! -- возразил со смехом офицер. -- Пожалеем тех, кому придется есть твою стряпню. Корабль этот чилийский.

-- Мне все равно. Было бы хорошее жалованье да содержание.

-- И грог в придачу?

-- Есть такой грех, сударь.

-- Так вот что, Гарри, и я, и Кадвалладер хотим просить тебя вот о чем. На судне будут две пассажирки -- дамы, которые должны выйти в Панаме. Ты должен всячески стараться, чтобы им было хорошо, а в случае опасности охранять их.

-- Господи! -- воскликнул матрос. -- Да об этом и просить нечего. Это мой долг, а уж если дело идет о красавицах...

-- Ты почем знаешь? -- воскликнул Крожер.

-- Да разве матрос без глаз? Я ведь сам привозил на бал и сам отвозил потом и барышень, и двух господ, что их провожали. Долетали до моих ушей и кое-какие речи, -- я ведь немного говорю по-испански. А теперь, на чилийском корабле, это мне может и пригодиться.

-- Ну, Гарри, эти две пассажирки -- те самые. Я надеюсь на тебя.

-- Будьте спокойны, сударь. Я доставлю их в Панаму в лучшем виде.

-- Чилийское судно стоит на якоре в гавани. Но прежде ты должен встретиться с господином Сильвестром. Вот его карточка. Контора его где-то на пристани. Он примет тебя и скажет, где судно. Если ты не опоздаешь, тебя наверно назначат помощником, так как ты говоришь по-испански. Только не проспи смотри.

-- Чуть свет явлюсь. Никто не придет раньше.

-- Быть может, мы не увидимся с тобой больше. Не забудь нашу просьбу, мы надеемся на тебя.

-- Можете доверить Гарри Блью и вашу жизнь, и жизнь дорогих вам людей.

-- Спасибо, брат, -- сказал Крожер. -- Приедешь в Англию, ты знаешь, как разыскать меня. Прощай!

И он пожал мозолистую руку матроса, который ответил ему с чувством глубокой преданности и сердечной признательности. С Кадвалладером матрос также обменялся рукопожатием, после чего офицеры отправились бродить по городу.


## XXIV. Игра в полном разгаре


В Игорном притоне "Эльдорадо" расставлены пять столов. За средним сидит банкомет, человек лет тридцати, стройный и видный, по-видимому, испанец, с усами и эспаньолкой. Он в белой фетровой шляпе, от полей которой ложится темная тень на его лицо. У него черные, как уголь, злые глаза. Наружность его невозмутима, но, несмотря на все самообладание, он испытывает страшную тревогу, причина которой известна только одному человеку. Он сидит против банкомета. Среднего роста, коренастый, смуглый, с прямыми черными волосами, он, очевидно, калифорниец, хотя и носит пиджак из толстого, черного сукна. Он делает большие ставки, но кажется равнодушным к своим выигрышам и проигрышам, тогда как его глаза беспокойно следят за чужой игрой, но так, чтобы этого никто не заметил. Этот человек тайный участник, снабжающий банк средствами. Присутствующие об этом и не подозревают. Игра идет своим чередом, под звон монет и стук костяшек. Изредка несчастный игрок восклицает: "проклятье!" Слышны возгласы: "дама! валет! бита!" Под правой рукой у банкомета лежит двуствольный пистолет, и хотя, по-видимому, никто не обращает на него внимания, все, однако, знают, что малейшего повода достаточно, чтобы человек, имеющий его под рукой, не задумываясь пустил его в ход. В десять часов вечера игра в полном разгаре. Толпы игроков в два-три ряда теснятся у столов, на зеленое сукно швыряют американские золотые.

В буфете тоже толпятся люди. Среди них и два молодых человека в форме моряков. Это -- Эдуард Крожер и Билль Кадвалладер. Они зашли сюда только потому, что им объяснили, что быть в Сан-Франциско и не зайти в "Эльдорадо" -- значит ничего не видеть.

-- Выпьем, Билль, -- сказал, входя, Крожер и попросил полбутылки шампанского.

-- У нас не подают по полбутылки, -- дерзко ответил лакей без фрака, с золотыми пряжками на помочах.

-- Давай бутылку, -- ответил Крожер и бросил на прилавок монету.

Офицеры пили вино и наблюдали за людьми, которые толпились у игорных столов. Кадвалладер никогда не играл и даже не видел, как это делается. Крожер играл не единожды и был не прочь просветить товарища.

Осушив бутылку, офицеры подошли к среднему столу и стали сзади. Их офицерский мундир тут не рекомендация и не защита; рядом стоят почище их -- капитаны, полковники и даже генералы. Наконец, офицерам удается пробраться вперед, к самому столу. Оба уже запустили руку в карман, чтобы сделать свою ставку, как вдруг останавливаются как вкопанные, вне себя от изумления. За столом, в кресле, они признают в банкомете того самого человека, который является соперником Крожера, и в то же мгновение Кадвалладер видит рядом с собой обожателя Иньесы Альварес.


## XXV. Азартная игра


Крожер особенно поражен. Претендент на руку Кармен Монтихо -- азартный игрок. Довольно и того уже, что он, как гость, бывает у них в доме. Кадвалладер только досадует. Для него ясно, что банкомет и его приятель -- птицы одного полета.

И тот, и другой заметили офицеров. Лара перестает метать. Лицо его страшно бледнеет, и глаза сверкают, как молнии.

-- Я не владею собой, -- говорит Крожер. -- Я хочу побороться с тигром. Я сорву банк у Лары.

-- Это невозможно.

-- Удача и смелость меня выручат. Попробую. Или я сорву банк, или проиграю то, что у меня есть.

Все были поражены, когда старший офицер небрежно бросил на зеленое сукно стодолларовый билет.

-- Прикажете марками? -- спросил помощник банкомета.

-- Отдадите, когда будет дана карта, -- ответил Крожер. -- Ставлю на даму.

Теперь все взоры обращены на них. Карты тасуются, банкомет начинает метать.

-- Валет бит, дама дана! -- провозглашает он, между тем как в глазах его зажигается бешенство.

-- Прикажете марками или звонкой монетой? -- говорит кассир.

-- Потом. Ставлю угол на даму.

Атласные карты скользят между украшенными перстнями пальцами банкомета. Ни одна шулерская проделка теперь не пройдет. Слишком много глаз следит за ним. Слишком много ножей, пистолетов и людей, готовых пустить их в ход при случае.

-- Валет бит, дама дана! -- восклицает он опять.

-- Угодно вам получить деньги? -- спрашивает кассир, рассчитавшись с мелкими понтерами.

-- Я не спешу. Угол на даму.

Теперь ставка Крожера достигает 400 долларов, а ставка других игроков вместе в десять раз больше. Видя, что англичанину везет, большинство ставит тоже на даму. В третий раз раздается возглас:

-- Валет бит, дама дана.

Крожер снова отказывается брать деньги. Ставка на карте у него 800 долларов. Следующая талия 1600, а игроки, веря в его счастье, начинают удваивать свои ставки, и они скоро достигают нескольких тысяч.

Лара робеет, и ему изменяет его самообладание. Тревога и трусость еще сильнее в душе Кальдерона -- проигрываются его деньги. Крожер так же спокоен, как и в начале, и в лице его сказывается суровая решимость сорвать банк или потерять все.

-- Валет бит, дама дана!

Вслед за этим наступает томительная тишина. Выплачиваются многочисленные ставки. Ставка Крожера на даму опять удвоена и достигает 3200 долларов.

-- Кто желает ставить на валета, может, -- говорит Крожер.

-- Мечите! Не задерживайте! -- кричат кругом.

Лара перемигивается с Кальдероном и продолжает метать. Ставки только на даму и все удвоены. Азарт достиг своего апогея. В зале мертвая тишина. От других столов все идут сюда и напряженно следят за игрой.

Едва слышным голосом банкомет произносит:

-- Валет бит, дама дана!

Он швыряет карты, которые летят во все стороны, и, встав, объявляет упавшим голосом:

-- Милостивые государи, к сожалению, я должен сообщить вам, что банк сорван.


## XXVI. Мастер своего дела


Эти два последние слова: "банк сорван" поражают слух и ранят многих в самое сердце. Все вскакивают на ноги, онемев от удивления, недоверия и гнева. Смолк звон монет и стук костяшек, не слышно и звона стаканов. Но это только на секунду. В следующее же мгновение поднимается страшный шум, и люди начинают метаться, как безумные. Некоторые спешат собрать свое серебро и золото, довольные уже тем, что оно уцелело. Другие с угрозой наступают на Лару, готовые сорвать с него его бриллианты.

-- Позвольте, господа! -- с усмешкой восклицает он. -- Сначала выслушайте меня, а потом давайте волю рукам.

-- Что вы можете сказать? -- спрашивает один с угрозой в голосе.

-- Не я хозяин игорного дома и никогда не был им.

-- Кто же? -- в один голос кричат кругом.

-- Этого я не могу сказать. Не могу и не хочу.

Он говорит это так решительно и грозно, что все умолкают.

-- Я только банкомет, -- продолжает он примирительным тоном, -- не мое дело говорить вам, кто содержатель. Это было бы непорядочно с моей стороны, я думаю, вы со мной согласны. Предлагаю свою карточку тому, кто придерживается иного взгляда. Меня зовут Франциск Лара, и в любое время меня можно найти, если нужно, в Сан-Франциско. Кто недоволен, с тем я готов стреляться сейчас, через стол. Это все-таки развлечение после игры. Я устал играть в карты и не прочь поиграть курком. Кто желает?

Но желающих не нашлось, и банкомета окружает толпа сочувствующих и тащит его в буфет, с криком: шампанского!

Довольный таким оборотом дела, Лара принимает приглашение, и вот уже шипит благородный французский напиток в бокалах, и им упивается среди своих почитателей глава игорного стола.

В буфете становится все теснее. Одни пьют, чтобы забыться после проигрыша, а другие, чтобы отпраздновать удачу. Многие посетители покидают "Эльдорадо", считая, что на сегодняшний вечер довольно. Между ними и английские офицеры. Лара с Кальдероном тоже уходят.


## XXVII. Бездомный Гарри Блью


В самый разгар только что описанных событий мимо "Эльдорадо" проходил Гарри Блью. Если бы он обладал способностью видеть через стены, он, увидев своих двух офицеров, вошел бы и остался там, чтобы быть под рукой на случай схватки с каким-нибудь забиякой. Он шел мимо "Эльдорадо", не подозревая о близости своих покровителей, и оставил его позади, как десятки других таких же игорных притонов. Он долго бродил по улицам, рассчитывая встретить офицеров. Наконец он отказался от этой мысли и торопливо направился в контору Сильвестра. Может быть, она еще не заперта, и ему позволят лечь на полу, на каком-нибудь диване, на голой лавке, или просто просидеть ночь на стуле. Найти контору было нелегко. Номера проставлены не на всех домах, разбросанных по берегу. Огней в окнах не видно, а ночь, как назло, очень темная. Небо заволокло тучами, и уличные фонари, далеко стоящие друг от друга и горящие китовым жиром, проливают тусклый свет. Однако он разобрал номер дома, нашел и имя Сильвестра на жестянке, прибитой к двери. Перед ним деревянный сарай, где достаточно места, чтобы растянуться на полу.

Он берется за ручку двери и дергает ее. Дверь заперта. Он стучит, сначала робко, потом сильнее, наконец ударяет кулаком и, вспомнив, что агент испанец, произносит по-испански: отворите! Ответа нет. Бесполезно звать или стучать. Матрос отходит от двери и опять бродит по улицам. Час спустя Гарри замечает, что он подошел к самой воде. В отчаянии он останавливается. Разве лечь здесь на песок и уснуть?

В теплое время -- это не Бог знает какая беда. Но теперь зима, дует северный ветер, и по обширному лиману стелется туман, а тут еще пошел частый и холодный дождь. Скоро на Гарри не останется сухой нитки. Оглядевшись, он увидел опрокинутую лодку. Постели и ужина от нее не жди, а от дождя она защитит. Гарри подполз под нее и растянулся во весь рост.


## XXVIII. Опасное соседство


Постель Гарри Блью мягка, как перина, но заснуть он не может. Дождь проникает вместе с ветром и не дает ему спать. Гарри прислушивается к морскому прибою, к стуку дождевых капель, когда с дороги до его слуха долетают человеческие голоса. Теперь говорят у самой лодки, и Гарри слышит каждое слово. В отверстие, оставшееся от неплотно прилегающей к земле лодки, ему видны ноги незнакомцев. Он видит две пары ног в шароварах и две в плисовых штанах. Это калифорнийцы или испанцы и говорят они по-испански.

-- Ты уверен, Кальдерон, что они пройдут здесь?

-- Уверен, Лара. Лодка будет ждать их на пристани. Другого пути нет. Они скоро должны быть здесь.

-- Они могли зайти еще куда-нибудь, -- вмешался третий. -- Англичане много пьют.

-- Чем больше выпьют, тем лучше для нас, -- отозвался четвертый.

-- Они хорошо вооружены, -- говорит Лара, -- и будут защищаться. Мы вернем наши деньги не без труда.

-- Ты должен убить их, Лара! -- говорит Кальдерон.

-- Разумеется. Если мы выпустим их живыми, они поднимут на ноги всю полицию. Надо убить их.

Услышав это, Гарри Блью понял весь ужас положения офицеров. Значит, эти четверо хотят подстеречь их, ограбить и убить.

-- Что тут преступного? -- говорил Лара. -- Мы хотим вернуть наши собственные деньги. Англичанину тогда повезло, но теперь повезет нам. Согласны все?

-- Да, да! -- отвечают двое. Только Кальдерон молчит.

Матрос понимает, что это содержатель игорного дома и его товарищи. Как спасти офицеров? Их могут захватить врасплох, напасть в темноте. Даже если их предупредить, все равно их двое против четырех. Сам Гарри безоружен. К тому же молодые люди выпили и, вероятно, не думают об опасности. Что же делать? Он мог бы, конечно, схватить за ноги одного из них, напугать их и заставить бежать. Но не такие это люди, чтобы испугаться.

Между тем Лара говорит:

-- Они нас здесь тотчас же заметят. Надо, чтобы они не успели взяться за оружие.

-- Может, спрячемся под лодку? -- говорит Кальдерон.

Сердце Гарри Блью сильно забилось.

-- Это не годится, -- возражает кто-то. -- Нам трудно будет оттуда выбраться, а в нескольких шагах, может быть, находится лодка с десятком здоровых английских матросов.

-- Правда, Мануэль, -- говорит Лара. -- Станем лучше вон там у стены.

Никто не возразил, и все осторожно отходят от лодки.

Скоро их очертания потонули во мраке.


## XXIX. Крестоносцы, на помощь!


Посмотрев в сторону, где скрылись убийцы, Гарри Блью решил, что за туманом его не видно, а по песчаному берегу его шагов слышно не будет. Он выбрался из-под лодки и тихо пошел к берегу, затем выпрямился и бросился изо всех сил бежать. Вскоре его шаги глухо прозвучали по дощатой платформе пристани. Он увидел лодку с гребцами и с первого взгляда догадался, что она с "Крестоносца".

-- Живо, братцы! -- кричит он, и Гарри тотчас же узнают по голосу. -- Бегите за мной! Наши офицеры в опасности!

Матросы выскакивают из лодки и через мгновение они на пристани. Не требуя объяснений, они бегут к опрокинутой лодке. Не слышно ни шума, ни выстрелов, никаких признаков борьбы. Но вот на берегу показались две человеческие фигуры. Гарри догадывается, что это их друзья. Больше некому идти этой дорогой. Вот они уже подошли к тому месту, где на них готовы броситься убийцы.

-- Мистер Крожер, стойте, где стоите! -- закричал Гарри, -- ни шагу дальше! На вас хотят напасть! Двоих из них зовут Кальдерон и Лара.

Офицеры остановились как вкопанные. Как раз в это время прозвучали четыре выстрела. Грянул второй залп. Крожер и Кадвалладер побежали к матросам и вместе с ними бросились по направлению выстрелов. Но там уже никого не было. Только вдали во мраке виднелись какие-то фигуры.

Кадвалладер хотел было спустить курок, но побоялся, что это не убийцы.

-- Пусть бегут, -- говорит Крожер, -- мы ведь знаем их имена. Спасибо, братцы! Вот вам, поделите сто долларов. За спасение наших жизней это небольшая сумма.

-- Как ты попал сюда, Гарри? Однако, поспешим на фрегат. Ступай с нами, Блью! Там ты нам все расскажешь!

Гарри с радостью согласился. Крепко и сладко проспал он эту ночь на своей прежней койке.


## XXX. Покинутое жилище


Милях в десяти от Сан-Франциско стоит помещичий дом. Кругом обширные пастбища, повсюду заметны признаки запустения, особенно внутри дома. Его можно бы принять за необитаемый, если бы не несколько батраков и не босоногая, простоволосая девка, которая возится на кухне с тестом для лепешек.

Хозяин редко появляется здесь. В этом доме он когда-то впервые увидел свет. Теперь, после смерти отца, он наследовал имение. Но уже большая часть наследства ушла на игру и распутство. Земля заложена и перезаложена. Дом выглядит развалиной. Принадлежит он Кальдерону. Когда он дома, слугам приходится усердно служить ему, иначе на них сыплется град ругательств, а иногда и ударов плетью.

На другой день после того, как банк был сорван, Кальдерон нежданно, чуть свет, появился в усадьбе, вместе со своим приятелем и компаньоном Ларой. Слуги стали торопливо накрывать завтрак. Хозяин с гостем уселись за стол и некоторое время молчали. Первый заговорил хозяин.

-- Что теперь делать, Лара? За нами, я уверен, будет погоня.

-- Вероятно.

-- Откуда тот человек знал наши имена и то, где мы? Что это вообще за люди?

-- Это были матросы с английского корабля.

-- Но почему они успели как раз вовремя, не понимаю.

-- И я тоже. У гостиницы матросов не было видно, на улице мы их не встречали. Не скрывался ли кто-нибудь под старой лодкой, пока мы стояли и болтали, как дураки? Матрос, вероятно, ждал прихода офицеров, как это ни странно, под лодкой и, услышав то, что мы говорили, бросился к товарищам.

-- Теперь я понимаю. Когда мы стояли у стены, мне почудилось, что кто-то прокрался мимо.

-- Ну, тогда все ясно. Так все и было, он узнал, что мы собирались совершить убийство. Бледнеть от одного этого слова незачем. Но мы в опасности, Кальдерон. Почему ты тогда ничего не сказал?

-- Потому что я и не подозревал, что тут есть какая-то связь.

-- Благодаря тебе, мы в скверном положении. Вместо секундантов к нам теперь пожалует полиция. Надо бежать.

-- Все пропало, -- сказал Кальдерон, -- денег нет, о любви и мести и говорить нечего.

-- Ну, месть-то никуда не денется!

-- Английские офицеры уедут дня через два.

-- Чем скорее, тем лучше. А все-таки я отомщу, как сказал. Мы можем поразить Крожера и Кадвалладера в самое чувствительное место.

-- Как так?

-- Если они и ушли, они не все с собой забрали. Им придется оставить здесь своих дам.

-- Да ведь дон Грегорио Монтихо с дочерью и внучкой тоже отсюда уезжают!

-- Как? Они покидают Калифорнию?

-- Да, и насовсем.

-- Вот поразительная новость!

-- Ничего удивительного. Красные рубашки наводнили край. Для дам здесь не безопасно. Монтихо отлично сделал, что продал свои земли и уезжает. Выручил он за все триста тысяч.

-- А кто купил?

-- Какая-то компания и уплатила наличными долларами. Есть у него и золотой песок.

-- Пресвятая Дева! Какой-нибудь год тому назад эта земля ничего не стоила! Не будь моя заложена, и я мог бы стать миллионером!

-- Ну, нет! Твое-то имение далеко, а янки собираются разбить эту землю на городские участки. Дон Грегорио едет, а с ним и барышни.

-- Прежде всего мы постараемся помешать их отъезду и даже, может быть, совсем отложить его.

-- Объясни поподробней!

-- Сейчас я выпью чашку шоколаду да рюмку каталонской водки и у меня опять заработает голова. Будет у нас богатство и отомстим мы с лихвой! Но предупреждаю, что здесь понадобится и сила, и мужество, и осторожность, и решимость.

Появившийся слуга доложил, что шоколад подан.


## XXXI. Таинственное известие


Выпив глоток крепкой водки и затянувшись сигарой, Лара спросил у своего собеседника:

-- Ты совсем разорился, Кальдерой?

-- Почему ты спрашиваешь?

-- Чтобы знать, прежде чем раскрыть тебе свои планы. Отвечай, ты совсем разорен?

-- Совсем! Но при чем здесь это?

-- Значит, ты не имеешь ничего?

-- Я еще беднее, чем ты после вчерашнего проигрыша.

-- Да ведь у тебя есть дом, земля!

-- Все заложено и перезаложено. Я в долгу, как в шелку.

-- Так что, у тебя ничего не осталось?

-- Ни гроша! Я не имею права называться хозяином этого дома. В любое время старик Мортенес, мой родственник, может обоих нас выставить за дверь.

-- Гораздо опаснее то, что нас могут застать здесь полицейские, и поэтому будем говорить только о деле. Итак, у тебя нет ничего?

-- Я уже десять раз тебе ответил!

-- Отлично! Теперь я могу поделиться с тобой своим планом.

-- Я давно этого жду.

-- Должен сказать, что дело нелегкое. Необходимо подобрать людей. Четверых надежных мы имеем.

-- Кто же они?

-- Лара, Диас и Рокас.

-- А кто же четвертый?

-- Ты, Кальдерон! В тебе я не вполне уверен, потому что ты можешь струсить, хотя, если сделать все разумно, опасности нет, но и дороги назад тоже нет. Человек, у которого отнято все состояние, не должен быть слишком щепетилен.

-- У тебя будет возможность проверить меня в деле.

-- Да, но есть еще кое-какие формальности. Кто входит в наш союз, тот должен быть связан торжественной клятвой. И еще. У тебя будет возможность видеться с внучкой дона Грегорио Монтихо, поскольку из Калифорнии он не уедет, по крайней мере, в ближайшее время.

-- Клянусь тебе...

-- Теперь не клянись. Подожди со своей клятвой до подходящего случая. А пока довольно твоего слова.

-- Ты уверен в Диасе и Рокасе?

-- Вполне. Когда человеку обещают на его долю шестьдесят тысяч долларов, он не будет прикладывать каких-то усилий, чтобы их не получить!

-- Шестьдесят тысяч долларов!

-- А может, и больше.

-- От одной мысли о такой сумме можно с ума сойти!

-- Да ты прежде ее получи, а потом и сходи.

-- Если сойду, так уж не с горя.

-- Какое же тут горе, когда ты можешь вдосталь покутить и жениться на своей избраннице. Однако, уберемся отсюда, пока не поздно. После вчерашнего кутежа офицеры не скоро протрут глаза и не сразу заявят полиции. Кроме того, в Сан-Франциско эти дела не делаются скоро. Расстояние в десять миль не шутка. А дорога, которая ведет нас в безопасное убежище, проходит через ферму Рокаса. Там увидим Диаса. Значит, обо всем переговорим, да и приют найдем. У старика Рафаэля мы можем остановиться, пока не пронесется туча. За это время уйдет английский корабль. А до тех пор нам лучше не показывать носа в Сан-Франциско.

-- Мне это не очень по душе.

-- Что за беда, где жить, если можно проживать шестьдесят тысяч. А ты получишь даже больше. Едем!

Вскоре подвели лошадей к крыльцу. Слуги оживленно провожали господ, радуясь, что никто теперь не будет им мешать объедаться мясом с бобами и играть в карты. Два всадника вскоре исчезли за холмистой грядой.


## XXXII. Торжественный договор


В тот день, когда английский фрегат покинул гавань Сан-Франциско, Рафаэль Рокас сидел в своей хижине и вел беседу с тремя людьми, по виду сильно отличавшимися от него. На нем была парусиновая куртка, толстые сапоги и шапка из тюленьей кожи. На его собеседниках -- тонкого сукна плащи, штаны и бархатные куртки с позументами и блестящими пуговицами. Тем не менее, во время разговора этот полурыбак-полуконтрабандист держал себя с большим достоинством. Гостями были Кальдерон, Лара и дон Мануэль Диас, известный своими боевыми петухами. Они сняли плащи и уселись вокруг единственного в хижине столика.

-- Хотите ли вы разбогатеть, господа? -- начал Лара.

Ему ответили с хохотом:

-- Черт возьми, конечно, хотим!

-- А что, по-вашему, называется богатством? -- полюбопытствовал Диас.

-- Тысяч шестьдесят долларов, -- ответил креол.

-- Имей я столько, -- сказал Рокас, -- я бы тотчас распрощался с тюленьей ловлей.

-- А я перестал бы смотреть на петушиные бои как на средство к существованию, -- сказал Диас. -- Так, для забавы, пожалуй. Я сделался бы помещиком и скотоводом, не хуже приятеля Кальдерона, которому его стада приносят такой большой доход.

Все опять засмеялись. Они знали, что у Кальдерона уже давным-давно нет ничего.

-- Каждому из вас, -- сказал Лара, -- я обещаю упомянутую сумму, если вы согласитесь принять участие в одном маленьком предприятии.

-- Я готов на все за шестьдесят тысяч долларов, -- объявил Диас.

Ловец тюленей просто кивает головой. Он знает все до мельчайших подробностей, так как является инициатором всего дела.

-- В чем же дело, дон Франциско? -- спрашивает дон Диас. -- Может быть, вы открыли золотую жилу?

-- Именно золотую жилу. Настоящий клад, причем золото уже в готовом виде и уложено так, что можно перевезти его, куда угодно.

-- Это приятно слышать, -- отозвался дон Диас.

-- Еще бы! -- поддержал Рокас, притворяясь удивленным.

-- Да, так приятно, -- добавил Диас, -- что возникают сомнения.

-- Тут нет ничего преувеличенного. К золоту надо только подойти, чтобы его взять.

-- Так вот оно, в чем дело, -- недоверчиво сказал Диас.

-- А что вы думали? Не вообразили ли вы, что можно взять шестьдесят тысяч, и руки не протянув?

-- О! Я согласен протянуть обе: одну с ножом, другую с пистолетом.

-- Едва ли это будет нужно, если дело повести толково. Главное, согласны ли вы?

-- Согласен, -- сказал Диас.

-- Я тоже не отказываюсь, -- поддержал Кальдерон.

-- Отлично! -- воскликнул Лара. -- Готовы ли вы связать себя договором?

-- Согласны.

-- Тогда нужно произнести клятву. На случай измены последняя будет еще и клятвопреступлением.

Все безмолвно выразили согласие.

-- Встаньте, -- скомандовал глава заговора, -- клятву следует произносить стоя.

Все четверо поднялись. Лара вынул свой кинжал и бросил на стол. Все остальные сделали то же. Лара сложил кинжалы крестообразно и твердым, торжественным голосом произнес следующие слова, между тем как остальные повторяли их за ним:

-- Клянемся: не изменять друг другу в деле, которое мы сегодня соглашаемся исполнить общими силами, защищать друг друга, если понадобится, жертвуя собственной жизнью, хранить наши поступки в тайне, а того, кто выдаст, настигнуть, куда бы он ни бежал, и отомстить, убив его. Изменник да будет проклят навеки.


## XXXIII. Клад


Чтобы закрепить договор, распили бутылку водки. Затем каждый вложил свой кинжал в ножны и сел, ожидая объяснения от Лары. Тот не заставил себя ждать.

-- Дело самое обыкновенное. Просто -- кража со взломом. В помещичьем доме лежат триста тысяч долларов золотом. Сторожат их владелец и слуги-индейцы, человек шесть.

Это было новостью лишь для Диаса и Кальдерона. Рокас не в первый раз обделывал дела с игроком. Но, как всегда, он предоставил Ларе роль инициатора.

-- По-моему, -- сказал Диас, -- чем скорее мы приступим к делу, тем лучше.

-- Это верно, -- согласился Лара, -- но не мешает быть осторожными. Двое из нас подвергаются большой опасности, если покажутся в городе или высунут нос из-под гостеприимной кровли Рокаса. Говорил ли вам Рафаэль Диас о том, что произошло прошлой ночью?

-- Я решил, что ему не мешает все знать, -- сказал Диас.

-- Разумеется, -- согласился Лара, -- так я только прибавлю, что пока английский фрегат в гавани, наше пребывание в Сан-Франциско небезопасно. Тот, кто сорвал банк, богат и может поставить всю полицию на ноги, так что, пока фрегат не уйдет...

-- Он ушел, -- оборвал Рокас.

-- Вы почем знаете?

-- Я видел. Благодаря этой штучке, -- он указал на подзорную трубу на стене. -- Когда, с час назад, я всходил на гору, английский фрегат огибал Фаррелонские острова.

Этому известию обрадовались все, особенно Кальдерон, которому теперь не надо было драться.

-- Удивительно, -- сказал Лара, -- мне говорили, что фрегат уйдет только тогда, когда на смену ему придет другой.

-- Он и пришел, -- отвечал Рокас. -- Вчера, на закате, он шел мимо этого берега и теперь уж должен быть в гавани.

-- Тогда нельзя терять ни минуты, -- сказал Лара. -- Приступать к делу сегодня уже поздно. Но на завтра незачем откладывать; только бы ночь была темная. Я хотел было прихватить своего помощника с "Эльдорадо", Хуана Лопеса, но потом передумал. Последнее время он не внушает мне доверия. Да и в деле такого рода чем меньше участников, тем крупнее куш. Четырем достанется больше, чем пяти.

-- Безусловно! -- воскликнул Диас. -- Значит, завтра ночью принимаемся за дело.

-- Если ночь будет темная; иначе придется отложить до следующей.

-- Завтра луны не будет, -- сказал контрабандист. -- Непременно поднимется туман. Это всегда так в это время года. И завтра ночь будет такая же, как все эти дни: туман -- хоть глаз выколи.

-- Тогда, Рокас, мы обстряпаем дело и будем здесь до рассвета. За этим столом будут сидеть не бедняки, как сейчас, а перед каждым будет груда золота в шестьдесят тысяч долларов.

После этого заговорщики принялись готовить костюмы для переодевания, необходимые для их предприятия.


## XXXIV. Отоприте дверь!


Туман поднялся с моря и окутал своим покровом Сан-Франциско. В его темных складках потонул и дом дона Грегорио Монтихо. В окнах не видно света, за стенами не слышно ни звука, кругом все погружено в безмолвие.

В этой мертвой тишине медленно и осторожно приближаются к дому четверо. В тумане их фигуры кажутся призрачными, а их лица скрыты под масками. Воры пробираются к дому между кустами. Во дворе никого нет, даже не слышно лая сторожевой собаки. Как раз это неестественно, потому что в помещичьих усадьбах собаки наперебой заливаются лаем всю ночь.

Злоумышленники привязали своих лошадей к деревьям и подошли к дому, чернеющему во мраке, как огромное пятно. И там тишина. В конце аллеи они остановились.

-- По-моему, -- сказал Лара, -- нам надо влезть на террасу, а оттуда спуститься во внутренний двор.

-- А где лестница? -- резко спросил Рокас.

-- Надо ее поискать, или найти что-нибудь, что могло бы ее заменить. На скотном дворе должны быть колья.

-- Пока мы будем собирать их, мы разбудим пастухов. Это никуда не годится.

-- А вы что предлагаете, Рафаэль? -- обратился к нему глава заговорщиков.

-- Подойти к двери, постучать и потребовать, чтобы открыли. Нас впустят.

-- Почему вы это думаете?

-- Потому что мы имеем право на гостеприимство.

-- Не понимаю, -- сказал Лара.

-- Мы можем сказать, что нас послали офицеры с фрегата, о которых вы мне рассказывали.

-- А! Теперь я понял.

-- Один выдаст себя за посланного, а остальные спрячутся. Посланный скажет, что имеет сообщить нечто важное дону Грегорио или барышням, кому хотите.

-- Рафаэль Рокас, вы просто гений! -- воскликнул Лара. -- Мы так и поступим. Нет сомнения, что двери нам отопрут. Один из нас пусть управится с привратником. Ему лет шестьдесят, так что это нетрудно. В случае чего, можно его и угомонить. Ты, Кальдерон, знаком с расположением дома и знаешь, где дон Грегорио хранит свои капиталы. Ты нас туда и отведешь.

-- А что ты предполагаешь насчет девушек, Лара? -- отводя его в сторону, шепнул Кальдерон. -- Ты, надеюсь, им ничего не сделаешь?

-- Конечно, ничего. В эту ночь у нас и так довольно дел. Прежде нам нужны их денежки, а уж потом они сами.

-- А если они узнают нас?

-- Родная мать не узнала бы нас в этом наряде. А если бы они и узнали...

-- То?..

-- Не стоит над этим ломать голову. Не трусь, пожалуйста. Быть может, мы их даже не разбудим. Скорее к делу. Диас и Рокас потеряют терпение. Идем к ним.

Все четверо направились к двери и, подойдя к ней, спрятались под навес. Лара постучал пистолетом в дверь. Вести переговоры поручено Диасу, потому что ему незачем опасаться, что его узнают по голосу. На стук никто не отвечал.

-- Однако, -- прошептал Лара, -- старик-привратник крепко спит.

-- Отворите дверь!

И снова долго не отвечают.

-- Какой черт вас принес и кто вы такие? -- слышится из-за дверей грубый голос, между тем как тяжелые шаги шаркают по передней. -- Убирайтесь к черту! Нашли время будить человека! Вот всажу в вас пулю -- будете знать.

-- Скажи же ему, Диас, -- прошептал Лара, -- что мы с английского военного корабля. Ах, да ведь ты не говоришь по-английски! Скажу я. Он меня не узнает.

-- Мы желаем видеть дона Грегорио Монтихо, -- произнес Лара, -- мы посланы двумя офицерами с английского фрегата...

-- Знать ничего не знаю, -- перебивает голос из-за двери, -- ни английского фрегата, ни ваших офицеров, а дона Грегорио здесь и след простыл. Он выехал сегодня утром. А дочери его, кажется, в гостинице Паркера.

Проклятие срывается с губ всех четверых. Они быстро покидают усадьбу и спешат ускакать.


## XXXV. Пестрый экипаж


Это была гениальная мысль, осенившая дона Монтихо, -- тайком перевезти все свое золото на чилийский корабль, а самому с семейством переехать в гостиницу, и все это сделать в один день.

После того как "Крестоносец" ушел, дон Грегорио ни минуты не чувствовал себя спокойным. В окрестностях ходили слухи о грабежах и насилиях, и он пришел к выводу, что не только его имуществу, но и его жизни, равно как и жизни близких ему людей, грозит опасность. Пока английский фрегат стоял в гавани, он видел в нем защиту, хотя на самом деле никакой реальной помощи англичане оказать не могли. Фрегат ушел, и дон Грегорио оказался целиком во власти страха. Он обратился к агенту Сильвестру, который и прислал носильщиков. Те перенесли все, что он брал с собой, и он покинул свои бывшие владения.

Когда, приехав на другой день по какому-то делу в свое жилище, дон Грегорио услышал о ночном происшествии, он порадовался за себя. Сторож, дюжий американец, вооруженный что называется до зубов, подробно рассказал ему все о ночных гостях. Он сказал, что их было четверо, что он, насколько это было возможно, разглядел их в замочную скважину. Они спросили дона Грегорио и очень были раздосадованы, что не застали его. Уходя, они ругались по-испански, хотя до этого разговаривали с ним по-английски.

-- Посланные с английского корабля, а между тем ругаются по-испански; это очень странно, -- размышлял дон Грегорио.

Он знал, что Крожер теперь в море, по крайней мере за сто миль от берега.

В гостиницу Паркера, на которую им указал сторож, ночные посетители почему-то не явились.

-- Что бы это могло значить? -- спрашивал себя дон Грегорио. -- Не знает ли чего-нибудь об этом тот матрос, который теперь на "Кондоре" помощником капитана? Надо будет спросить у него, как только поеду на чилийский корабль.

Впрочем, он не слишком надеялся получить и там сведения. У него явились подозрения, не имевшие отношения к военному фрегату. В деле, казалось ему, должны быть замешаны Франциско Лара и Фаустино Кальдерон.

Из письма Крожера, доставленного ему через Гарри Блью, где были изложены все подробности нападения на офицеров, у него сложилось соответствующее мнение об этих двух людях. Если они пытались убить и ограбить английских офицеров, то почему они стали бы щадить всякого другого? Стараясь проникнуть в дом, они, конечно же, рассчитывали поживиться золотом. Перебирая все это в голове, он не мог не радоваться, что эти планы расстроились. Желание покинуть страну, где ему грозило столько опасностей, становилось все сильнее.

Даже в городе нельзя было считать себя в безопасности. По улицам Сан-Франциско смело разгуливали разбойники и грабители, нередко в компании с теми судьями, которые их потом должны были судить. За стойками в кабаках и трактирах преступники пили с полицейскими, а те или охраняли их свободу, или помогали скрыться после суда, разыгранного только для отвода глаз. Калифорнийское золото покоряло всё и всех. За своих дам Грегорио не опасался. В гостинице им хотя неудобно и скучно, но они там в безопасности. Посетители гостиницы Паркера хотя и грубый, невоспитанный и дерзкий народ, но не наглый. Одного обидного слова или движения достаточно, чтобы виновный тотчас же был наказан. О них дон Грегорио и не беспокоился. Но его мучает мысль, что его золото без присмотра, и на "Кондоре" ему угрожает опасность. Стоит только распространиться слуху, что оно там, как найдутся отважные грабители, которые украдут его у чилийского капитана, да еще, пожалуй, чтобы скрыть следы преступления, сожгут и его судно.

Вот почему бывший землевладелец нанял через посредство обязательного Сильвестра шесть верных слуг и поселил их на "Кондоре", пока не наберется экипаж. Стоило это недешево, но нечего было жалеть денег, чтобы спасти целое состояние.

Пока еще нет ни одного матроса. Никто не хочет плыть в Вальпараисо, несмотря на объявленное двойное жалование. Матросские койки на "Кондоре" пусты. Есть только шесть грузчиков, которые и сами не знают, зачем они тут. Впрочем, они не выражают любопытства, получая ежедневно по десять долларов. А экипаж состоит из капитана, его помощника и повара.

Дон Грегорио становится с каждым днем все нетерпеливее и постоянно советуется с Сильвестром. Однажды он сказал ему:

-- Увеличьте жалованье. Наймите людей во что бы то ни стало.

Агент поместил второе объявление, предлагая тройное жалование желающим поступить на хорошее судно и обещая прекрасный стол и большое количество грога.

К концу второго дня после помещения объявления на палубе "Кондора" стали появляться матросы. Они приходили по одному, вдвоем, втроем и, наконец, их набралось десять человек. Все были разных национальностей, говорили по-английски, по-французски и по-датски. Большинство -- испанцы или испано-американцы, вероятно, потому, что "Кондор" чилийское судно. Как и язык, разнообразны лица, но есть нечто, что роднит их всех и делает похожими друг на друга: все они производят отталкивающее впечатление. Одни -- потому, что мрачны от природы, другие -- из-за распутной жизни. На лицах -- следы пьянства, слезящиеся, налитые кровью глаза, фонари под глазами, свежие рубцы на щеках. Есть и такие, что еще не протрезвились и ходят по палубе, раскачиваясь во все стороны.

Капитан при иных обстоятельствах не взял бы ни одного из них. Но теперь все без исключения приняты. Лантанас знает, что выбирать не из чего. Без них он не может выйти в море, и "Кондор" рискует простоять на якоре еще многие недели, а, может быть, и месяцы.

По прибытии на судно капитан немедленно внес их имена в корабельную книгу, а Гарри Блью каждому указал его место. Один из матросов, испанец Падилья, представил аттестат с корабля, где он служил раньше, и был назначен младшим помощником.

Кроме этих десяти никто не явился. Даже такое огромное жалование не было в состоянии выманить еще кого-нибудь из кабаков. Экипажа было явно недостаточно для управления чилийским кораблем, и капитан "Кондора" отложил отъезд еще на день, но нанять еще кого-либо так и не удалось.

Тогда Лантанас решился идти с теми, кто есть. Другого выхода не было. Осталось лишь сделать запасы, закупить провизию, самую лучшую и самую свежую, какую только можно достать в Сан-Франциско, потому что тот, кто дает на все деньги, не заботится о цене, а только о том, чтобы все было самого лучшего качества.

Наконец, все готово, и "Кондор" ждет только пассажиров. Каюты прекрасно меблированы, а самая лучшая из спален ждет красавиц -- дочь и внучку дона Грегорио.


## XXXVI. Прощай, Калифорния!


Яркое солнце взошло над Сан-Франциско в последний раз для дона Грегорио Монтихо в Калифорнии. Едва диск дневного светила поднялся над куполообразным силуэтом Монте-Диабло, бросив сноп своих лучей на залив, от городской пристани отвалила лодка и направилась к чилийскому кораблю, который вывесил сигнал к отплытию. В лодке есть и посторонние люди: большая компания мужчин и дам, которые провожают отъезжающих, чтобы в последний раз пожать им на палубе руку.

Покидая Калифорнию, бывший помещик оставляет здесь немало друзей и между ними тех, кто будет еще долго вспоминать о Кармен Монтихо и Иньесе Альварес.

Судя по всему, девушки не огорчены отъездом. Надежда на свидание в Кадисе окрыляет обеих.

Лодка подошла к кораблю и причалила к борту. Капитан Лантанас встречает пассажиров и их друзей на трапе, а его помощник помогает им взойти.

Среди дам Гарри Блью замечает тех двух, которые поручены его попечению, и относится к ним с исключительной предупредительностью. И пока нежные пальчики в перчатке находятся в его мозолистой, грубой руке, он произносит про себя обет всегда быть около них в трудную минуту, если таковая выпадет на их долю.

На палубе стол заставлен закусками. Уезжающие и провожающие усаживаются.

С полчаса веселого общения, легкой болтовни, хлопанья пробок и звона стаканов, затем пять минут более серьезного разговора, а там поспешные пожатия рук, и все быстро торопятся в лодку; вот она уже отваливает с криками: "Прощайте! Добрый путь!"

"Кондор", распустив паруса, повернул нос к Золотым Воротам. С рейда его уже не видно, он вышел в пролив, а оттуда двинется по широкому лиману.

Дующий с запада ветер преграждает ему путь, и он целый день вынужден лавировать, чтобы пройти те восемь миль мелководного пролива, который соединяет Сан-Франциско с Тихим океаном.

Солнце было на закате, когда "Кондор", минуя старый испанский форт, вышел в открытое море. Солнце, поднявшееся сегодня утром из-за Монте-Диабло, садится за Фарралонскими островами. Не успело оно до половины скрыться в голубом просторе, как "Кондор" обошел Тюленью Скалу и направил свой курс на вест-зюйд-вест.

Вечером подул ветер с берега. Подобрав одни паруса и распустив другие, матросы управляются с ним.

Наступает время вечерней вахты от шести до восьми. Матросы собрались на верхней палубе и весело болтают у люка. Кое-кто стоит в стороне, у бортов, устремив прощальный взгляд на землю. В нем не сожаление о том, что они покидают ее, а скорее радость. Многим из экипажа есть за что благодарить судьбу, находясь на чилийском корабле, подальше от края, где их существование закончилось бы тюрьмой.

В море их лица производят более приятное впечатление, чем когда они только что появились на палубе "Кондора". Глядя на них и на те два прекрасные создания, что находятся вместе с ними на корабле, невольно приходит в голову мысль о том, как несообразно и как, может быть, ненадежно такое товарищество. Точно две райские птички заключены в одну клетку с тиграми, волками и гиенами.

Но райские птички и не беспокоятся об этом, как не беспокоится никто на корабле. Стоя за компасом и опершись руками на борт, они, не отрываясь, смотрят на вершину холма, которая скроется из их глаз, как только сядет солнце.

Какое-то время они молчали. Потом Иньеса сказала:

-- Я знаю, тетя, о чем ты думаешь.

-- Неужели? Ну-ка, скажи.

-- Смотришь на ту вдали виднеющуюся возвышенность и думаешь, как бы ты хотела еще раз взойти на ее вершину и не одна, а с кем-нибудь рядом. Скажи, я угадала?

-- Нет, это твои собственные мысли, племянница.

-- Согласна. Ну, надеюсь, ты хоть думаешь о чем-то приятном?

-- Только отчасти. Меня гложут другие мысли, которыми я могу с тобой поделиться.

-- Какие же?

-- Очень неприятные.

-- Опять ты печалишься об этом. Я не хочу даже думать на этот счет.

-- Ты слишком спокойно ко всему относишься. Неужели твое самолюбие не задевает, что твой жених вдруг уезжает таким образом. Ни письма, ни слова... Пресвятая Дева! Это не только нелюбезно, это просто жестоко!

-- Но нам прислали поклон в письме к папе. Что еще нужно? Кто думает о поклонах?

-- Какой-нибудь поденщик и тот иначе простится со своей босоногой возлюбленной.

-- Почем ты знаешь? Может, они и пытались что-нибудь сделать, но не удалось. Я уверена, что да, иначе с какой бы стати стали стучаться в дверь? Американец, что сторожит дом, рассказывал дедушке, что четыре человека приходили в ту ночь, как мы уехали. Один, должно быть, и был послан офицерами, а другие пришли с ним за компанию. Из-за его небрежности мы не получили наших писем. Если же они и не были написаны, то, значит, не было времени. Во всяком случае, мы все это узнаем, когда встретимся в Кадисе.

-- А когда мы встретимся, я потребую от Эдуарда объяснений.

-- Не сомневаюсь, что ты будешь удовлетворена. Кстати, тебя не настораживает то, что все это время мы не видели и не слышали наших калифорнийских рыцарей? Это очень странно.

-- Действительно, странно, -- согласилась Кармен. -- Ума не приложу, куда они девались? После того дня мы о них не слышали ни слова.

-- А кто-то о них слышал, Кармен.

-- Кто?

-- Дедушка.

-- Почему ты так думаешь, Иньеса?

-- Кое-что я слышала, когда он разговаривал с английским матросом, который у нас на корабле. Я даже уверена, что Крожер в письме к нему упоминал о Ларе и Кальдероне. Дедушка, кажется, желает сохранить эти сведения в тайне от нас. Надо попробовать узнать это у матроса.

-- Ты очень сообразительна, племянница. Попробуем. Кажется, Эдуард спас этому человеку жизнь. Какой это был благородный, смелый поступок! А все-таки я сержусь на него за то, что он со мной так простился. Я не успокоюсь, пока не увижу его перед собой на коленях и пока он не оправдается. Это ему придется сделать в Кадисе.

-- Честно говоря, я тоже сначала немножко сердилась, но, подумав, я поняла, что все это не просто так, что на это есть причины, и мы напрасно злимся на них. Я не буду упрекать своего милого ни в чем.

-- Ты слишком легко прощаешь, -- я так не могу.

-- Нет, и ты можешь. Посмотри на тот холм, вспомни приятные часы, которые мы провели там, и ты станешь так же снисходительна, как и я.

Кармен повиновалась и опять устремила свой взор к месту, вызывающему самые сладостные воспоминания. И пока она смотрела на него, тень спала с ее лица и сменилась улыбкой, которая обещает прощение тому, кто ее обидел своим невниманием.

Обе молча смотрят на далекую вершину, а море и берег тем временем сливаются. Земли уже не видно.

Прощай, Калифорния!


## XXXVII. Татуировка, которая нуждается в исправлении


Течение Великого океана очень напоминает Гольфстрим. Оно проходит мимо Алеутских островов, по направлению к востоку, упирается в остров Ванкувер, отсюда уходит к югу, вдоль берега Калифорнии образует полукруг, похожий на подкову, и вновь направляется назад к центральной части моря, омывая на своем пути Сандвичевы острова.

Благодаря этому корабль, отправившийся из Сан-Франциско в Гонолулу, может пользоваться этим течением. А если еще и ветер благоприятен, то он быстро совершит свой переход.

И то и другое способствовало быстрому передвижению "Крестоносца", и военный фрегат, идущий к Сандвичевым островам, достиг их очень скоро.

Двое на фрегате считают каждый день и каждый час не потому, что им так уж хотелось посетить короля островов, и не потому, что они ожидали там найти какое-нибудь развлечение. Напротив, если бы от них зависело, они остановились бы в гавани Гонолулу только для того, чтобы взять новый запас бананов и жирных местных кур.

Эдуард Крожер и Билль Кадвалладер думают о своих красавицах, и сердца их полны воспоминаний об улыбках, которые им дарили девушки, и теперь будут ждать их под небом Андалусии.

Срок ожидания невелик. Моряки приучены к долгим разлукам с родными и близкими, а потому терпеливы. Но не это беспокоит их и не это заставляет их высчитывать каждую милю пути. Они не сомневаются в верности своих избранниц, их беспокоит другое -- страх за девушек, безотчетный, постоянный.

Если бы не Лара и Кальдерон, бояться было бы нечего. Но что-то подсказывает влюбленным юношам, что эти головорезы ни перед чем не остановятся и могут помешать Кармен Монтихо и Иньесе Альварес скрыться из Калифорнии. Да, скрыться! Именно это слово употребляют Крожер и Кадвалладер, когда разговаривают по этому поводу.

Еще до прихода на Сандвичевы острова они услышали новость, которая их обрадовала: экипажу "Крестоносца" стало известно, что фрегат остановится только на короткое время и даже не зайдет в гавань Гонолулу. Нужно будет только послать официальную депешу британскому консулу, а затем повернуть обратно и плыть дальше.

-- Хорошая весть, не правда ли? -- сказал Кадвалладер своему товарищу. -- Мы быстро прибыли сюда из Фриско, как янки называют Сан-Франциско. Если не засидимся на Сандвичевых островах, то поспеем к перешейку в одно время с чилийским кораблем.

-- Верно. Но при условии, если он уже вышел из Сан-Франциско. Ведь там сложности с матросами. Блью говорил тебе, что на корабле не было никого, кроме капитана и его самого? Был еще негр, беглый невольник, да две обезьяны. Вот и весь экипаж, насколько мне известно.

-- Этому мы должны только радоваться. По крайней мере можем рассчитывать, что, придя в Панаму, найдем там чилийский корабль. А если нет, то хоть услышим, был ли он уже или нет. Если да, то все прекрасно: значит, мы увидим их в Кадисе.

-- Возможно, -- сказал Кадвалладер. -- Но у меня есть причина, по которой я хотел бы пробыть на островах пару дней.

-- Какая же это причина?

-- А вот посмотри! -- и гардемарин засучил рукав рубашки до локтя.

Лейтенант увидел на белой коже татуировку, изображавшую молодую девушку, бедно одетую, но с чудными волосами.

-- Это, верно, девушка, близкая сердцу? -- спросил Крожер.

-- Да!

-- Только эта красавица не с Сандвичевых островов. Ведь ты там не бывал?

-- Она чилийка, с которой я познакомился, когда мы заходили в Вальпараисо, а боцман Громмет сделал мне татуировку, пока мы плыли в Тихом океане. Работа еще не закончена, как видишь. Над головой он хотел нарисовать чилийский флаг, а внизу вензель девушки. Теперь я рад, что нет ни того, ни другого.

-- А при чем тут Сандвичевы острова?

-- Я хотел вытравить этот рисунок. Громмет сказал мне, что на Сандвичевых островах сумеют вывести почти безболезненно.

-- Зачем тебе вытравлять? Согласен, это не очень красиво, но ведь никто не видит твою татуировку.

-- Могут увидеть случайно. А уж если я женюсь, то жена увидит!

-- А! Иньеса?

-- Хотя бы и Иньеса. Понимаешь теперь, почему мне хочется провести денек-другой на Сандвичевых островах? Если я не вытравлю этот рисунок, в каком положении я могу очутиться? Иньеса очень добра. Я ей рассказал, что она моя первая любовь. Ты сам понимаешь, нельзя не приврать немного. Это правда: она моя первая белая возлюбленная. О чилийке я давно забыл. Но как вытравить ее изображение? Я готов дорого заплатить за это.

-- По-моему, это не требует больших денег. Достаточно дать на чай старику Громмету. Портрет твоей чилийки не окончен, пускай он снова примется за работу и закончит его, но в другом виде. Над головой можно поместить испанский флаг, а внизу буквы И. А. -- Иньеса Альварес, после чего показывай татуировку хоть самой Иньесе.

-- Блестящая идея! Но беда в том, что внешне чилийка не так красива, как Иньеса. Невозможно, чтобы она сошла за нее!

-- Дай-ка взглянуть! По-моему, все в порядке. Два-три штриха, и можно найти сходство. У твоей девушки роскошные волосы, о которых ты так много говоришь. Можно слегка изменить костюм, в волосах изобразить черепаховую гребенку, на голову набросить мантилью, которая бы ниспадала на плечи, и выйдет красивая андалуска вроде твоей Иньесы.

-- Честное слово, ты умница! Можно дорисовать веер.

-- Это идея! И если уж ты так опасаешься несходства, пусть он нарисует веер так, чтобы он скрывал нижнюю часть лица. Обычно они его так держат. А глаза достаточно хороши!

-- У чилийки глаза были чудесные!

-- Ну, понятно. Иначе бы ты не обратил на нее внимания. А художник знал ее? Он видел оригинал?

-- Я описал ее ему. Он на своем веку видал их видимо-невидимо. Он написал согласно моим указаниям.

-- Очень хорошо! А если чилийка увидит несколько измененный свой портрет? Ведь мы должны прийти в Вальпараисо.

-- Об этом я совсем не подумал. Но я не собираюсь с ней видеться и не думаю, чтобы это случилось. По-моему, это было бы нечестно, после того, как мы обручились с испанками. И если фрегат зайдет в Вальпараисо, я не пойду на берег, сколько бы мы ни стояли в гавани.

-- Земля!

Это слово прервало разговор. Его прокричал матрос с мачты, увидев Мауна-Лоа.


## XXXVIII. Экипаж готов взбунтоваться


По Тихому океану движется чилийское судно "Кондор".

Такие суда часто встречаются в Средиземном море и нередко в испанско-американских портах. Их можно видеть в Буэнос-Айресе, в Вальпараисо и Монтевидео.

В гавани Сан-Франциско "Кондор" имел вид корабля. Каким образом он теперь превратился в шхуну? Ответ очень прост: шхуна требует меньше рук, чем корабль.

Капитан Лантанас видел, что его экипаж невелик, и прибегнул к хитрости, которой часто пользуются в подобных случаях: прямые мачты стали скошенными за день до отплытия, так что "Кондор", вошедший в залив кораблем, ушел из него как шхуна.

Было восемь часов. Старшего помощника сменил на вахте младший. Море спокойно. Ветер слабый, попутный, особой бдительности не требуется. Правда, ночь темная, но не обещает бури.

Гарри Блью заметил, что надвигается дождевая туча, в этих местах Тихого океана это частое явление. Нечего бояться и темноты. В этой южной широте нельзя встретить ледяных глыб, а в широком просторе Тихого океана нечего опасаться столкновения с другими кораблями. Тем не менее, помощник капитана расхаживает вдоль палубы с таким же мрачным видом, как небо над его головой. Взор его полон тревоги, и походка не очень бодрая.

Он точно крадется, низко наклонив голову и время от времени останавливаясь там, где сгустилась мгла. Очевидно, он занят не столько шхуной и ее снастями, сколько теми, кто ими орудует. Он следит за ними не во время работы, а тогда, когда они свободны и расхаживают по судну или собираются группами где-нибудь в уголке. Помощник капитана следит за ними. Для этого у него есть веские причины.

До выхода в море он уже мог убедиться, что экипаж, собранный на скорую руку, совсем плох. С первого взгляда было видно, что это негодяи, грубияны и пьяницы.

С младшим помощником, испанцем Падилья, их одиннадцать человек. Есть еще испанцы или испано-американцы: Хиль Гомес, Хозе Хернандес, Яцинто Веларде, Джек Страйкер, Билль Девис, француз Лакросс, один датчанин и голландец. Кто остальные двое -- трудно определить, да, кажется, они и сами этого не знают. Таких можно встретить на любом корабле в море.

Старший помощник на "Кондоре", привыкший к дисциплине военных судов, возмущен беспорядком, царящим на коммерческом корабле. С таким экипажем могут быть не только трудности, с ними просто опасно. В этом он уже не сомневается. За немногими исключениями, все матросы прежде всего не матросы, а только грузчики. Двое из них лодочники, не имеющие понятия о корабельной снасти. Но всего страшнее ему кажется не неумелое обращение с парусами и канатами, а полное неповиновение. Они только что вышли в море, и уже каждую минуту можно опасаться, что вспыхнет бунт.

Учитывая мягкий характер Лантанаса, Гарри Блью считает, что это вполне возможно. Чилиец -- миролюбивый человек. Он увлекается естественными науками, много читает. С острова Борнео он захватил двух орангутангов, за время своего долгого странствования собрал коллекцию разных редкостей. Он очень приятный человек, но совсем не способен управлять экипажем, особенно таким, какой у него теперь. На матросов он не обращает внимания и все эти хлопоты возложил на своего помощника Гарри Блью.

Помимо управления кораблем у Гарри на попечении две девушки. Они еще не выходили на палубу из своей каюты, и пока он за них спокоен. Он знает, что повар негр хорошо служит им, и что он человек добрый, кроткий, несмотря на свою черную кожу. Но все-таки ему становится жутко при мысли о пассажирках. Он знает, что матросы не умеют как следует делать свое дело, но зато наглости у них хоть отбавляй. Сначала можно было их оправдать тем, что они в нетрезвом состоянии, что очень естественно для людей, подобранных на улицах Сан-Франциско, погруженных в вечное распутство и пьяный разгул. Но они вот уже несколько дней на шхуне, выпивают только положенное число чарок, с ними обходятся ласково, а все-таки у них угрюмые недовольные лица. Малейшее замечание их выводит из себя.

Чего хотят эти люди? Чего им недостает? Вот вопросы, над которыми Гарри Блью не перестает ломать себе голову.

Мучаясь над их разрешением, он бродит по палубе, скрываясь в темных углах и стараясь уловить хоть какое-нибудь слово, которое дало бы ему ключ для раскрытия заговора, если таковой существует.

Скоро ему стала ясна причина неповиновения матросов, а также всего непонятного для него. Открыл он эту тайну, наполнившую его душу ужасом, случайно, в то время как стоял за полотном парусины, которую плотник натянул для защиты от дневного зноя и по забывчивости оставил на ночь.

Благодаря темному, беззвездному небу и этой парусине Гарри Блью находился в непроницаемом мраке. Его не разглядел бы даже тот, кто близко проходил мимо него. Не заметили его и двое людей, остановившиеся рядом возле той же парусины.

Они тихо разговаривали, и все-таки он слышал каждое их слово и стоял неподвижно, затаив дыхание. Они говорили на его родном языке, по-английски. Это были Джек Страйкер и Билль Девис.

Уже в начале разговора Гарри уяснил себе все, что заставляло его до сих пор недоумевать, и услышанное открыло перед ним картину, от которой волосы у него встали дыбом и кровь застыла в жилах.


## XXXIX. Сиднейские каторжники


Джек Страйкер и Билл Девис -- сиднейские каторжники, отбывавшие наказание в Австралии. Когда-то они служили матросами, но после путешествия на поселение за казенный счет у них появилось отвращение к морю. Пользовались они судами только время от времени, при необходимости пробраться с той или иной целью из одного порта в другой.

Бежав с поселения, они явились в Калифорнию, поднялись вверх по Сакраменто и какое-то время с переменным успехом занимались золотоискательством. Потом они вернулись в Сан-Франциско и стали в этой столице Тихого океана искать более легких способов к существованию. Скитаясь по грязным матросским притонам, они наткнулись на очень приятную неожиданность, встретившись с человеком, который предложил им пять тысяч долларов каждому за короткий переход на коммерческом корабле в Панаму. Такое несоответствующее их труду жалование нуждалось в объяснении, которое и дал щедрый наниматель, заручившись их обещанием быть молчаливыми. Оно удовлетворило сиднейских каторжников, которые не расспрашивали больше и подписали условие. Кончилось это тем, что они попали на палубу "Кондора", потому что именно он и оказался кораблем, отправляющимся в Панаму.

Тот, кто предложил им такое прекрасное место, не был ни хозяином корабля, ни капитаном его или помощником. Это был господин, уполномоченный заручиться их услугами. Он же обещал заплатить им, при известных условиях, еще больше, хотя и начальная плата представлялась исключительной.

Еще до вступления на корабль им частично изложили их обязанности. Честный матрос никогда бы на такое не пошел, даже несмотря на такую соблазнительную награду, но Джек Страйкер и Билл Девис взялись за дело без колебаний.

Они ведь были не матросы, а беглые каторжники, готовые на грабеж, убийство, -- только бы за это платили деньги.

Оказавшись в числе экипажа "Кондора", они окончательно уяснили себе характер заключенного с ними договора и возложенных на них обязанностей. Они поняли, что большинство матросов наняты на тех же условиях и на такое же щедрое жалованье. Сначала это вызвало недоумение, но, обсудив все, Джек и Билл уяснили для себя, что заставило их нанимателя, младшего помощника Падилью, пойти на такую щедрость.

Страйкер и Девис решили обменяться имеющимися сведениями. Они весь день ждали удобного случая и не преминули воспользоваться им, как только их назначили на ночную вахту.

Девис заговорил первым:

-- Как ты находишь, приятель, наше новое занятие? Ведь это получше, чем бить молотом камень на реке Сван с двадцатифунтовой цепью на щиколотках. Не правда ли?

-- Лучше-то лучше, но, однако, не так хорошо, как могло бы быть.

-- И все-то ты ворчишь. Пять тысяч долларов за переход, на который не уйдет и месяца. Какие-нибудь две-три недели. Уж если и это тебе не нравится, то уж не знаю, чего ты хочешь.

-- Я тебе, брат, скажу чего: тридцать тысяч -- вот это та сумма, на которую согласен Джек Страйкер.

-- Ты шутишь, Джек?

-- Ничуть, Билл. Как тебе известно, я не из шутников. И то, что я говорю тебе, более чем серьезно. Тридцать тысяч золотого песку, это самое меньшее, что мы должны получить на человека.

-- Этак, пожалуй, не хватит на всех.

-- Хватит. Я хоть и стар, но не глух. У меня хороший слух, и он не обманет меня. Прошлую ночь я подслушал, как Падилья шептался с одним из испанцев.

-- Что же ты услышал?

-- Что вся добыча потянет на триста тысяч долларов.

-- Черт возьми! А ведь названа была только половина этой суммы. Падилья сам мне сказал.

-- Неважно, что он тебе сказал. Я говорю тебе, триста тысяч. Разумеется, им выгодно уменьшить сумму, чтобы уменьшить и наши доли. Но я-то знаю, сколько, и меня на мякине не проведешь. Да и ты не валяй дурака, Билл. Риск для нас такой же, как для других.

-- Что верно, то верно.

-- Вот видишь. Значит, и доли наши должны быть такие же, как у других.

-- Ты прав, товарищ.

-- Бесспорно. Дело такое, что можно угодить на виселицу, хотя, надеюсь, обойдется без кровопролития.

-- Что ж ты советуешь делать, Джек? Ты ведь знаешь, куда ты, туда и я. Без тебя я ни шагу.

-- Я потребую, чтобы делили по чести и всем поровну. Это решено. За что четверо испанцев должны хоть на доллар получить больше нас? Как я мог заметить, двое из них, Гомес и Хернандес, засматриваются на женщин. Это, как легко догадаться, их выигрыш. Да к тому же я слышал, как они говорили об этом. Гомес хочет блондинку, а Хернандес -- черноволосую. Это их дело, лишь бы на здоровье. Тем более нечего им так уж разевать рот на золото. Тут Гомес, по-видимому, всему голова. Младший помощник, что нас нанимал, на таком же положении, как и мы, и слушается Гомеса. Их-то двух я и подслушал. Это Гомес говорил Падилье, что в шкафах в каюте лежит золота на триста тысяч. А так как нас здесь одиннадцать человек, так на каждого придется почти по тридцать тысяч. Не Бог знает, какая трудная арифметика. Нам нужно постоять за себя, Девис.

-- Конечно. Боюсь только, что это трудновато.

-- Ничуть, если мы припрем их к стене. Добычу делят четыре испанца, а нас, обделенных, остается семь. Только заикнись мы остальным -- все примут нашу сторону, а нет -- значит дураки.

-- Не будут они дураками, им разница в двадцать тысяч долларов прибавит ума. Но чем все это кончится-то?

-- Я понял так, что где-нибудь у перешейка мы подойдем к берегу. При виде земли корабль потопят, а золото перед тем перевезут на шлюпке, и все мы высадимся на берег. Там уж Гомес подготовил место. Потом мы поедем в какой-нибудь город и уж постараемся изобразить все так, чтобы это выглядело правдоподобно, иначе нас схватят, и все наши труды пропадут даром.

-- А молодые барышни?

-- Они уедут с Гомесом и Хернандесом. Дальше -- это их дело. Конечно, с ними будет много хлопот, как обычно с женщинами. Так что пусть их увозят себе на здоровье, раз уж эти два молодца втюрились в них. Только пусть не возражают против честного дележа золота.

-- А что будем делать со старым испанцем, с капитаном, с негром и старшим помощником?

-- Пустим на дно вместе с кораблем. Уже шел разговор о том, что как завидим землю, оглушим их, и дело с концом.

-- Ну, Джек, что касается троих, то шут с ними, они нам чужие, а вот Гарри Блью свой -- англичанин. С ним не следует поступать так жестоко.

-- Не говори вздор, Билл. Это еще что за сентиментальности? Хорош "свой", -- нечего сказать! И страна миленькая, где десять миллионов нашего брата умирает от голода, а попробуй только протянуть палец к тому, что составляет твое естественное право, -- тебе уж надели железные браслеты и на руки и на ноги. Распевают там свои псалмы, да распространяются о любви к отечеству. Выпустим его и будем дрожать, что он заявит в полицию. Нет, и с ним надо разделаться, как и с тремя остальными. Иначе нельзя!

-- К сожалению, ты прав, Страйкер. Но зачем испанцы так затягивают это дело? Почему они ждут, пока мы подойдем к Панаме? Золото ведь тут, под руками. Не лучше ли было бы прежде захватить его, а там уж и рассуждать о дележе.

-- Взять золото -- это можно, и за борт бросить мы легко могли бы всех четверых. А вот кто поведет корабль, без капитана и помощника?

-- А разве без них нельзя?

-- Нечего и думать. Из всего экипажа только они двое знают толк в картах и хронометрах, а младший помощник признается, что ничего в этом не смыслит, так что хоть судно и крепкое, а без капитана и Блью -- нам беда. Вокруг нас океан. Только сверни с фарватера и мы, чего доброго, никогда не увидим землю. Или, не дай Бог, мы встретим военный корабль, и даже не сумеем ответить ему. Поэтому испанцы и решили отложить дело, пока не подойдем к Панаме. Гомес говорит, что на перешейке есть много совсем незаселенных мест. Вот там мы и высадимся. Он покажет.

-- Это действительно благоразумно. Когда у человека есть деньги, ему все равно, где высадиться. А в Панаме мы наверно найдем все, что есть и в других местах.

-- Вот это ты верно говоришь. С деньгами человеку всюду хорошо.

-- Можно и потерпеть, когда впереди такая славная получка, -- сказал Девис, принимая покорный вид.

-- Я не собираюсь терпеть ради каких-то несчастных пяти тысяч, и тебе, Билл, не советую. Я уже сказал, что у нас такие же права, как и у других.

-- Ты только начни, Джек, а уж я поддержу тебя. Думаю, и на остальных мы можем рассчитывать.

-- Надо думать, что они поддержат нас. Сегодня же ночью займусь этим, вот только отстою у колеса. Чу! Бьют склянки. Я ухожу, а когда отдежурю, Билл, ты поджидай меня с голландцем, который с нами на вахте, и с датчанином. Похоже, что они скорее других поймут нас, так что за них первых и примемся.

-- Хорошо, Джек!

Оба заговорщика вышли из-за парусины, Страйкер отправился к колесу, а Девис в кубрик.


## ХL. В ожидании ужаса


Неудивительно, что у Гарри Блью от услышанного волосы стали дыбом.

Теперь ему была ясна причина неповиновения матросов. Эта причина -- триста тысяч долларов, спрятанных в каюте.

Для него самого это была новость. О золоте ему капитан ничего не говорил. Оно было перевезено на судно до прибытия на него Гарри Блью. В ту ночь, когда он разыскивал Томаса Сильвестра и стучался в двери его квартиры, корабельный агент вместе с преданным лодочником переправили золото на чилийский корабль.

Теперь оно -- гибель для дона Грегорио, его близких и еще троих.

Гарри Блью никак не мог прийти в себя после того, что он слышал. Голова отказывалась работать, сам он был не на шутку испуган. Однако он постарался взять себя в руки.

Все было придумано еще на берегу, и злодеи собрались на корабле для того, чтобы привести свой замысел в исполнение. Четыре испанца, или, как он называл их, калифорнийца, узнав о драгоценном грузе, пригласили себе помощников, чтобы похитить его. Это совершенно ясно из слов Страйкера, точно так же, как и покушение на девушек и решение убить остальных.

Помощник "Кондора", поразмыслив, понял, что если с кем и может поделиться, так это с Лантанасом, доном Грегорио и поваром.

Первый -- человек хладнокровный, высокого роста, но вряд ли обладает большей силой, чем требуется для пользования подзорной трубой. Второй -- уже старик и слаб здоровьем. Третьего можно вообще не считать, так как пользоваться оружием он все равно не умеет. И хотя можно положиться на его честность, но нельзя надеяться на него, когда дело дойдет до схватки с грабителями.

Сначала матрос решил было рассказать все капитану Лантанасу, но скоро он отбросил эту мысль.

Простодушный чилиец, пожалуй, не поверит в правдивость такого злодейского замысла, но даже если и поверит, то каким-нибудь легкомысленным поступком только ускорит роковой исход. Нельзя ничего говорить и дону Грегорио. От обоих следует тщательно скрывать страшную тайну. Иначе жертвы будут брошены в море, и среди них Гарри Блью. Он продолжал стоять за парусиной. Где бы это ни случилось -- в открытом море или на берегу -- конец один: девушек похитят, дона Грегорио, его самого, капитана и повара застрелят или зарежут, золото утащат, корабль потопят, а разбойники на шлюпках доберутся с золотом до берега.

Какое-то время Гарри Блью стоял в полном отчаянии, не будучи в состоянии даже связно думать. Неясные и трудновыполнимые планы сменяли один другой в его голове.

Он стоял во мраке и что-то тихо бормотал.

-- Я должен присоединиться к ним, -- решил он. -- Это единственная возможность спасти наши жизни. Я так и сделаю. Помоги мне только Бог, а я это сделаю!


## ХLI. Заговор против заговора


"Кондор" летит с попутным ветром. У руля стоит Джек Страйкер. Море тихое, и рулевому легко управляться со своими обязанностями.

Взошедшая луна освещает его рябое лицо с безобразно толстыми губами, с обрюзглыми щеками, с плоским, как у бульдога, носом. Глаза его зеленоватые, вечно закисшие, и один из них налит кровью.

Страйкер недолго стоял один, он заметил, что кто-то подходит к нему, и, приглядевшись, узнал старшего помощника.

-- Идет проверять, -- проворчал беглый каторжник. -- Очень мне нужна его проверка! Джек Страйкер проведет судно по курсу не хуже любого другого.

-- Ну, Страйкер, -- останавливаясь перед рулевым, сказал помощник капитана, -- со шхуной немного хлопот. Ветер дует попутный. Она делает, я думаю, узлов девять, не меньше.

-- Ничуть не меньше! -- ответил Страйкер, тронутый ласковым тоном своего начальника: -- Судно это идет хорошо. Только оснастка на нем не совсем обычная. Я что-то такой никогда не встречал.

-- Ты, должно быть, перебывал на многих судах, судя по тому, как управляешься с рулем. Ты умеешь править судном.

-- Как не уметь! -- ответил тот, польщенный тем, что его похвалили. -- Джек Страйкер мог научиться этому делу.

-- Не был ли ты прежде военным матросом?

-- Был и матросом. Стоит только взглянуть на мою спину. На ней порядочно рубцов от кошки. Да мне на это наплевать! Много славных матросов могут похвалиться тем же.

-- Я с кошкой незнаком, хотя долго-таки служил на военном корабле. Приходилось мне плавать и на таких судах, которые сами уходили от военных кораблей. Вот там хорошо. Право, хорошо!

-- Неужели? -- сказал каторжник. -- Что ж, это была контрабанда, или, может быть, торговля невольниками?

-- Что придется! И то, и другое! Жизнь -- штука нелегкая. То в гору, то под гору! Вот и здесь теперь получил я место помощника, потому что умею управлять кораблем и держать курс. А плата все-таки неважная, а особенно если сравнить с тем, что осталось позади. Остаться бы мне лучше в Калифорнии, да отправиться на золотые россыпи в Сакраменто.

-- А вы там не были, Блью?

-- Никуда не выходил из Сан-Франциско.

-- Ну, так вы ничего не потеряли, Блью. Мы с Биллом Девисом ходили на Фетер-Ривер, где промывают золото, но золота не нашли, а натрудились вдоволь. Еще Бог знает что, и водки было мало. Не понравилась нам эта жизнь, и ушли мы оттуда.

-- Ну, так, значит, я сделал хорошо, что не пошел на прииски, -- сказал Блью. -- Я бы пришел, пожалуй, как и вы с Девисом, с пустыми руками. Да и водки, как ты говорил, было мало. А уж это не по мне. Мне подай все, что следует, а то... Ну, да что тебе говорить об этом, ты и так без слов поймешь меня, как бывший военный матрос, Страйкер. Так, я думаю, ты и теперь не откажешься от хорошего глотка.

-- Не то что от одного... -- быстро ответил Страйкер, который, как и все подобные ему люди, любил выпить.

-- Отлично! Вот тебе глоток рома, самого лучшего. На здоровье!

Блью протянул черную бутылку рулевому, который поднес ее к губам и, сделав из нее долгий глоток, возвратил ее хозяину, который тоже выпил за компанию.

После этого разговор между ними возобновился и стал еще дружелюбнее.

Ром раскрыл сердце сиднейского каторжника и сделал его почти доверчивым. А товарищ его, отбросив всякие церемонии, повел беседу фамильярно со своим подчиненным. Все это кончилось тем, что между ними установилось взаимное доверие, которое бывает между ворами. Блью первый решился затронуть чувствительную струну.

-- Расскажи-ка мне, Страйкер, чай, приходилось тебе переживать тяжелые времена и тяжкие наказания? Случалось это и с Гарри Блью. Ты говоришь, что тебе до этого дела нет, и мне также. Мы с тобой одного сорта люди. Теперь мы вместе на одном и том же корабле. Ты матрос, а я твой офицер. Только ведь это все равно. Звания у нас разные, а дело одно. Можно было бы нам с тобой теперь обделать свои делишки. Хочешь, я тебе скажу, как?

-- Говорите, пожалуйста! Джек Страйкер всегда готов выслушать того, кто обещает ему выгодное дело.

-- Я вижу, ты хороший рулевой. Не знаю, будешь ли ты так же хорош, когда дело подойдет к тому, чтобы набить карманы золотом.

-- Это смотря как? То есть не в том, что делать, а какова будет добыча, сколько денег. Вот вопрос.

-- Столько золота, что, пожалуй, не донесешь. Как бы не свалился под такой тяжестью.

-- А вы еще спрашиваете, соглашусь ли я? Странный вопрос, особенно если он обращен к Джеку Страйкеру. Он согласится, будьте спокойны!

-- Я знал, что ты не струсишь. А дело такое, что всякий разбогатеет, кто только за него возьмется.

-- Покажите, где взять. А уж Джек Страйкер своего не упустит.

-- Так вот, друг, золото тут под боком, на нашем судне. В каюте внизу лежит золотого песку около полутонны. Хозяин его -- старик испанец. Кто может нам помешать овладеть им? Надо только с матросами переговорить, все легко устроится. Не сомневаюсь, большинство согласится. Мы разделим все на равные части. Придется тысяч двадцать -- тридцать долларов на брата. Как тебе это, Страйкер?

-- Улыбается. Только меньше, чем за тридцать тысяч долларов, я не двинусь с места.

-- Ты помоги мне только уговорить других. Может быть, ты знаешь кого-нибудь из матросов, кому можно без опасения намекнуть об этом? Понимаешь? Только намекнуть.

-- Знаю двух-трех. За одного даже поручусь. Это мой старый товарищ, Билл Девис. На него можно смело положиться. А теперь, Блью, так как вы были со мной откровенны, и я хочу вам отплатить тем же. Я ведь знаю про золото, которое хранится в каюте, и знал это еще тогда, когда поступал на "Кондор". И сейчас мы с Биллом говорили именно об этом. Им овладеть желаете не один вы. Испанцы уже обмозговали это дело прежде, чем поступили сюда. Четверо из них, как мне известно, поделили все поровну. А вот остальным-то придется только по известной сумме.

-- Ты просто удивил меня, Страйкер.

-- Говорю вам всю правду, как знаю. Я верю, что вы хотите быть заодно с нами. Это избавит нас от хлопот, а вам спасет жизнь. Я не буду скрывать от вас, Блью, что мы решили вас бросить за борт вместе с испанцем, капитаном и негром-поваром.

-- Вот любопытная штука, черт возьми! Спасибо, Джек, что ты мне сказал. Какое счастье, что мы с тобой так откровенно говорили!

-- Для всех большое счастье. Мы с Биллом хотели постоять за себя и требовать равного дележа. А вот, когда вы на нашей стороне, нам легко противостоять испанцам. Если они не согласятся, начнется драка, и Джек Страйкер легко уложит двоих.

-- А Гарри Блью еще двоих.

-- Дело это мы, конечно, уладим.

-- А сколько будет с нами, как ты думаешь?

-- Почти все, кроме испанцев. Весь экипаж, кроме них, будет наверное за нас. Большинство-то уж во всяком случае, будет на нашей стороне.

-- Когда мы примемся за дело?! Нечего откладывать его в долгий ящик.

-- Я вот только поговорю кое с кем, как только сменюсь. Вахтенные примутся за выпивку, прежде чем идти вниз. Это самое удобное время.

-- Верно! Так подготовь-ка их, Страйкер. Но помни, будь осторожнее, не выдай ни себя, ни меня. Прежде выведай, что они думают. А завтра мы опять с тобой встретимся на утренней вахте. Ты мне расскажешь, как идет дело.

-- Хорошо, обделаю все потихоньку. Положитесь уж на меня.

-- Возьми еще глоток рома. Только бы это плавание было для нас удачным. И потом уже никто из нас не проведет ни одного дня до конца жизни, не выпив славной бутылки рома.

Страйкер поспешил поднести флягу к губам и отдал ее только тогда, когда она опустела.

Гарри Блью бросил ее за борт и, расставшись со Страйкером, пошел дальше, как будто наблюдая за кораблем. Когда он вышел из-за паруса большой мачты, месяц осветил его лицо. Самый опытный физиономист не мог бы сказать, что на нем написано: угрызения совести или отчаянная решимость.


## ХLII. Всем поровну


Наступила уже третья ночь после того, как покинули гавань Сан-Франциско.

Наверху вторая вахта под начальством Падильи. Первая вахта только что сменилась. На дежурстве, кроме Падильи, испанцы Гомес, Хернандес, Веларде и два матроса неизвестной национальности. Остальной экипаж внизу. Старший помощник пошел отдыхать. Дневные работы закончены, и экипаж свободен.

В каюте матросов царил беспорядок. Кто сидел на нарах, кто на сундуке. Вместо стола на полу большой сундук, на котором стоит черная бутылка с ромом, любимый напиток матросов. У каждого в руке чарка, во рту трубка. Каюта переполнена табачным дымом.

На сундуке лежит колода грязных из-за долгого пользования карт. Но в эту ночь никто за них не может взяться. Мысли сидящих тут людей заняты совсем другими вещами: они думают о золоте, находящемся в кормовой каюте. И говорят они не о том, как добыть его, а о том, как поделить.

Этот вопрос поднимается не первый раз, о нем говорили целый день. Но обсуждался он в тесном кругу двух -- трех человек. Ознакомившись с делом и убедившись в сочувствии старшего помощника, Страйкер мало-помалу выведал мысли своих товарищей. Он открылся каждому отдельно, и все согласились с ним.

Конечно, в этом не участвовали испанцы. С ними он решил переговорить в ту же ночь, потому что остальные требовали немедленного ответа.

Собравшиеся ожидают прихода вахтенных. Те уже знают, что, когда они освободятся от дежурства, то должны пойти вниз, где их ждут.

Вскоре они явились. Сначала два матроса неизвестной национальности. Один по прозвищу Старина, а другой под менее почетной кличкой -- Стряпка. Потом сошли вниз младший помощник Падилья и Веларде. Первый -- нескладный человек лет сорока, со смуглым неприятным лицом. Второй -- помоложе, стройнее и не до такой степени грубый в словах и движениях. Падилья тотчас же попросил, чтобы ему объяснили, зачем их позвали.

Страйкер выступил вперед.

-- Не присесть ли вам лучше, господин помощник, -- сказал он, -- то, что мы хотим обсудить, требует времени. Так что, садитесь. А может быть, вы не прочь будете выпить?

И, говоря это, каторжник налил из бутылки в свою чарку рому и предложил Падилье. Испанец принял, выпил и передал чарку Веларде, после чего сел. Веларде сделал то же самое. Уселись и Старина со Стряпкой.

-- Ну, -- сказал младший помощник. -- В чем дело?

-- Двоих нет, -- сказал Страйкер. -- Они, вероятно, у руля?

-- Гомес рулевой, а Хернандес не знаю где. Может быть, с ним вместе.

-- Это неважно, -- ответил Девис. -- Можно решить и без них. Говори, Джек, объясни им, о чем мы толковали!

-- На это не нужно много времени и много слов, -- сказал Страйкер. -- Я хочу сказать только, чтобы добыча разделена была поровну.

Оба, и Падилья, и Веларде, изобразили удивление на лицах.

-- Это что значит? -- спросил Падилья, делая вид, что не понял.

-- Только то и значит, что добыча должна быть разделена поровну. Понимаете, господин Падилья? Не прикидывайтесь непонимающим: Джека Страйкера вам не надуть. Я стреляный воробей, меня на мякине не проведешь. А если уж хотите мне бросить песку в глаза, так пускай песок будет золотой, тот самый, что лежит в каюте.

Старина и Стряпка сидели безучастно. Страйкер уже все объяснил им. Они готовы были поддержать его.

-- Вы говорите о золотом песке! -- воскликнул наконец младший помощник. -- Вы все, значит, знаете?

-- Конечно, знаем, -- ответил Страйкер.

-- Что же из этого следует? -- спросил Падилья.

-- То, что уже сказано, -- ответил каторжник. -- Может быть, вы хотите, чтобы я повторил еще раз? Извольте! Золотой песок должен быть роздан поровну всем в экипаже.

-- Ей-Богу, это так и должно быть! -- с жаром воскликнул Девис.

-- Безусловно! -- повторили француз и датчанин и за ними в тон Старина и Стряпка.

-- Возражать бесполезно! -- сказал Страйкер, обращаясь к обоим испанцам. -- Большинство против вас. А в таких случаях, насколько мне известно, большинство право. Сейчас мы просим только одного -- справедливости. Положим, я согласен, что вы начали это дело. Но начать -- это пустяки. А кончить, вот это главное. В таких делах важно не начало, а конец. Опасности подвергаемся мы все, и какова она -- вам нечего мне рассказывать. Каждому из нас грозит петля на шею.

Падилья и Веларде сердито молчали.

-- Есть еще один. Я говорю, -- продолжал Страйкер, -- не о Гомесе и Хернандесе. Те будут довольны тем, что получат женщин, которых они так добиваются. Тот, о котором я говорю, правда, вступил в дело уже тогда, когда оно было начато. Но не будь его, нам было бы гораздо труднее. Поэтому ему нужно дать долю, равную со всеми.

-- Это кто же? -- спросил Падилья.

-- Нечего говорить, кто, -- возразил тот. -- Вот он идет вниз. Пусть он сам говорит за себя.

Послышались шаги, показалась пара ног, а затем и весь Гарри Блью.

Падилья и Веларде испугались. Они уже представили себе, что заговор открыт, что все дело пропало и что Страйкер просто подшучивал над ними. Им уже показалось, что их сейчас схватят, наденут на них кандалы, и что, может быть, для этого и идет старший помощник.

Но они вскоре все успокоились. Страйкер рассказал Гарри Блью, о чем идет речь.

-- Я заодно с вами, друзья! Как дело ни сложится, а уж я не отстану. Страйкер прав. Надо решить по большинству голосов. Двоих здесь не хватает. Они оба у руля. Пойдемте туда и предупредим их. Нам бояться нечего. Капитан спит. Корабль в нашей власти.

Все направились к выходу. На верхней палубе они собрались вокруг люка, но прежде чем идти дальше, остановились, ожидая, что скажет им старший помощник. Падилья не участвовал в сходке.

Лунный свет озарял их лица. На этих лицах написано твердое решение бороться. Но нет противника. Капитан спит. Корабль в их власти.


## ХLIII. Воздушные замки


Гомес стоял у руля. Рядом с ним был Хернандес. Оба еще не старики; тому и другому не более тридцати лет. Оба смуглы. Только у Гомеса борода черная, а у Хернандеса темная, с золотистым отливом. У того и другого длинные усы и баки, скрывающие не только щеки, но отчасти и шею, так что трудно узнать, что выражают их лица.

Оба выше среднего роста, но Гомес выше и плотнее Хернандеса. На них матросские шляпы. У Гомеса она нахлобучена на глаза, горящие мрачным, злобным огнем. Смотрит он в сторону, как бы отворачивая лицо и не желая, чтобы прочли его мысли.

Несмотря на то что Гомес лишь простой матрос, он, кажется, имеет некоторое влияние на младшего помощника и почти на весь остальной экипаж, особенно на испанцев. Ясно, что Гомес -- глава заговора. Хотя люди наняты Падильей, но очевидно, что тот получает приказания от Гомеса.

Пять тысяч долларов жалованья за службу меньше месяца должны были вызвать подозрения у каждого.

Кроме того, наниматель потребовал, чтобы никто не отказывался ни от какого приказания. Но нанятый под такими условиями экипаж был не такого сорта, чтобы беспокоиться из-за такого вздора, и большинство поступивших на чилийское судно было готово на любое преступление.

Гомес пребывал в неведении, хотя и заметил, что люди шепчутся между собой, и опасался неприятностей.

Хернандес был того же мнения. Но, стоя вместе у руля, они говорили совсем не о том. Их мысли были устремлены на другое. Руководила ими не корысть, а любовь. Они беседовали тихо, но желавшие могли расслышать их разговор. Однако кругом никого не было. Вахтенные сменились и теперь были внизу, капитан спал в каюте и пассажиры тоже.

О двух из пассажиров и говорят эти люди и таким языком, который кажется невероятным в устах простых матросов.

Впрочем, это не покажется странным тому, кто знаком с Хилем Гомесом и Хернандесом и кому известны их замыслы относительно молодых девушек. Разговор начал Гомес.

-- Как быть с ними, когда мы высадимся?

-- Женимся на них, вот и все, -- ответил другой. -- По крайней мере, я так решил. А ты что думаешь относительно Иньесы Альварес?

-- Только бы удалось. Насчет этого беспокоиться нечего.

-- Хорошо бы! Но боюсь, могут быть препятствия. Одно-то во всяком случае.

-- Какое же?

-- А если они не согласятся?

-- Да плевать на то, согласятся они или нет! Мы обвенчаемся с ними, вот и все. Я все улажу, если только не заблуждаюсь насчет того, куда мы едем, и насчет людей, которых мы там встретим. Когда я в последнее время был в Сантьяго, там у меня были знакомые, которые, думаю, не забыли меня до сих пор и не откажутся оказать мне услугу, особенно если я заплачу, да еще золотом. Если падре Падьерна еще жив, он-то и обвенчает меня с Кармен Монтихо. Лет девять, как я не видал почтенного отца. Может быть, он уже протянул ноги, а может быть, и жив еще. Не беда, даже если он и умер. Молодой падре Гонзаго был приходским священником в деревушке. Теперь он, пожалуй, достиг более высокого сана. Но я уверен, что он еще не забыл то время, когда мы вместе с ним совершали разные любовные похождения. Как видишь, дружище, мы пристанем не к пустынному берегу, населенному дикарями, а, напротив, в такое местечко, где есть все, что требуется цивилизованному человеку, даже святой отец для церковного обряда, да еще такой, который не позволит себе никаких нескромных вопросов. И никто не почувствует угрызений совести, особенно когда я покажу им, как блестит тот металл, которым будут набиты наши карманы. А если не окажется ни того, ни другого, так найдется еще кто-нибудь, кто навеки упрочит наше счастье. Словом, мы прямо идем в рай.

-- Послушать тебя, так все хорошо.

-- Да уж поверь, я тебе говорю. Только бы прибыть в Верагуа с нашими женами, а уж там они не будут спорить с нами. И мы сможем вести открытую жизнь. С деньгами в кармане можно позволить себе роскошь ехать туда, куда хочешь. А возвращаться в милую Калифорнию, как ты выражаешься, у тебя пропадет охота, когда ты побудешь в раю.

-- Итак, ты решил, что мы должны жениться?

-- Да, понятно! Ты можешь поступить, как хочешь, но мне кажется, у тебя такие же основания, как и у меня, стремиться к тому, чтобы твоя сеньорита стала сеньорой.

-- Что ты хочешь этим сказать?

-- Да то, что и у той, и у другой имения в Испании. Один человек сообщил мне, что донна Кармен получает большое наследство от отца. Я не говорю про золотой песок, я говорю об имении, которое старику должно достаться в Бискайе. В один прекрасный день это имение будет мне принадлежать. А твоя владеет землей в Андалусии и несколькими домами в Кадисе. Чтобы все это получить, надо на них жениться. А то у нас не будет ни прав на владение, ни возможности показаться в Испании.

-- Это приятно слышать, -- сказал Хернандес. -- Но, как хочешь, верь мне или не верь, а я сгораю от любви к Иньесе и согласен быть ее мужем, даже если бы у нее не было ни гроша за душой.

-- Скажи лучше, повелителем, каким я хочу быть для Кармен Монтихо. Только бы нам высадиться на берег, я научу ее быть послушной. А если она не согласится, то, женившись на ней, дам развод. Но прежде я приобрету все ее имения, а после этого -- скатертью дорога!

Какое-то время оба молчали. Потом Хернандес сказал:

-- Не хотелось бы мне старика убивать. Как бы удалить его иным способом?

-- Ах, дьявол! Вечно ты ноешь! Мы не сможем оставить его в живых! Ты понимаешь, чем это кончится для нас. Дон Грегорио, капитан, старший помощник и черномазый негр должны умереть.

-- Черт возьми, я не хочу идти на убийство!

-- Какое там убийство! Они могут утонуть. И убивать их мы не будем. Мы их свяжем, потом сделаем течь в судне. Пока корабль будет тонуть, мы уплывем далеко. А ты, впечатлительный друг, не увидишь и не услышишь ничего. Как же иначе? Позволить им остаться в живых, значит самим вечно бояться. Ты, чего доброго, согласишься и на это, и даже уступишь кому-нибудь свою Иньесу.

-- Ну нет, скорее я наложу на себя руки или убью ее! Слушай, посмотри-ка, что там делается!

У люка теснилась куча людей. Там собрался весь экипаж "Кондора".

Что это такое? Вахта, которая сменилась, должна была отдыхать. Чего это они все на палубе?.. И рулевой, и его товарищ...

Приятели стоят в недоумении. К ним направляется младший помощник.

-- Что там за сборище? -- спросил его Гомес.

-- Мятеж, -- ответил Падилья. -- Люди, которых мы наняли, взбунтовались. Им известно про золотой песок.

-- Чего они хотят?

-- Чтобы мы поделились поровну. Они говорят, что вынудят нас с этим согласиться.

-- Черт возьми их всех!

-- Дело это затеял старый каторжник. Но что всего удивительнее, так это то, что старший помощник знает о нашем заговоре и желает принимать в нем участие. Он стал во главе бунтовщиков. Они клянутся, что если мы не захотим поделиться поровну, то они силой возьмут свое. Я пришел, чтобы посоветоваться с вами.

-- Они твердо стоят на своем, говоришь ты?

-- Все в один голос говорят одно.

-- Мне кажется, -- сказал Гомес, -- нам придется согласиться с их требованиями. Другого выхода я не вижу. Иди скорее к ним и постарайся успокоить и задержать их, чтобы мы имели время подумать. Ах, черт возьми! Вот неожиданная неприятность.

Падилья уже хотел идти к собравшимся у люка, когда заметил, что они все направляются к корме. Не задумываясь, они вошли туда, куда обычно вход был воспрещен, а затем окружили руль.

Кроме младшего помощника и повара, весь экипаж был налицо.

Споры были непродолжительными. Главным образом говорил Гарри Блью и Джек Страйкер. Остальные или поддерживали их одобрительными восклицаниями, или просто делали сочувственные жесты.

-- Доли должны быть равны, -- сказал старший помощник.

-- Это наше условие! -- с ругательством вмешался Страйкер.

-- Иначе мы не согласны!

-- Мы все стоим за это! -- закричал Девис.

-- Само собой разумеется! -- вторил француз. -- Я стою за права матросов и за демократическое право. Да здравствует равенство!

Происходит короткая, но бурная сцена. Испанцы понимают, что их мало, и им ничего не остается, как согласиться на поставленные условия. После этого часть экипажа уходит в каюту, а остальные бродят по палубе.

Хиль Гомес все еще стоит у руля вместе с Хернандесом. Какое-то время они молчали. Неприятно лишиться пятидесяти тысяч долларов, а за эти десять минут они их потеряли.

-- Не беспокойся, друг, -- обратился к Хернандесу Гомес. -- Денег у нас будет много, и в будущем у нас есть на что рассчитывать.

-- На что?

-- А наши замки! Только не воздушные, а настоящие, в Испании.


## ХLIV. Недоумение


Морская болезнь ни с кем не церемонится. С ней приходится знакомиться пассажирам разного возраста и пола.

Иньеса и Кармен уже бывали в море. Им пришлось переплывать океан, когда они ехали из Испании. Но это не спасло их от мучительной и неприятной болезни. Вот уже несколько дней, как они не выходят из каюты.

Женской прислуги на корабле нет. Очевидно, капитан, никогда не державший женской прислуги, не подумал об этом. Он заботился только о том, чтобы набрать экипаж. Горничная же, служившая раньше барышням, в самый последний момент отказалась ехать и осталась на берегу.

Однако у девушек не было причин жаловаться на отсутствие ухода. Старый негр-повар служил им, как только мог. Под грубой, черной кожей у него билось мягкое сердце, и он окружал барышень вниманием и заботой. Капитан Лантанас не уступал ему в этом и посвящал путницам большую часть своего времени. Он придумывал все, что могло бы облегчить их болезнь.

Вскоре они пришли в себя, сначала более крепкая Кармен, а затем Иньеса. Они уже выходили из каюты и теперь решились выйти на верхнюю палубу. До этого они видели только дона Грегорио, капитана и негра. Весь остальной экипаж им был совершенно незнаком. Однако, среди него есть один, кого они очень хотели бы видеть -- матрос, получивший должность старшего помощника. Им очень хотелось поговорить с Гарри Блью о своих кавалерах.

Кармен твердо уверена, что у матроса есть поручение к ним, и что если он до сих пор не исполнил его, то только потому, что не нашел удобного случая.

Ей хотелось перекинуться словом с этим человеком и добиться от него необходимых объяснений. Такое же желание испытывает и Иньеса. Она не чувствует себя оскорбленной, как тетка, но и ей интересно просто пообщаться.

Но пока такой возможности не представилось. Они видели Гарри, но как раз в то время он был погружен в свои обязанности помощника капитана.

На то, что он сам подойдет к ним, девушки не рассчитывали, а позвать его им было неудобно, да и сам он, вероятно, испытывал неловкость, когда их видел. Правда, на корабле он помощник капитана, но все-таки простой матрос и не может считать себя подходящим собеседником для знатных барышень.

Наконец, случай представился. Девушки сидели у двери, ведущей в каюты. Капитан стоял рядом с ними и рассказывал о корабле и местности, по которой они проезжали, но сухая лекция добродушного капитана мало интересовала барышень. Они невнимательно слушали, и даже две исполинские обезьяны, с визгом прыгавшие по палубе, не привлекали их внимания.

Наконец капитана позвали по делам службы. Он извинился перед дамами, и те с облегчением вздохнули. Они заметили помощника капитана и решили, что в этот раз найдут возможность поговорить с ним. Он, как всегда, очень занят.

Девушки сидели в ожидании. Гарри Блью в толпе матросов возился около лодки. Наблюдая за ним, Кармен и Иньеса невольно обратили внимание на окружающих его. Внешность этих людей просто поразила их. Ни одного симпатичного лица! У всех угрюмый и мрачный вид. Никогда не приходилось им раньше видеть таких отталкивающих лиц даже на улицах Сан-Франциско. Им пришлось даже отвернуться, чтобы не встречаться со взорами, нагло устремленными на них.

В это время Гарри отошел от матросов и направился к капитану Лантанасу. Он прошел мимо барышень. Те приветливо поздоровались с ним, но, к их удивлению, Гарри ответил ледяным тоном. Это отбило всякое желание говорить с ним.

Девушки сразу же поспешили в каюту, огорченные, не понимая, в чем дело. Такое поведение старшего помощника не могло их не огорчить. У них пропала охота вступать с кем-либо из экипажа в разговор, кроме добродушного капитана и негра, который предан им.

Теперь у девушек совсем пропало желание выходить на верхнюю палубу, и им не хотелось встречаться с человеком, который что-то, вероятно, знает об измене их женихов.

Действительно ли это измена? И если измена, то почему вдруг?

Последние дни девушки только об этом и говорили, время от времени глядя на обручальные кольца, которые должны были бы служить залогом верности.

Теперь уже нет той надежды, которая их утешала при прощании и выражалась в словах:

-- До свидания в Кадисе!


## XLV. Вдоль берега


-- Земля! -- крикнул с мачты сторожевой матрос. Капитан Лантанас не знал точно, где они находятся. Он почти был уверен, что это Верагуа, но не решался утверждать, какое именно место.

В полдень, при безоблачном небе, он определил по солнцу, что они в районе 7R 20╢ северной широты и 82R 12╢ западной долготы. Показавшаяся земля -- или остров Койба, или другой небольшой остров Хикарон, лежащий к западу от провинции Верагуа, в ста милях от входа в тот Панамский залив, куда направляется "Кондор".

Сделав свои вычисления, капитан занес их в журнал. Записывая их, чилиец и не представлял, какое значение будет иметь эта запись впоследствии. Если бы еще накануне вечером, делая свои вычисления по звездам, он, как астролог, мог бы прочесть по ним будущее, ему стало бы ясно, что вряд ли ему придется еще что-нибудь записывать в этот журнал.

Ветер дул по направлению к Панамскому заливу. "Кондор" шел с севера, и мыс Кабо-Мала появился перед ним. Капитан заметил, что судно держится слишком близко к берегу, и крикнул:

-- Правее держи! Дальше от берега!

Потом он закурил папиросу, уделил несколько минут своим обезьянам, которые, по обыкновению, ласкались к нему, и отправился к дамам.

Девушки наверху вместе с отцом восхищенно смотрели на берег. Они впервые увидели землю с тех пор, как покинули Калифорнию.

Путешествие утомило их. Ведь пройдено три тысячи миль среди водной пустыни, где только раз или два мелькали белые паруса, разнообразя синеющую даль.

Вид земли и мысль о том, что скоро путешествие кончится, обрадовали всех пассажиров, не говоря уже о том, что Лантанас уверял их, что через двадцать четыре часа они будут в Панамском заливе, а еще через сутки у пристани старинного порта, который так часто грабили флибустьеры.

Оговорка капитана "если ветер и погода не помешают" не ухудшила настроения пассажиров.

Небо ярко-синего цвета, ветер надувает паруса и дает судну благоприятное направление. Целый час прошел наверху в приятной беседе; но тропическое солнце напоминает всем о сиесте, полуденном сне, к которому так привыкли испано-американцы.

Капитан тоже любит вздремнуть в полдень, да на палубе нечего и делать: широта известна, курс вычислен. Он передал команду младшему помощнику. Но прежде чем лечь, он позвал повара и приказал ему приготовить превосходный обед, чтобы отпраздновать приближение к берегу. После этого капитан уснул.

На верхней палубе остались только рулевой да младший помощник. Матросы, отдыхавшие от службы, валялись на койках, а вахтенные прятались в тени от знойного солнца.

Ветер становился тише, и судно еле-еле двигалось вперед. Только орангутанги весело прыгали по палубе, не только не тяготясь, но даже радуясь палящему зною. Они гонялись друг за другом, нарушая воцарившуюся тишину. Волны не плескались, и ветер не шумел в такелаже.

"Кондор" делал не более двух узлов в час. Ветер дул справа и уж не попутный. Очевидно, что шхуна взяла другой курс: рулевой вместо того, чтобы, по приказанию капитана, держать вправо, держал влево.

Судно шло к берегу. У руля моряк Хиль Гомес. Тут же находился Падилья, младший помощник, который знаком с управлением кораблем и не может не видеть, что рулевой правит к берегу.

Приказание капитана не исполнено просто потому, что люди, управляющие "Кондором", вовсе не желают, чтобы он вошел и Панамский залив. Это видно из их разговора.

-- Вам хорошо знаком этот берег? -- говорит Падилья, указывая на черту, виднеющуюся с левой стороны.

-- Знаю на нем каждую пядь и могу указать, где высадиться. Вот тот мыс с левой стороны -- Пунта-Марьетта. Смотрите, не забудьте обойти его до сумерек. Потом, когда вечером поднимется ветер с берега, трудно будет, миновав его, поворачивать назад. Поэтому со слабым ветром мы уйдем недалеко. Когда капитан пойдет обедать, мы повернем и пойдем вдоль берега, пока не увидим место, где можно высадиться. Опасаться Лантанаса нечего. Я сам слышал, как он заказывал вкусный обед, чтобы угостить на прощанье пассажиров. Этот вечер, разумеется, он проведет внизу и, понятное дело, выпьет. Дело-то, как будто, налаживается. А?

-- Да, -- сказал Гомес. -- Хлопот будет меньше и проливать крови не придется. После обеда барышни, конечно, пойдут наверх. А дон Грегорио и капитан, может быть, останутся внизу.

Наступил час смены.

Гарри Блью сменил Падилью, а Страйкер Гомеса. В тот же момент из люка высунулась голова Лантанаса.

Гомес тотчас же бросился к рулю и с помощью Страйкера повернул колесо, чтобы дать шхуне прежнее направление.

-- Боже милостивый! -- воскликнул капитан, мигом очутившись на палубе.

То, что он увидел, не только удивило его, но и страшно рассердило: с борта он увидел прямо перед собой берег. Потом он посмотрел налево и там увидел длинную косу, которая выходила далеко в море и теперь почти упиралась в нос шхуны.

Этот мыс, Пунта-Марьетта, был ему знаком. Он не может быть впереди, если приказание его исполнено.

-- Это что значит? -- закричал он, не веря своим глазам и протирая их. -- Разве я велел держать к берегу?

Страйкер, ворча, исполнил приказание, и шхуна опять пошла с попутным ветром. Капитан с сердцем спросил его, почему он не исполнил команды. Тот оправдывался тем, что только что сменился и не знал отданного приказания. Сам он не менял курса корабля. Он держал тот курс, который был раньше.

-- Кто был до того у руля? -- с раздражением закричал капитан.

-- Хиль Гомес, -- недовольно ответил Страйкер.

-- Да, он, -- поддержал его старший помощник, вслед за капитаном явившийся на корму. -- Вахту держал Падилья, а Гомес был у руля.

-- Где он? -- закричал капитан, выходя из себя.

-- Должно быть, пошел вниз.

-- Позвать его сюда ко мне!

Старший помощник бросился за Гомесом и вскоре вернулся с ним.

-- Это что значит? -- спросил капитан. -- Ты был рулевым? Как ты правил?

-- Как было приказано, капитан.

-- Врешь! Если бы ты правил, как было приказано, у нас не мог бы быть берег под носом!

-- Знать ничего не знаю! -- возразил угрюмо матрос. -- Я держался курса так, как вы велели. Не моя вина, если вы ошиблись. А выслушивать выговоры мне неприятно.

Капитан в недоумении опять повернул голову назад и оглядел очертания берега. Может, он действительно ошибся? Рулевой, по-видимому, так уверен в том, что он прав, что капитан больше не делал ему никаких выговоров. Еще не поздно уйти от мыса, и Лантанас успокоился на этот раз и рад, что можно закончить разговор, который ему так неприятен.

"Кондор" возвращается к прежнему курсу и опять идет с попутным ветром, огибая на значительном расстоянии мыс.

Наступил вечер, и ветер стал дуть с берега. Лантанас знал это место и не сомневался, что теперь опасность миновала. Успокоенный, он возвратился в рубку и сел с пассажирами за накрытый стол.


## ХLVI. Панама или Сантьяго


Когда настало время для смены ночной вахты, забили склянки. Ими предполагалось усыпить внимание капитана Лантанаса, который мог удивиться страшной тишине и заподозрить недоброе.

Решено было в эту ночь обеим вахтам собраться наверху не для того, чтобы лучше править судном, а, напротив, чтобы лучше погубить его.

Едва ночной мрак окутал своим покровом море, как весь экипаж, кроме рулевого, собрался вместе. Между заговорщиками находился и Гарри Блью. Он не просто участник, он предводитель. Это ясно из его слов, это подтверждается его поведением с того самого дня, когда он объявил Страйкеру, что присоединяется к ним. Прежде всего он поддержал Страйкера, когда тот требовал равного дележа. Кроме того, как старший на судне, он имеет влияние на остальных. И теперь он по праву командует грабителями, и все они готовы его слушаться.

Собравшись все вместе, злодеи стали обсуждать самый важный вопрос -- где пристать? Возникло разногласие. Одни предлагали сначала высадиться на берег, другие хотели во что бы то ни стало войти в Панамский залив. За последнее высказался и старший помощник. В защиту своего мнения он сказал:

-- Войдя в Панамский залив, мы будем близко от города и скорее доберемся до него. Там множество судов, и каждый может отправиться куда ему угодно. Панама битком набита иностранцами, стремящимися в Калифорнию, и нас никто не приметит среди отъезжающих и приезжающих. А на пустынном берегу, далеко от города, среди маленьких рыбацких деревушек, нас переловят по одному и засадят в тюрьму. А может случиться и так, что мы попадем на берег, где живут индейцы, и мы лишимся не только золота, но и жизни. Даже если мы не встретим индейцев, мы можем заблудиться в лесах. Тропические леса так густы, что выбраться из них нелегко. Сколько рассказывают о беглых матросах, которые пропали в таких лесах. А потому я советую войти на шхуне в Панамский залив и, приблизившись к порту, высадиться на берег. Залив так велик, что можно выбрать подходящее место.

-- Мы выслушали вас, Блью, -- возразил Гомес. -- Теперь позвольте мне вам сказать, что все ваши доводы за то, чтобы идти в Панамский залив, легко опровергнуть. Вы не упомянули о самом важном. По дороге в Панамский залив мы встретим много кораблей. Если в числе их окажется английский военный фрегат или американский крейсер, и за нами будет погоня, то что прикажете делать?

-- Ерунда! -- сказал Блью. -- Есть чего трусить! Журнал у нас в порядке. Пусть догоняют.

-- А если на нас нападут в тот самый момент, когда мы должны будем высадиться на берег? -- сказал Гомес. -- Да ведь и другие суда могут следить за нами! Этот берег я отлично знаю. Я на нем провел несколько лет, когда занимался контрабандой. Мы могли бы, положим, высадиться милях в двадцати от порта и тогда пробраться в него без труда, но и в этом случае нам угрожает опасность, большая, чем дикари, которых так боится старший помощник. Здесь же мы находимся близ заброшенной Никарагуанской дороги, которая ведет через перешеек и тех, кому нужна Панама, прямехонько приведет в этот город. Но есть и другой пункт, не хуже Панамы и для нас более подходящий, где нас не подстерегут неприятности; это Сантьяго, столица провинции Верагуа. От берега день ходьбы, и дорога к нему ведет хорошая. Важно, чтобы местопребывание наше было безопасно. А в этом случае я могу поручиться за Сантьяго. Если с тех пор, как я не бывал в нем, люди и их нравы не изменились, мы найдем там хороший прием. С деньгами мы купим весь город и всех судей.

-- Вот это городок! -- воскликнули некоторые голоса. -- Идем в Сантьяго!

-- Прежде надо повернуть, -- сказал Гомес, -- и пройти вдоль берега, чтобы высадиться.

-- Повернуть! -- насмешливо отозвался Блью. -- Этак можно налететь на подводные скалы. Вот они! Я вижу везде, куда только проникает глаз, буруны по всему берегу. Тут не пройдешь и на шлюпке, ее разобьет.

-- А я знаю несколько мест, -- сказал Гомес, -- где не только что шлюпка, а пройдет и целый корабль.

-- Не зевать, братцы! -- вскричал Падилья, полный нетерпения. -- Мы только даром тратим время! Повернем к берегу и будем держаться его, как говорит Гомес. Я поддерживаю его, а если есть несогласные, будем голосовать.

-- Не надо, все согласны!

-- Если так, -- сказал Гарри Блью, не скрывая своего неудовольствия, -- не хочу идти против всех. Как хотите, но я остаюсь при своем мнении: идти в Панамский залив было бы безопасней.

-- Сантьяго именно такой город, какой нам нужен. Мы все идем туда. Шхуну надо повернуть, и нечего терять больше времени. А попадем на рифы, так "Кондору" придет конец раньше, чем нам это нужно. Ветер теперь береговой.

-- Принимайтесь за дело! -- сказал младший помощник. -- Становитесь на руль, Гомес! -- скомандовал Падилья, чувствуя, что он приобрел теперь влияние, и воспользовался этим, чтобы взять власть в свои руки.

Младший помощник подошел к рулевому и что-то шепнул ему на ухо. Руль повернут, и нос плавно описал полукруг. А матросы между тем распоряжались со снастями и парусами, чтобы поставить их соответственно курсу. На этот раз они не поют, как всегда, а работают молча. И в этом безмолвии шхуна кажется видением, а команда -- призраками.


## XLVII. Веселая компания


Рубка на "Кондоре" уютная, как это обычно на коммерческих судах.

Она предназначается не для пассажиров, а для капитана и устраивается по его вкусу.

Очевидно, у Лантанаса вкус более тонкий, чем у его матросов. Рубка хотя и не роскошно обставлена, но меблирована недурно и с некоторым комфортом. Кроме необходимых инструментов: подзорной трубы, хронометра, компаса и барометра, тут стоит шкаф, заполненный книгами в красивых переплетах. Между дверями, ведущими в другие каюты, вставлены зеркала. В комнате два дивана с ящиками внизу, в которых уложен золотой песок дона Грегорио. Посередине стол на красивых точеных ножках, ввинченных в пол. Он из красного дерева и занимает шесть футов в длину и четыре в ширину. Здесь же два больших кресла. Над столом полка со стаканами. Под потолком медная, блестящая лампа, подвешенная так, чтобы стол ярко освещался.

Стол заставлен серебром и хрусталем. На блюдах самое вкусное, что только мог приготовить повар "Кондора". А графины и бутылки наполнены лучшими винами.

Во главе стола сидит капитан, напротив дон Грегорио, а справа и слева расположились барышни.

Судно идет по ветру. Качки нет.

На белоснежной скатерти посередине стола стоит ваза с фруктами и цветами, которые распустились, благодаря стараниям капитана, несмотря на морской воздух.

Фрукты такие же яркие, как и цветы. Они из Калифорнии, которая ими славится. Тут персики, сливы, выращенные в садах Сан-Франциско, виноград и дыни из южного Лос-Анджелеса, апельсины, бананы, киви, ананасы из Сан-Диего.

После того как все отобедали, подали десерт и к нему разные вина.

Хотя капитан не большой их любитель, но иногда он не прочь осушить стаканчик. А в этот день он осушил их с полдюжины.

Этим он оказал почет своим гостям и оживил обед. Он много путешествовал на своем веку, происходил из порядочной семьи и получил образование. Хотя он всего лишь капитан коммерческого судна, но это человек кроткий, с мягким характером и его место скорее в светском салоне, а не среди осмоленных канатов.

Он был так внимателен и ласков к молодым дамам, что те были в восторге от него. А дон Грегорио считал его своим верным другом. Всем им жаль расставаться с таким хорошим человеком, и это несколько омрачало общую беседу за столом, заставленным в таком изобилии дорогими яствами.

Капитан старался занять своих гостей рассказами из своей жизни, о своих путешествиях по Великому океану. Он встречался с обитателями островов Фиджи, с дикарями Новой Калифорнии, людоедами, любовался увлекательными плясками на острове Самоа.

Безыскусные, правдивые рассказы зачаровали слушателей. Теперь дамы еще больше заинтересовались собеседником, чем раньше.

Дон Грегорио тоже сообщил капитану то, о чем до сих пор молчал. Он сказал ему, что барышни обручены, и пригласил его, если ему доведется быть с "Кондором" в Кадисе, непременно навестить их. В этой приятной беседе пролетело несколько часов.

Иньеса и Кармен спели под гитару. Потом обе пошли к себе в каюту, чтобы переодеться и выйти на палубу. Судно тихо покачивалось, освещенное нежным лунным светом, и им прежде, чем лечь спать, захотелось хоть полчаса погулять на палубе.

Лантанас и бывший землевладелец остались за столом вдвоем. Оба изрядно выпили. Чилиец по-прежнему рассказывал о своих похождениях, а дон Грегорио все так же внимательно его слушал. Капитан и не подозревал, что делается на "Кондоре".

Он не знал, что шхуна идет в другом направлении. Движение это незаметно, так как на море тихо, и производится оно в безмолвии, без команды, без боцманского свистка, без пения матросов.


## XLVIII. Убить или утопить?


Установив курс "Кондора" и поставив на руль Стряпку, младший помощник вернулся к остальным, все еще продолжавшим совещаться.

Там Гомес развертывал план, по которому нужно действовать. Он повторял то, что было окончательно решено перед этим: идти вдоль берега до пересечения черты бурунов, сделать течь в шхуне, предоставив ее самой себе, а самим в шлюпке добраться до берега.

Ночная темнота благоприятствовала исполнению заговора. При лунном свете, держась близ берега, они легко могут увидеть белые гребни пены на чернеющем фоне прибрежных скал, то идущих низкими холмами, то переходящих в высокие горы.

Шхуна находится в одной миле от берега на полдороге от коралловых рифов, вокруг которых ревет и бушует море. Судно подвигается медленно, и некоторые предлагают заблаговременно спустить шлюпку, сложить в нее все, что необходимо, и, пользуясь тихой погодой, вести ее за судном. Это предложение принимается единогласно, и выбор падает на самую большую шлюпку, в которой могут поместиться все.

Экипаж приступает к делу. Сначала укрепили руль, вдели уключины, а затем тихонько спустили ее за борт. Конец веревки продели в железное кольцо, и шлюпка пошла за судном. Затем разбойники забегали по судну, снося холщовые мешки и узлы с вещами.

В шлюпку спустили две бочки со свининой, сухари, кадку с водой и несколько бутылок вина, похищенных из погреба капитана Лантанаса. Эти припасы рассчитаны на ту ночь, которую придется провести на берегу, и на следующий день. Все это делалось с большой осторожностью. Но некому было поймать их на этом. Негр также не мог помешать, он прислуживал теперь за столом.

В шлюпку сложено все, за исключением самого главного и ценного груза.

Снова злодеи принялись совещаться, как приступить к основному делу. Действовать необходимо хладнокровно, при полном согласии. Надо решить, что делать с жертвами. До сих пор не было сказано ничего определенного, даже самые отъявленные молчат, не желая высказать вслух того, что каждый уже решил про себя.

Девушек решено взять с собой. А что делать с остальными? Все стоят в молчании и ждут, когда кто-нибудь из них решится заговорить. Наконец молчание нарушено человеком, в сердце которого нет места ничему человеческому. Это -- младший помощник, Падилья.

-- Перерезать глотки, и делу конец! -- говорит он.

Это предложение, высказанное так лаконически и так жестоко, поражает даже разбойников. Многие против него и больше всех Гарри Блью. Он, хотя и не изменил своему слову, но не может хладнокровно примириться с мыслью об убийстве. Из окружающих многие не раз совершали это.

-- Зачем нужно убивать их? -- возразил он. -- Я не вижу в этом никакой нужды!

-- А что бы ты сделал с ними? -- отозвался Падилья.

-- Я дал бы им возможность спасти свою жизнь.

-- Это как?

-- Повернул бы шхуну в открытое море. Береговой ветер скоро отнес бы их от земли, и мы бы о них больше никогда не услышали.

-- Это не годится! -- возразили другие. -- Их могут спасти встречные корабли, и тогда нам придется услышать о них больше, чем хотелось бы.

-- Нечего сказать, очень умно придумано! -- с сарказмом воскликнул Падилья. -- Вот способ отправить всех на виселицу! Ведь дон Грегорио Монтихо -- человек знатного происхождения. Только доберись он до земли, у него найдутся связи, и, пожалуй, у нас не останется шансов на спасение. Есть хорошая пословица, что только мертвый умеет держать язык за зубами. Все мы ее слышали. А есть и те, кто на деле в этом убедился. Мой совет, друзья, принять решительные меры. Что вы думаете, Гомес?

-- Наше мнение сходится, -- ответил тот. -- Ведь и господин Блью имеет в виду только то, чтобы не проливать кровь. А избавиться от этих людей необходимо. Но только не тем способом, каким предлагает он. Отпустить их было бы не только безумием, но просто самоубийством. Только, конечно, нет необходимости перерезать им горло. Это производит тягостное впечатление. Мне кажется, что можно избегнуть этого и обеспечить себе полное спокойствие.

-- Говорите, говорите! -- воскликнуло несколько голосов. -- Что вы предлагаете?

-- Вещь простая, и удивляюсь, почему она не приходит вам в голову? Мы решили потопить шхуну. Но ведь не сразу же она пойдет ко дну. Если потонет, то на таком расстоянии, что мы давным-давно потеряем ее из виду. Так вот, пусть эти господа плывут себе на шхуне.

-- То же самое предлагал нам и Блью.

-- Верно! Но только, предлагая это, он оставляет их на свободе и, чего доброго, они могут спастись.

-- А что бы сделали вы?

-- Я прежде связал бы их.

-- Э! -- воскликнул Падилья, которому проливать кровь было дело привычное. -- К чему вся эта возня? Капитан не уступит без боя, да и старик тоже. Все равно, или придется их тарарахнуть по башке, или бросить за борт! Повторяю, перережем им лучше горло.

-- Черт возьми! -- воскликнул Страйкер, который до того времени не вмешивался. -- Нет, Гомес придумал неплохо! Мне приходилось видеть в австралийских лесах, где люди не так кровожадны, нечто в этом роде. Там пленника просто привязывают к дереву и оставляют его. Почему же не сделать того же с капитаном, старым испанцем и негром?

-- Он правду говорит! -- поддержал своего товарища Девис.

-- Да и дело-то простое! -- продолжал старый каторжник. -- Одним нужно золото, а другим девушки. И то, и другое мы возьмем без всякого убийства.

-- Что значит убийство? -- с усмешкой сказал Падилья. -- Какая разница, потопите вы людей или перережете им горло? А если и есть разница, то слишком ничтожная, чтобы так долго это обсуждать.

-- Даже если вы ее не видите, она все-таки есть. Я совершенно против пролития крови там, где это не нужно. Пусть они потонут, но, по крайней мере, руки у нас не будут в крови, -- возразил Гарри.

-- Это правда! -- закричали все остальные. -- Поступим как австралийцы, свяжем их!

Было решено поступить по-австралийски.

Теперь надо приводить дело в исполнение, назначить каждому его роль.

Старший помощник с помощью Девиса, который был когда-то плотником на корабле, должен, сделать течь в дне шхуны. Гомес и Хернандес перенесут девушек в шлюпку. Страйкер должен стоять у руля и править. Падилья смотрит за теми, которые будут брать золото. А Старина со Стряпкой и французом свяжут несчастных.

Все было продумано до мелочей, роковая минута приближалась.


## XLIX. Акулы


Все паруса подняты, и шхуна тихо скользит навстречу гибели. Гомес следил за рулем, так как он единственный, кто знает это побережье.

Оно всего в какой-нибудь полумиле от него. Судно плывет параллельно черте бурунов. Ветер, дующий с берега, держит его вне опасности. Гомес уже различает гору, которую не забудет тот, кто хоть раз ее видел. Она имеет две вершины, и между ними пропасть.

Но этого еще недостаточно для того, чтобы выбрать место, где пристать. Одно несомненно -- сейчас они войдут в большой залив берега провинции Верагуй. Устье этого залива имеет несколько миль в ширину. Войти в него трудно: от мыса до мыса тянутся буруны.

Миновав этот залив, шхуна идет вдоль берега, оставив позади гору с двумя вершинами. На освещенном луной небе ясно вырисовываются ее очертания.

Наконец Гомес заметил в белой черте бурунов гладкую поверхность тихой воды, резко ограниченной набегавшими пенистыми гребнями. Он дал еще некоторые указания рулевому, а сам отправился на корму. Там уже были готовы приступить к делу.

В руках Страйкера и Лакросса веревки, предназначенные для несчастных пассажиров. Падилья и его помощники вооружились топорами и ремнями, чтобы открыть и связать ящики с золотом. У большой мачты с зажженным фонарем стоит старший помощник, рядом с ним -- Девис с молотком и долотом.

Все столпились у отворенного уже люка, готовясь сойти в трюм.

Гарри Блью, с фонарем под полой, спрятался в тени мачты, как будто стыдясь смотреть людям в лицо. Можно даже подумать, что он вообще не собирается идти в этом предприятии дальше.

Каждый занят своим делом, и на него не обращают внимания. Он подошел к борту и смотрит на воду. Луна освещает его лицо.

Подойдя еще ближе к борту, он всматривается в черную бездну, как будто ищет в ней спасения от жизни и ее тягот.

В это время до его слуха долетают женские голоса, и две фигуры с мантильями на плечах, все в белом, поднимаются на палубу. Месяц освещает доверчивые, веселые лица девушек. Они идут прямо на палубу, не подозревая, что их ждет.

Гарри осторожно подходит к люку и, держа фонарь в руке, тихо опускается в трюм.

Несмотря на то что шхуна плывет только в нескольких градусах от экватора, ночью, особенно около полуночи, довольно свежо.

Девушки закутались в свои мантильи и стоят, облокотившись на борт. Они молча следят за отливающей фосфорическим блеском дорогой, пролагаемой шхуной. То в одном, то в другом месте они замечают длинные полосы огней. Кажется, что рядом со шхуной так же быстро, как она, плывут какие-то неведомые существа. Девушки, уже плававшие по Тихому океану, знают, что это за существа. Это акулы, непримиримые враги водолазов, спускающихся на дно Панамского и Калифорнийского заливов для ловли жемчуга.

В эту ночь акул было особенно много. Они близко подплывали к судну, потому что наблюдательные глаза прожорливых тварей заметили спущенную лодку и почуяли добычу.

-- Пресвятая Дева! -- воскликнула Кармен, увидав, как акула схватила что-то у кормы. -- Не дай Бог упасть за борт, когда эти животные близко. От них нельзя спастись. Кровь стынет при мысли, что они совсем рядом с нами. Вон там внизу акула. Видишь ее? Она изготовилась к прыжку. Ах! Я не в силах смотреть на нее. Я вся дрожу. Мне кажется, у меня сейчас закружится голова, и я упаду ей прямо в пасть.

Она отступила на шаг и остановилась.

-- Ты рада, племянница, что наше путешествие скоро кончится?

-- Конечно, дорогая. Я действительно радовалась бы, если бы мы были близки к истинной цели нашего путешествия. Но нам предстоит еще длительное утомительное плавание, прежде чем мы попадем в Испанию.

-- Да! Длинное и утомительное плавание! Но только при лучших условиях. Через Атлантический океан мы поплывем на великолепном пароходе, с прекрасной рубкой, со спальнями-каютами, одна из которых стоит всех кают "Кондора". У нас будут и спутники; может быть, они окажутся приятными собеседниками, и тогда наш переезд через Атлантический океан будет для нас развлечением, не то что путешествие по Тихому океану.

-- Разве нам плохо на "Кондоре"? Капитан Лантанас сделал все, что только мог, чтобы нам было приятно.

-- Да, конечно. Очень милый человек! И я на всю жизнь сохраню к нему благодарность. Но его монотонные лекции изрядно надоели.

-- Да, Иньеса, здесь скучно и утомительно.

-- Теперь я понимаю. Ты хочешь, чтобы вокруг тебя была толпа молодых людей, возвращающихся с Кубы и из колоний.

-- Не в этом дело, ведь ты сама знаешь! И, честно говоря, не от скуки и утомительности я страдаю, а совсем от другого.

-- Я, кажется, догадываюсь, от чего.

-- Ну, так ты же очень догадлива.

-- Может быть, это происходит оттого, что мы не так простились, как хотелось? Но ведь ты обещала мне, Кармен, не говорить больше об этом, по крайней мере, до нашего приезда в Кадис, где мы с ними увидимся, и тогда все разъяснится.

-- Дело не в этом!

-- Так в чем же? Не в морской же болезни, жаловаться на которую приходится разве только мне. Я страдаю даже тогда, когда море тихо, а ты переносишь качку, как матрос. Из тебя выйдет прекрасная жена морского офицера. Когда твоему мужу дадут корабль, ты, наверное, отправишься с ним в кругосветное плавание.

-- Ты как всегда шутишь, Иньеса!

-- Конечно, мне приятно думать, что мы скоро будем на земле. Терпеть не могу моря! Когда выйду замуж за моего морского офицера, то прикажу ему бросить морскую службу и избрать какую-нибудь более приятную профессию. А может быть, он согласится ничего не делать. Благодаря моим поместьям, мы будем себе жить да поживать в нашем городском доме в Кадисе. Однако, что тебя так беспокоит, Кармен? Скажи мне, что с тобой?

-- Я сама не знаю, Иньеса!

-- Боже мой! Вот странно! Может быть, ты жалеешь о разлуке с нашими калифорнийскими рыцарями, например, с доблестным и прекрасным Франциском Ларой, которого мы имели удовольствие видеть в последний раз, когда он барахтался в пыли? По-моему, нам надо радоваться, что ты избавилась от своего обожателя, а я от Кальдерона.

-- Куда они подевались, хотела бы я знать. Наверное, с ними что-нибудь произошло! Я думаю, папа слышал о них, но не хочет рассказывать. Помнишь, после нашего отъезда из дома какие-то люди ночью стучались. Папа уверен, что они приходили, чтобы украсть золото. И мало того, он подозревает, что из этих четверых двое были Франциск Лара и Фаустино Кальдерон.

-- Пресвятая Дева Мария! -- воскликнула Иньеса. -- От одной этой мысли я вся содрогаюсь. Надо благодарить Бога, что мы спаслись от этих негодяев и что теперь так далеко от страны, где находятся подобные люди.

-- Ну, так я тебе скажу, что все это время мысль о них не выходит у меня из головы, с того самого времени, как мы покинули Сан-Франциско. На сердце у меня точно камень. В нем живет страх, что нам не избегнуть встречи с ними. Я хорошо знаю Лару. Он сделает все, чтобы отомстить. Мы боялись поединка. Может, он и состоялся бы, но ведь фрегат ушел. Человек с таким отчаянным характером, как Лара, способен погнаться за Крожером и убить его, когда настигнет. Я боюсь, что он так и сделает.

-- Пусть! Твой жених не даст себя в обиду. Мой тоже, если Кальдерону вздумается погнаться за ним. Только бы они были подальше от нас.

-- Я не уверена, что они не явятся к нам в Испанию. Такие люди проникнут повсюду. Азартные игроки ездят по всему свету. В каждом городе они найдут возможность жить и играть. Кадис не хуже других городов в этом отношении. Но я тебе еще не сказала кое о чем, боюсь, ты будешь смеяться надо мной. Я несколько раз была напугана.

-- Напугана? Чем?

-- Обещай мне, что ты не будешь надо мной смеяться!

-- Честное слово, не буду!

-- Хотя это, может быть, только моя фантазия!

-- Какая фантазия? О чем ты, Кармен?

-- Я говорю о матросах. У них у всех страшные лица. А один произвел на меня неизгладимое впечатление. У него глаза, как у Лары, и черты лица очень сходны с его чертами. Но у этого матроса борода, а у Лары ее не было. Сходство это, может быть, случайное, но, когда я увидела его в первый раз, я вся задрожала. А сегодня утром это впечатление было особенно сильно. Поднявшись сюда, я увидела этого человека у руля, а когда я повернула к нему голову, я поймала его наглый взгляд, устремленный прямо на меня. Я даже хотела пожаловаться на него капитану, но подумала, что путешествие наше скоро кончится.

Она замолчала, потому что точно из-под земли вырос перед ней тот матрос, который был похож на Лару. Низко поклонившись, он с усмешкой сказал:

-- Ваше путешествие подошло к концу, сударыни! Сейчас надо съезжать на берег. Шлюпка готова. Сочту за честь проводить вас.

В это же время к Иньесе подошел Хернандес и тем же тоном предложил ей свои услуги.

На мгновение девушки оцепенели, но, когда уяснили себе истину, они пришли в ужас и с криком бросились от них.

Но им не дали бежать. Сильные руки схватили их и привлекли к себе, несмотря на сопротивление. Крики их были заглушены. На них набросили шерстяные колпаки.

Они ничего не видели, не слышали, а только осознавали, что их куда-то несут. Их перенесли в шлюпку и положили там на дно. Им казалось, что они находятся в пасти ужасных акул, которых они несколько минут тому назад видели.


## L. В трюме


В трюме "Кондора" находились Гарри Блью и Билл Девис. Они добрались сюда по грудам красного дерева и по сваленным в кучу черепаховым щитам.

Кое-как разобрав сложенный груз, они обнажили стенку судна. Им осталось пробурить дыру, и через несколько часов трюм заполнит вода и потянет шхуну на дно.

У Девиса в руках дрель. Он только ждет приказания сверлить дыру. Но Блью почему-то медлит. Оба думают об одном и том же и вопросительно переглядываются.

-- Черт возьми, это дело не по мне! -- первым воскликнул Блью.

-- Да и не по мне тоже! -- согласился Девис.

-- Это убийство и больше ничего! -- сказал старший помощник. -- Я не вижу в нем нужды и совсем не понимаю, как говорил и наверху, зачем топить нам корабль? Пусть идет себе в море. Мы никогда его больше не увидим. А если брошенные на произвол судьбы спасутся, что нам за дело? Мы будем далеко. Поздно будет за нами гнаться. Во всяком случае, нас-то с тобой не поймают, Девис. Ведь, наверное, ты пойдешь в какой-нибудь порт, а там уж не встретишь испанцев. Я по крайней мере поступлю так, когда получу свою долю.

-- А я уеду в Австралию. Там нашему брату хорошо! Там безопасно!

-- И на душе у нас будет легче, если не будет этого греха на совести. Давай спасем им жизнь!

-- А этого не делать? -- спросил Девис, указывая на дрель и стенку судна.

-- В этом нет никакой нужды! И какая польза топить корабль?

-- А как посмотрят другие?

-- Да ведь они не узнают. Мы им не скажем. Зачем болтать? Я ведь говорил, что ветер отнесет шхуну далеко от берега. Слушай, Билл Девис, пусть другие говорят и делают, что хотят, а нам с тобой не следует брать греха на душу. Когда-нибудь мы этому порадуемся.

-- Если товарищи не узнают, я, пожалуй, согласен.

-- А откуда они узнают? Здесь нас никто не видит, а слышать тоже некому. Ну-ка, постучи молотком!

Плотник стукнул несколько раз в кадку для пресной воды, и гул разнесся через открытый люк по верхней палубе. Оттуда слышался женский крик и топот ног.

-- Они о нас и не думают, -- сказал помощник капитана. -- Испанцы заняты другим. Они несут девушек в шлюпку.

-- Да, должно быть!

-- А какие девушки! Просто прелесть! А, Девис?.. Настоящие красавицы! Вот что, товарищ! На одном деле мы с тобой сошлись. Поговорим теперь о другом, которое стоит внимания. Гомес и Хернандес, эти сухопутные мыши, хотят их себе заполучить. А почему они им должны достаться? Ведь и другим девушки могут понравиться. Мне очень пришлась по сердцу та, у которой золотистые волосы. Я не стал спорить с Гомесом, когда он говорил, что отнесет ее в шлюпку. Но на берегу я потребую свою долю. Ты постоишь за меня?

-- Провались я на этом месте, если нет! Мне понравилась черноволосая с первого взгляда. И я тоже молчал до поры до времени, и, как ты, Блью, уступать ее не намерен. Ты только научи, а уж я тебя поддержу, а дойдет до драки, я легко справлюсь с кривоногим Хернандесом, да Джек Страйкер нам придет на помощь, и датчанин, и голландец, и француз. Француз-то косится на испанцев. Ну, как бы там ни было, а мы потребуем девушек! Ты себе бери блондинку, а я возьму брюнетку. Я готов драться за нее насмерть!

-- А я за свою! -- воскликнул бывший военный матрос.

Билл вздохнул.

-- А что с нами будет на берегу? Попадем мы в чужую страну. Испанцы там у себя дома, и язык для них там родной. А что мы будем делать?

-- Мне это представляется очень ясно. Девушки боятся обоих: они ненавидят их. Мы прежде всего спасем их, шепнем девушкам, что хотим вступиться за них, и они сами тогда пойдут за нами. А там уже увидим, что делать. Ты, Билл, дай только мне клятву, что вместе со Страйкером поддержите меня.

-- Да уж я буду стоять за тебя. А Джек будет заодно с нами, я уверен. Чу! Нас зовут! Они уже в шлюпке. Побежим наверх. Живо!

Гарри Блью поднял фонарь к люку, и оба бросились вперед так стремительно, как будто от того зависела их жизнь.


## LI. Покинутое судно


Пока одни в трюме составляют новый заговор, а другие на палубе похищают молодых девушек, в рубке разыгрывается другая драма.

Капитан и дон Грегорио разбивали грецкие орехи и потягивали вино, когда до их слуха донесся топот на лестнице. Торопливый, тяжелый, он не был похож на легкую поступь молодых девушек, которые должны были возвратиться с палубы. Не мог так идти и негр, не говоря уже о том, что его голос слышался сверху. Он что-то сердито кричал. Два матроса посадили его в камбузе на скамью спиной к перегородке и связали.

Те, кто сидел в рубке, и не подозревали об этом. Они услышали его крик, потом крик девушек, но не успели ничего предпринять, как дверь распахнулась, и в рубку ворвались несколько человек с младшим помощником капитана во главе.

Первым увидел их Лантанас, так как он сидел лицом к двери.

Решительный вид вошедших и выражение их лиц говорили обо всем.

С необычайной быстротой обоих осужденных на гибель крепко привязали к креслам. Они сидели неподвижно, как истуканы, разражаясь проклятиями и угрозами, пока им в рты не сунули кляпы. Вслед за этим начался грабеж. Взломав ящики, матросы начали носить золотой песок в бочонках на шлюпку. Разбойники несколько раз ходили из рубки в шлюпку, пока не перетащили все золото.

Наконец, все разместились в шлюпке. Только один отстал от других, тот самый дьявол в человеческом образе, который требовал, чтобы жертвам перерезали горло. Оставшись с ними, он подошел сначала к одному, потом к другому и освободил им рты. Затем, зверски усмехаясь, проговорил:

-- Черт возьми! Я не могу позволить себе оставить двух господ за таким богато убранным столом, перед целой батареей бутылок, и не дать им возможности чокнуться и выпить за здоровье друг друга. А вы, капитан, -- обратился он к Лантанасу, -- знайте, я незлопамятен и охотно оказываю вам эту вежливость, хотя вы назначили меня только младшим помощником.

Затем, подойдя к дону Грегорио, он крикнул ему:

-- Ты не узнаешь меня, Монтихо? Не припомнишь ли ты, что произошло пять лет тому назад в Иерба-Буэне, когда ты был там судьей? Помнишь, ты приказал за контрабанду привязать одного бедняка к столбу и выпороть его? Этим неудачником был я. Теперь я мщу за тогдашний позор. Будьте покойны в ваших креслах, господа. Щелкайте себе орехи, да попивайте винцо. Пока вы тут сидите, шхуна пойдет на дно и вас унесет с собой.

Злодей захлопнул за собой дверь и поднялся по лестнице. Выйдя на палубу, он увидел, что остался один. Младший помощник поспешно перелез через борт и спустился в шлюпку. Там недоставало старшего помощника и Девиса. Они остались в трюме.

Кое-кто из находящихся на шлюпке предложил отваливать от шхуны и не дожидаться их. Падилья, спустившись в шлюпку, тотчас же подхватил это, и испанцы поддержали его. Но Страйкер с горячностью восстал против такого вероломства. Как ни низко пал беглый каторжник, он не считал возможным предать соотечественника. Его возражение находит отклик в датчанине, голландце, французе, Старине и его приятеле.

-- Я пошутил! -- воскликнул Падилья. -- Я совсем не собирался оставить их на шхуне. Поступи мы так, -- со смехом прибавил он, -- нас можно было бы счесть самыми позорными изменниками.

Между тем Страйкер позвал своего товарища и Гарри Блью. Ему ответили, и Девис появился у борта и спустился в шлюпку. За ним шел и Блью. У него фонарь в руках.

Месяц спрятался за тучи, и не видно, что происходит на судне.

-- Блью! -- закричал Страйкер. -- Идите скорее! Испанцы хотят уехать без вас.

-- Черт возьми! -- воскликнул старший помощник, подходя к борту. -- Конечно, это неправда!

-- Ну, разумеется! -- подтвердил Падилья. -- Мы боялись, как бы вы не замешкались так долго, что пошли бы ко дну вместе с судном.

-- Этого нечего опасаться, -- возразил Блью, прыгая в шлюпку. -- Шхуна не скоро потонет. Руль прикрепили?

-- Прикрепил! -- ответил рулевой.

-- Отлично! Ветер отнесет "Кондор" прямехонько в открытое море. Весла на воду, братцы! Отваливай!

Весла ударили с брызгами по воде. Шлюпка отошла от борта корабля и поплыла к берегу.

"Кондор", предоставленный самому себе и ветру, на раскрытых парусах тихо уносится в безбрежный океан.

Осторожно минуя буруны, разбойники подходят к берегу против горы с двумя вершинами, где есть бухта, защищенная скалами. Еще несколько ударов весел, и шлюпка вошла в бухту и поплыла к самому отдаленному ее концу.

Вспугнутые морские птицы с тревогой поднялись в воздух, когда шлюпка стала касаться берега. Орлиный клекот, напоминающий хохот сумасшедшего, особенно резко слышится среди разноголосых, диких звуков. Как они приятны тем, кто их теперь слышит! Они говорят о необитаемости берега, о широком просторе, которого так жаждут эти люди.

Наконец причалили к берегу. Одни выносят своих пленниц, а другие золото. Потом все отыскивают места, где можно было бы провести ночь, потому что идти вперед теперь поздно. У подножия скалы им удается найти покрытую жесткой травой площадку, возвышающуюся на несколько футов над уровнем воды.

Из шлюпки взяли парус, чтобы устроить из него палатку, но скоро убеждаются, что это лишнее. Вдоль всей подошвы скалы идут пещеры. Одна так обширна, что в ней легко поместится весь экипаж "Кондора".

Корабельный фонарь освещает ряды кристаллов, которые сверкают, как призмы, подвешенные к канделябрам. Люди, усевшись в пещере на камнях или ни холщовых мешках, предаются бесшабашному кутежу и веселью, благодаря винам, украденным из погребов шхуны. Крики, песни, ругательства.

Пленницы, на свое счастье, не принимали участия в пиршестве и даже не слышали его. Им отвели пещеру поменьше, и вход в нее загородили парусом. Придумал это Гарри Блью. Бывший военный матрос еще способен на нежные чувства.

В пещере дым коромыслом, а на дворе -- непогода. Разразилась гроза. Молния сверкает и освещает заревом небо. Не умолкая, гремят раскаты грома. В горах поднялась буря. Хлынул дождь. Но тропическая гроза непродолжительна. Через каких-нибудь полчаса все стихнет. Но сейчас волны с бешенством несутся к берегу, на который высадились матросы, привязав кое-как шлюпку. В борьбе с приливом и отливом она отрывается и уносится в море. Налетев на коралловый остров, шлюпка опрокидывается, и вскоре от нее остаются одни обломки, кружащиеся в водовороте.


## LII. Два Тарквиния


После полуночи наступило затишье. Вокруг пещеры, где укрылись разбойники, царит тишина.

Морские птицы угомонились. Только изредка раздается пронзительный крик орла, когда мимо пролетит какой-нибудь ночной хищник и нарушит покой морского тирана. Слышно, как глухо бьются волны о рифы. Сердито журчит прилив, набегающий на берег.

Не слышно человеческих голосов. Разбойники отпировали, и их кощунственные песни, неприличные шутки и пьяный хохот не врываются резкими, нарушающими гармонию звуками в однообразный плеск волн. Все они растянулись в пещере, и их громкий храп и тяжелое дыхание раздаются под ее сводами.

Но спят не все, и даже не все находятся в пещере. Двое разгуливают у подошвы утесов.

Луну закрыла туча, и в темноте невозможно рассмотреть их лица. Можно только различить, что они не в матросской форме, а в одежде калифорнийских испанцев -- широкополых шляпах, длинных, широких шароварах и плащах, накинутых на плечи. Один в красном, а другой -- в светло-голубом. В этом наряде трудно узнать Хиля Гомеса и Хозе Хернандеса. Но это они. Они разгуливают без всякого опасения, не подозревая, что за ними наблюдают.

А между тем еще один человек вышел из пещеры и, крадучись, подкарауливает их. Он одет как матрос. Под расстегнутой широкой курткой видны пистолет и нож, заткнутые за кожаный пояс.

Сначала он следит за прогуливающимися только глазами. Он невидим для них. Темный силуэт его не выделяется на черном фоне отверстия пещеры. Тень от утесов может скрыть его совсем, и он подвинулся к расселине скалы, куда не попадает ни один луч света. Иначе можно было бы узнать лицо Гарри Блью.

Прогуливающиеся остановились. Гомес обращается к своему спутнику со словами:

-- Пока все идет прекрасно, дружище! Я думаю, нам удастся устроить здесь и другое дело.

-- Какое дело ты подразумеваешь?

-- Разумеется, бракосочетание.

-- Вот что! Как же с ним быть?

-- Надо послать за патером. А если он сам не сможет, пусть пришлет помощника. Правду сказать, я совсем не знаю, где мы высадились. Быть может, мы далеко от Сантьяго. А до прибытия туда у нас могут украсть наших красоток. Как ты думаешь?

-- Действительно.

-- Вот и надо помешать этому. Самое лучшее средство побыть здесь, пока мы не обвенчаемся. Одного из калифорнийских друзей мы отправим гонцом. Он привезет нам священника, который и совершит эту маленькую церемонию. Тогда мы можем ехать вперед, торжественно и открыто, под ручку с молодыми женами, в Сантьяго, где и отпразднуем медовый месяц. Чудная перспектива!

-- Безусловно чудная!

-- Не будем же рисковать лишиться такого удовольствия. А это может легко случиться, если мы пустимся в путь холостыми. Говорю тебе: ни шагу вперед, пока мы не обвенчаемся.

-- А как же другие? Они будут свидетелями?

-- Зачем!

-- А как помешать этому?

-- Завтра утром поделим добычу. Каждый возьмет свое, и я попрошу их убираться, куда им угодно.

-- А если они не согласятся?

-- Это почему? Если все двенадцать человек отправятся вместе, да еще двое из них с женщинами, то не слишком-то поверят нашему рассказу о крушении. Надо внушить это нашим помощникам. Тогда они сами позаботятся о своей безопасности. Я сумею как следует убедить их. Но калифорнийцы должны остаться с нами. Они должны будут взять на себя обязанности шаферов. Да надо еще сделать предложение. Мы с тобой раз уже пробовали, и нам отказали. Теперь будет все в порядке.

-- Как раз наоборот, нам тем более откажут.

-- Пусть откажут. Это ничего не изменит! Кармен Монтихо через три дня все равно будет моей женой. Пойдем. Мне хочется сейчас же поговорить с ней.

С этими словами Гомес и его приятель направились к пещере, как два Тарквиния, готовые разбудить спящую невинность.


## LIII. В гроте


Находящиеся в гроте не спят, несмотря на мрак. Они так несчастны, что им не до сна. Они во власти самого глубокого отчаяния и оплакивают, как покойника, того, кто был им дороже всех. Сомневаться в том, что дон Грегорио погиб, не приходится. Еще в шлюпке из разговоров разбойников они узнали, что шхуна получила течь и должна пойти ко дну. Вероятно, она уже теперь затонула вместе с теми, кто был оставлен на ней.

Они ничего не видели, но знают, что преступление совершено с целью грабежа. Но это еще не все! Впереди их ждет то, о чем они даже думать боятся.

-- Иньеса, -- прошептала Кармен, -- я не сомневаюсь, что мы в руках известных нам людей. Я уверена, что не ошибаюсь. Если это так, спаси нас, Господи!

-- Да, только Бог может нас спасти. Даже разбойники нас пощадили бы, а эти люди -- никогда.

Иньеса вздохнула.

Опять возобновляется разговор. Несчастные пленницы советуются, нельзя ли рассчитывать на чью-либо помощь. Но нет! Даже английский матрос и тот им изменил. Он стал во главе заговора.

-- Помолимся Богу! -- говорит Кармен.

-- Помолимся, надежда только на него одного.

Они опускаются на колени на холодное, жесткое дно грота и с горячей мольбой обращаются к Богу. Они молят спасти жизнь тому, кто им дорог, и молят оградить их от опасности. Голоса их дрожат, когда они в заключение произносят наконец "аминь" и осеняют себя крестным знамением.

Внезапно до их слуха доносится шум. Они невольно отрываются от молитвы. До них доносятся голоса, и одновременно парусина, ограждающая вход, отодвигается, и в пещеру входят два человека.

-- Простите за вторжение в столь позднее время, сеньориты, -- говорит один из них. -- Но мы вынуждены. Надеюсь, что вы не будете требовать соблюдения того строгого этикета, которым вы окружали себя, когда мы имели счастье быть у вас в последний раз.

Не дожидаясь ответа, он продолжал:

-- Донья Кармен Монтихо, мы старые друзья, хотя, кажется, вы не узнали моего голоса. Шум моря так долго наполнял ваш слух, что я не удивляюсь. Быть может, зрение скорее напомнит вам о старом друге.

Он вынул из-под полы фонарь и осветил пещеру.

Кармен Монтихо увидела перед собой Лару, а рядом с ним Фаустино Кальдерона. Это они, отвергнутые женихи, но уже не в матросской одежде, а в той самой, которая была на них в день их последней встречи. Они сознают, что девушки в их власти, и торжествуют.

-- Как видите, мы опять встретились. Наше появление вас удивило, хотя и не очень.

Ему не ответили и теперь.

-- Нежелание отвечать надо счесть за неудовольствие. И лица у вас испуганные. Но чего вы боитесь?

-- Чего вам бояться? -- поддерживает его Кальдерон.

-- Мы не желаем вам зла, -- пробормотал Лара, -- напротив, только добра. Мы имеем предложить вам нечто очень приятное.

-- Дон Франциско Лара, -- с упреком воскликнула Кармен, -- и вы, дон Фаустино Кальдерон, как решились вы на такое злодейство? Чем мы вызвали его?

-- Перестаньте, прекрасная донья Кармен. Слово "злодейство" слишком грубо. Мы не сделали решительно ничего такого, что бы заслуживало подобного наименования.

-- Как? Так это еще не злодейство? О, отец, мой бедный отец!

-- Не оплакивайте его. Он в полной безопасности.

-- В безопасности? Его убили! Он утонул!

-- Уверяю вас, это неправда, -- сказал Лара, не останавливаясь перед ложью. -- Дон Грегорио плавает себе по океану и, может быть, проплавает очень долго. Ну, да все это -- прошлое, а лучшее впереди. Вы спрашиваете, чем вы вызвали такое отношение к вам? Пусть Фаустино Кальдерон ответит сам прекрасной Иньесе, а с вами я буду говорить с глазу на глаз.

Он взял ее за руку и отвел в сторону. Точно так же поступил Кальдерон с Иньесой.

-- Донья Кармен! -- говорит Лара. -- Вы мне сделали зло.

-- Как так? -- спрашивает она, брезгливо освобождая руку.

-- А так, что влюбили меня в себя, внушив мне мысль, что моя любовь пользуется взаимностью.

-- Вы лжете!

-- Никогда я не делал ничего подобного! Вы сами лжете, донья Кармен! Это первая ваша вина. Вторая та, что вы отвергли меня, когда я вам надоел. Как видите, мы снова соединены и уже не расстанемся, пока я не отблагодарю вас за все. Когда-то я вам намекнул, а теперь скажу прямо, что вы глубоко ошиблись, вообразив, что можно безнаказанно оскорблять Франциско Лару.

-- Никогда я не оскорбляла вас! Но чего вы хотите? Если вы не дьявол, а человек, то сжальтесь надо мной! Что вам нужно от меня?

-- Ничего, что бы оправдывало ваше отчаяние и ваши возгласы. Я привез вас сюда -- не отрицаю, что это сделал я, -- с единственной целью, чтобы доказать вам мое расположение и не быть зависимым от вашего. В этом вообще моя месть. Словом, не имея достаточно времени для объяснений, я прямо говорю вам: я желаю, чтобы вы были моей женой. Я этого хочу, и это будет!

-- Вашей женой?

-- Да, моей женой. Незачем делать вид, что вы изумляетесь, и притворяться, что вы глубоко потрясены. Бесполезно также сопротивляться. Мое решение неизменно. Вы будете моей женой!

-- Женой убийцы моего отца! Да лучше смерть, негодяй! Я в ваших руках! Убивайте меня!

-- Это все я отлично знаю без ваших слов. Убивать вас я не собираюсь. Напротив, я желаю, чтобы вы остались живы, и хочу посмотреть, какой женой вы будете. Если вы окажетесь ласковой и доброй, мы благополучно проживем до конца наших дней. А если мой брак будет неудачен, я могу вернуть вам свободу и тем способом, на который вы изъявите свое согласие. По истечении медового месяца я предложу вам выбор. Так вот вам мои условия, донья Кармен.

Оскорбленная девушка стояла молча, переполненная негодованием и уверенная, что говорить бесполезно. Гнев ее не имеет границ. Но вместе с тем она охвачена страхом и трепещет. Что ее ждет -- смерть или бесчестие?..

Негодяй повторяет свое предложение, и она восклицает в отчаянии:

-- Убейте меня, убейте меня!

Почти в тех же словах и тем же тоном отвечает Иньеса своему недостойному обожателю.

Вслед за тем воцаряется молчание. Переждав немного, Лара говорит за себя и за своего приятеля:

-- Сударыни, мы уходим, а вы можете ложиться спать. Отдохнув, вы, надеюсь, станете разумнее. Обдумайте наши предложения. Примите, однако, к сведению, что уйти вам от нас удастся не иначе, как поменяв свои фамилии на наши. Вам не придется стыдиться за фамилию одного из древнейших родов в Калифорнии. До приятного свидания!

Кальдерон повторяет его слова. Оба отодвигают парусиновый занавес и скрываются во мраке.


## LIV. В океане


Ночь в Великом океане сменилась рассветом. Из-за высот Средних Кордильер показывается золотой шар, лаская своими лучами водную поверхность и далеко во все стороны проливая свет.

Тот, кто кинул бы взор на запад от этого обширного водного пространства, увидел бы картину, с которой незнаком был даже Бальбоа [Баско-Нуньес Бальбоа первый проник о Перу в шестнадцатом столетии и завоевал некоторые земли возле Панамского перешейка].

Когда-то здесь плавали только рыбацкие челны и робко двигались вдоль берега индейские пироги. А теперь от края до края, всюду, где только простирается море, видны исполинские суда с огромными белыми парусами, и время от времени появляется, весь в клубах черного дыма, пароход.

В это утро видно только одно судно. Оно идет прямо в открытое море, как будто только что покинуло землю. Едва солнце рассеяло ночной мрак, оно все вырисовалось на фоне синих волн, как белые крылья чайки. В подзорную трубу можно было бы разглядеть шхуну и даже прочесть на корме ее название -- "Кондор".

Тот, кто мог бы перенестись на палубу этого судна, был бы изумлен, потому что там царило полное безлюдье. Даже у руля нет никого. А между тем шхуна идет на раскрытых парусах. Не видно ни души, если не считать двух рыжеволосых обезьян.

Не знакомый с тем, что тут случилось, заметил бы также пустые помещения матросов, раскрытые ящики и разбросанную повсюду рухлядь. Не меньше изумился бы он, увидев негра, неподвижно сидящего на скамье в камбузе. А если бы он спустился в рубку, то был бы поражен роскошно сервированным столом с сидящими за ним людьми, на лицах которых написано отчаяние.

На чилийской шхуне все выглядело именно так.

Ужасную ночь пережили трое несчастных, покинутых на "Кондоре".

Они терзались размышлениями, более мучительными, чем их собственные страдания.

Бывший землевладелец мучился тем, что лишился золота, но страдал при одном воспоминании о тех раздирающих душу криках, которые донеслись до него сверху. Эти крики свидетельствовали, что у него похитили нечто более драгоценное. Его дочь и внучка попали в руки негодяев, и так как крики послышались и смолкли мгновенно, то можно было предположить, что их пресекла смерть.

Дон Грегорио даже желал, чтобы их постигла такая страшная участь. Смерть лучше той жизни, которая предстоит девушкам у разбойников. Старший помощник капитана, на их несчастье, вероятно, убит. Быть может, он хотел защитить их?

Доверчивому капитану даже не приходит в голову мысль, чтобы его помощник не постоял за него. А дон Грегорио не может подозревать в измене того, кого рекомендовали ему как самого верного и надежного из людей.

Вдруг голос Гарри Блью донесся до них. Страйкер, один из бунтовщиков, позвал его, и он откликнулся. Затем сквозь окна донеслись еще слова старшего помощника. Капитан и дон Грегорио продолжали прислушиваться. Вот глухо застучали о борт, вот трение весел в уключинах и их равномерный плеск по воде, который становится все слабее по мере того как шлюпка удаляется.

На шхуне водворяется мертвая тишина, как ночью на кладбище.

Дон Грегорио сидел лицом к окнам. Когда поднимался нос шхуны, а корма опускалась, часть моря открывалась перед ним. На его гладкой и светлой поверхности он видел что-то темное, уходящее вдаль. Это была шлюпка. Она была полна людей, и весла, опускаясь и поднимаясь, сыпали фосфорическими искрами во все стороны.

Взгляд землевладельца исполнен был безнадежной тоски. Эта шлюпка уносила все, что было для него дороже всего на свете. Страшно было подумать о судьбе, постигшей самых близких, самых дорогих ему людей!

Впереди чуть виднеется береговая линия. Шлюпка, по-видимому, направляется туда. А шхуну несет в открытое море. Расстояние между ними увеличивается с каждым мгновением...

Долго еще виднелась вдали темная точка. Вскоре она скрылась из вида.

-- Они погибли, исчезли! -- закричал несчастный и впал в беспредельное отчаяние.

Вырываться из своих веревок и звать на помощь обе жертвы перестали, поняв бесполезность таких попыток.

Старший помощник был главой бунтовщиков. Шхуну все покинули. Нет, не все. Один человек, повар-негр, здесь и не изменил им.

Они слышали его голос, но рассчитывать на его помощь не могли. Он доносится из дальнего угла судна. Может быть, он ранен, а может быть, привязан, как они? Всю ночь слышались его крики. Потом они стали слабее, и негр умолк, понимая всю безнадежность своего положения.

Когда дон Грегорио утром взглянул в кормовое окно, то увидел, что берег пропал, и вокруг были только вода и небо.

Шхуна летела все дальше в океан, по которому ей предстояло носиться дни, недели, может быть даже целые месяцы, пока судно кто-нибудь не заметит. Эта ужасная мысль не покидает тех, кто заключен в рубке судна. Утренний свет не успокаивает их. Напротив, днем их страдания кажутся еще сильнее.

Они не видят никакого спасения. Бледные, изможденные, сидят они, не двигаясь с места, не прикасаясь ни к стаканам, ни к еде. Не потому, что не хотят, а потому, что не могут.

Иногда они спрашивают себя, не во сне ли это? Так трудно представить им свое истинное положение. Все, что произошло -- нападение разбойников, сцена, жертвами которой они стали, взлом ящиков, унесенное золото -- все кажется им фантастическим, несообразным с действительностью.


## LV. Дележ


Едва первые лучи солнца упали на кремнистый кряж, как они осветили полукруглую пещеру, образованную в стене отвесных скал. От их подножия к морю тянется возвышенная площадка, поросшая жесткой травой.

С нее почти не виден залив, разве только самая малая его часть. Дальше, за грядой бурунов, начинается открытое море.

В этом-то месте высадился на берег и расположился на ночлег экипаж "Кондора". Уже рассвело, но никого не видно. Только один человек сидит на камне и клюет носом в дремоте. Время от времени, встрепенувшись, он хватается за лежащее рядом ружье, потом бросает его и вновь погружается в дремоту после попойки предыдущей ночью.

Здесь нет нужды в бдительности... Неприятеля нет, не видно ни одного человека. Единственные одушевленные существа -- морские птицы, которые носятся над гребнем гор, испуская тревожные крики, как бы негодуя на присутствие человека там, где они считают себя единственными хозяевами.

Солнце уже стояло очень высоко, когда он вскочил на ноги и бросился ко входу в большую пещеру с криком:

-- Вставайте, друзья! Пора подниматься!

Услышав его возглас, бродяги вышли из пещеры, зевая и потягиваясь. Первый, взглянув на море, предлагает освежиться и выкупаться, и идет к берегу. Остальные, ухватившись за эту мысль, тоже устремляются к берегу. Чтобы подойти к воде, нужно пересечь расщелину, что теперь, благодаря отливу, легко сделать.

Тот, что впереди, миновал ее и, едва перед ним открылся морской берег, внезапно остановился. Вместе с тем из груди его вырвался крик отчаяния: "Лодки нет!"

Это должно было бы огорчить и испугать их и, конечно, так и было бы, если бы они могли предвидеть последствия. Но пока, ничего не подозревая, они легко к этому отнеслись. Один из них сказал:

-- Туда ей и дорога, черт с ней! Нам теперь нужны не лодки.

-- Лошадь была бы больше кстати, -- добавил другой, -- то есть я хочу сказать, недурно бы иметь штук двенадцать лошадей.

-- Двенадцать ослов нам нужно, -- прибавил третий, сопровождая свои слова смехом, похожим на ржание. -- Именно столько потребуется, чтобы уложить наши пожитки.

-- А что же могло случиться со старой шлюпкой? -- спросил один из них, между тем как все выходили на прибрежье и оглядывались кругом. Они хорошо помнили, где оставили лодку, и видели, что ее больше нет.

-- Уж не увел ли ее кто-нибудь?

На этот вопрос тотчас же следует ответ "нет", повторенный несколькими голосами.

Страйкер, первый заметивший исчезновение шлюпки, высказывает мысль, что ее унесло течением и разбило о камни. Все припоминают, что шлюпку плохо привязали, и удивляться нечего, что ее унесло в море. Никто не сокрушался и не думал больше об этом. Раздевшись, все бросились в воду.

Накупавшись вдоволь, они вернулись в пещеру. Бандюги сбросили с себя свои матросские куртки, чтобы навсегда с ними расстаться, потому что каждый запасся, убегая со шхуны, приличными вещами. Каждый оделся по своему вкусу, и после завтрака они сели обсудить план будущих действий. Но прежде всего приступили к самому важному: к дележу добычи.

Это делается быстро и без хлопот. Ящики взломаны, и золотой песок меряют кружкой. Каждый получает одинаковое число мер. Денежную стоимость своей доли никто не может определить с точностью. Достаточно осознавать, что она так велика, что ее едва можно унести.

Получив каждый свое, они начинают укладываться и готовиться к путешествию внутрь страны. Но тут встает вопрос: куда идти?

Они уже решили идти в город Сантьяго, но как осуществить это? Разделиться по двое-трое или идти всем вместе?

С одной стороны, появление такого количества пешеходов сразу, где люди привыкли видеть только всадников, неминуемо возбудит любопытство. Может случиться, что им будут задавать каверзные вопросы, на которые они не смогут ответить, и это приведет к тому, что их арестуют и отведут к какому-нибудь деревенскому старшине. Какую же историю они ему расскажут?

С другой стороны, можно натолкнуться на индейцев, а так как на этом пустынном берегу они сохранили свою независимость и вместе с нею инстинктивную ненависть к белым, то такая встреча куда опаснее, чем знакомство со старшиной.

Отправляясь же вдвоем или втроем, они избегнут риска попасть в плен и быть убитыми или оскальпированными.

За второе предложение стоит Гарри Блью. Его плану сочувствуют только Страйкер и Девис. Все другие против них, а Гомес даже смеется над страхом перед краснокожими и находит, что гораздо страшнее белые, так как большинство имеет все причины больше бояться цивилизованных людей, чем так называемых дикарей. В конце концов все решают разделиться. Они могут потом встретиться в Сантьяго, если захотят, а может быть, и никогда больше не встретятся, если не приведет к тому счастливый и несчастный случай. Каждый из них при деньгах и поэтому независим.


## LVI. Четверо претендентов


После того как разбойники окончательно определились насчет своего путешествия, большинство уже готовых к дороге стояли в нерешительности.

Лакроссу поручено взойти на скалу и осмотреть местность. Четверо испанцев выразили желание остаться здесь еще немного, а трое англичан еще вообще не говорили, когда отправятся.

Они о чем-то шептались, но глаза их так горели, особенно у Блью, что нетрудно догадаться о предмете разговора. Речь явно шла о женщинах.

По-прежнему никто не двинулся с места.

Нужно решить еще один вопрос, для большинства не имеющий значения, для двоих же крайне важный.

Речь идет о пленных женщинах. Как поступить с ними? Они находятся в гроте, за куском парусины. Завтрак им подали, но они не прикоснулись к нему.

Теперь настало время решить, что с ними делать.

Это деликатный вопрос. Его труднее решить, чем с золотом. До сих пор все считали, что двое претендуют на них. Справедливо это было или нет, над этим не задумывались, и это не оспаривалось.

Гомес и Хернандес были вершителями всего дела, а все остальные -- их помощники, люди, не способные слишком увлекаться любовью, мало думавшие о женщинах, или считавшие обладание ими делом второстепенным.

Но теперь, в последний час, стало известно, что еще двое претендуют на них. Эти двое, очевидно, приняли твердое решение. Они не спускают глаз с грота, где находятся девушки.

Наконец, вопрос поднят. Джек Страйкер, сиднейский каторжник, не расположен к сентиментальности и не любит долго ходить вокруг да около. Он вдруг выпаливает так громко, что все его слышат:

-- Эй, товарищи, а с женщинами что мы будем делать?

-- С ними? -- отвечает Гомес небрежным тоном, притворяясь равнодушным. -- Вам с ними нечего делать. На их счет не беспокойтесь. Они отправятся с нами, с Хернандесом и со мною.

-- Отправятся? Неужели? -- резко спрашивает бывший помощник капитана.

-- Разумеется, -- ответил Гомес.

-- Не понимаю, почему это разумеется, -- возразил Блью. -- И больше того, я скажу вам -- они не пойдут с вами, по крайней мере, так легко, как вы себе представляете.

-- Что вы хотите сказать, Блью? -- спросил испанец с явным озлоблением.

-- Вы меня не испугаете, Хиль Гомес, будьте похладнокровнее. Выслушайте меня хорошенько, и все поймете. Ни вы, ни Хернандес не имеете на них больше права, чем остальные. Как было с золотом, так надо и с ними. Мы не можем, конечно, делить их, как деньги, но это не причина, чтобы двое взяли их себе, когда есть еще два охотника. Вот я хочу одну из них.

-- А я -- другую, -- вставил Девис.

-- Да, -- продолжал Блью, -- я хоть и постарше вас, господин Гомес, и не такой красивый барин, а и мне может полюбиться хорошенькое личико. Мне по душе пришлась та, у которой черепаховые волосы, и я не собираюсь уступать ее вам так легко, как бы вам этого хотелось.

-- Я очень рад, Блью, что это рыжая, -- сказал Девис. -- Мне нравится черная, и между нами не будет недоразумений.

-- Отлично, -- решает Страйкер, -- так как я первый предложил этот вопрос, я думаю, мне можно будет высказать свое мнение.

Никто не возражал, и он продолжил:

-- Никто не имеет права на этих девушек, и никто не будет иметь. На этот счет Блью прав. Прав и Билл, а ежели дело дошло до ссоры, то надо решать дело по чести.

-- Незачем распространяться, -- решительно прервал его Гомес. -- Я в этом деле не допускаю никаких споров, а если вы настаиваете, то есть только один способ уладить его. Прежде всего я хочу сказать несколько слов в объяснение. Одна из этих барышень -- моя возлюбленная, и была ею прежде, чем я узнал кого-либо из вас. Хернандес может то же сказать про другую. Я могу даже прибавить, что они обручены с нами.

-- Это ложь! -- вскричал Блью, глядя прямо в лицо обманщику, -- ложь, Хиль Гомес, порождение твоего черного сердца!

-- Довольно! -- вскричал Гомес, весь красный от бешенства. -- Человек, назвавший Франка Лару лжецом, не будет жить дольше.

-- Франк Лара, или как там ты себя ни назови, -- я еще доживу до того, пока ты будешь в земле, или, вернее, будешь над землей висеть в петле. Со мною не шути. Я сам стреляю не хуже тебя.

-- Стой! -- закричал Страйкер, заметив, что бывший Гомес, теперь Лара, вытащил пистолет. -- Долой оружие! Ежели драка, то честная. Но прежде Джек Страйкер хочет сказать еще словечко.

И, говоря это, он разделил противников, став между ними.

-- Да, честная драка! -- раздаются голоса среди столпившихся разбойников.

-- Слушайте, товарищи, -- продолжает Джек Страйкер, -- какой толк проливать кровь и, может быть, убивать друг друга. Послушайте моего совета, решите дело мирно. Может статься, вы и споетесь, услышав мое предложение, которое, по-моему, всех помирит.

-- Что такое, Джек? -- раздаются голоса.

-- Чем драться из-за девчонок, лучше заплатить.

-- Как заплатить?

-- Как? Да ведь у всех равные доли золота. Кому нужна девушка -- плати за нее. Желающих четверо, по паре на каждую. Хотят драться -- деритесь, пожалуйста. Только тот, кто берет девушку, должен выплатить за нее, скажем так, хоть по кружке золота.

-- Справедливо, -- поддержал Стряпка.

-- Согласен, -- сказал Блью.

-- Согласен и я, -- сказал Девис.

Лара молчит и пренебрежительно встряхивает головой. Хернандес тоже. Оба не решаются возражать против предложения.

-- Еще что-то скажешь? -- спросил Старина, обращаясь к Страйкеру.

-- Да только то, что жили мы все мирно, надо бы и расстаться так же. С женщинами всегда беда. Можно было бы уладить дело мирным путем.

-- Как?

-- Да пусть бы выбрали сами барышни. Пусть каждая сама решит, кто ей больше нравится. Не будет тогда ни ссор, ни драки. Так оно и делается в австралийских лесах.

-- Согласен, -- сказал Блью. -- Я не так молод и красив, как Гомес, но хочу попробовать. А если та, которую я желаю, выберет не меня, я даю слово, что откажусь от нее и не буду драться. Дай ей Бог счастья.

-- Ловко, Блью рассудил честно. Мы все за тебя, -- слышится кругом.

-- И я, -- говорит Девис, -- как и Блью, отказываюсь от девушки, если она выберет не меня.

Все взоры теперь обращены на двух остальных. Первый заговорил Лара. В глазах его горит гнев:

-- Проклятие! -- восклицает он. -- Я уж слишком терпеливо слушал ваши разговоры. Особенно ваши, Страйкер. Что нам за дело до австралийских лесов и до их обычаев? У меня вот способ решать спор, -- он указывает на пистолет и на шпагу. -- То или другое. Можете выбирать, Блью.

-- Я готов, -- ответил Блью. -- На чем вам угодно. Пожалуй, лучше на пистолетах.

-- Готовьтесь живее.

-- А я должен драться с вами, -- обращается Девис к Хернандесу. -- На чем прикажете: на ножах, или пистолетах, или на индейских топорах?

Хернандес попятился назад. Ему хотелось бы лучше избежать битвы.

-- Билл, -- останавливает Страйкер, -- не все сразу. Сначала пусть кончат Блью и Гомес, а уже потом и вы.

Хернандес очень доволен решением Страйкера. Он не ожидал, что дело зайдет так далеко, и готов лучше отказаться от возлюбленной.

Все поддерживают решение Страйкера. Каждый понимает, что поединок будет смертельный. Довольно взглянуть на грозный вид и вызывающую позу противников. Если не обоим, то уж одному из них наверно суждено почить вечным сном на этом пустынном берегу.


## LVII. Поединок откладывается


Приготовления к поединку недолги. В подобный условиях и среди такого сорта противников не соблюдаются формальности. Ими руководит первобытный закон чести, одинаковый для разбойников всего земного шара.

Секундантами являются все присутствующие, из которых каждый делает свое дело. Один отмеривает расстояние, другой осматривает пистолеты. Решено стреляться на четырехствольных револьверах Кольта.

Сперва должны стрелять с двенадцати шагов. Если при первом выстреле будет промах, противники сходятся на такое расстояние, на какое пожелают. Если ни тот, ни другой не будут ранены, поединок продолжается холодным оружием.

Узницы и не представляют себе того, что происходит. Им даже не снится, что рядом с ними готова разыграться кровавая драма, и что их судьба зависит от развязки.

Противники заняли свои места на расстоянии двенадцати шагов друг от друга.

Блью скинул матроску и засучил рукава, причем обнаружил целый ряд татуировок, изображающих звезды, полумесяцы, скрещенные якоря, женские фигуры -- целую галерею из матросского быта. Видны при этом мускулы, похожие на канаты. Такие руки обещают хорошо справиться с тесаком. А если такие пальцы схватят противника за горло, его конец неминуем.

Но и Франциско Лара -- серьезный противник. Он сбросил свой красный плащ и широкополую шляпу. Рукава он не засучивает. Бархатный пиджак не мешает ему.

Он сидит на нем как влитой, подчеркивая стройный стан.

Присутствующие затаили дыхание и переводят взгляд с одного на другого.

Страйкер должен подать знак к началу дуэли и потому стоит посредине, готовясь сделать это.

Вокруг мертвая тишина -- затишье перед бурей. Слышно только, как приливают волны, как гудят буруны, да время от времени раздается резкий крик чайки.

Страйкер уже готов произнести нужное слово, как со скалы доносится голос Лакросса:

-- Эй, друзья, ведь это остров! Мы на острове!

Во время лесного пожара и наводнения в диких степях обитатели стараются спастись в таком месте, которое защищено от неумолимого бедствия. Часто тут рядом с кровожадным волком стоит робкий олень: перед лицом грозящей обоим опасности они одинаково дрожат от страха. Хищники становятся так же смиренны, как и их жертвы. Экипаж "Кондора" представлял именно такую картину в данный момент.

Услышав слова Лакросса, разбойники сначала были удивлены. Потом удивление сменилось таким сильным страхом, что поединок тотчас был приостановлен.

"Мы на острове" -- эти слова заключали в себе что-то до того страшное, что все бросились на вершину утеса, где стоял Лакросс.

Там перед ними предстала страшная истина. Пролив в несколько миль шириной тянется между ними и землей. А остров представляет каменистый кряж, омываемый водой. У него отвесные бока, и он тянется в виде плоскогорья, параллельно материку, по-видимому, совершенно бесплодный, быть может, даже не имеющий источника.

Это последнее соображение, вместе с мыслью о том, что лодки нет, превращает первоначальное впечатление страха в чувство сознательного ужаса.

Люди рассыпались во все стороны, осмотрели остров и, когда собрались вместе, каждый дал отчет.

Леса нет, только жидкий кустарник. Воды, кроме моря, никакой: ни ручья, ни речки, ни озера. Животные -- только змеи, скорпионы и ящерицы, да птицы, с криком проносящиеся над головами людей, как бы торжествующие, что те попали в западню. Положение безвыходное. Все понимают это. Им не нужно объяснять, что значит попасть на пустынный берег. Есть такие, которые уже испытали нечто подобное, и их память хранит перенесенные страдания. Всем понятно, что жизнь их в такой же опасности, как если бы этот кусок земли находился не в трех, а в тысяче миль от берега, среди Великого океана.

Дорого дали бы они теперь, чтобы быть на шхуне, обреченной ими на гибель.

Едва ли поединок состоится когда-либо. Соперники, может быть, таят еще гнев друг против друга в душе, но не высказывают его.

Иньеса Альварес и Кармен Монтихо с этого момента в безопасности, как если бы они гуляли по улицам Кадиса. Зато им, как и другим, грозит голодная смерть.

Бывших матросов "Кондора" ожидает такая же участь, как и тех, кого они оставили на шхуне.

Не удивительно, что им представляется, что здесь действует рука Божия.

Но неужели Бог допустит, чтобы невинные страдали вместе с виновными? Надо надеяться, что этого не будет.


## LVIII. Бесконечная пытка


-- Пресвятая Дева, смилуйся над нами!

Этот возглас мольбы вырывается из уст дона Грегорио Монтихо в рубке "Кондора".

Уже несколько дней прошло с тех пор, как бежал экипаж, а шхуна все мчится на всех парусах к юго-западу.

Обреченные на гибель жертвы в том же положении: негр на лавке в камбузе, капитан с пассажиром друг против друга за столом в рубке, крепко привязанные к креслам.

Они очень изменились внешне. Дон Грегорио и Лантанас уже пять суток сидят в одном положении, без воды и без пищи.

Они напоминают живые скелеты с глубоко провалившимися глазами.

Если развязать веревки, удерживающие их, они тотчас упадут на пол. Раньше они перебрасывались кое-какими словами о своем отчаянном положении, теперь молчат.

Они еще верят в спасение, но с каждым часом безнадежность овладевает ими все сильнее и сильнее...

Иногда до их слуха доносились крики повара, который, как они догадывались, тоже был привязан. Они пробовали вступать с ним в разговор и кричали ему. Но вскоре убедились, что это напрасно. Он если и слышал их, то не мог ответить.

Несчастные уже не имеют сил кричать. Их давно покинула надежда развязать веревки, и они перестали говорить друг с другом.

Лантанас был в полной апатии и сидел, опустив голову на грудь. Дон Грегорио держал, или, по крайней мере, старался держать голову прямо. В открытые окна рубки видно море.

Он не спускает с него глаз, все еще надеясь увидеть там что-то. Но видны только белые, пенистые гребни, да время от времени на синей поверхности плещутся, играя, морские свинки.

Только один раз он заметил предмет, который заставил его затрепетать. Он вскрикнул и изо всех сил сделал усилие, чтобы вырваться из веревок.

Пересекая путь "Кондору", прошло под всеми парусами судно. С него донесся оклик, и они изо всех сил начали кричать. Но их не услышали.

После этого они кричали еще несколько часов, пока совсем не потеряли голоса, а затем впали в глубокое, безнадежное уныние.

При каждом их крике к ним бросались орангутанги, наваливаясь всей своей тяжестью на запертую дверь.

Чилиец впал в отчаяние. Дон Грегорио оставил всякую надежду на помощь, но еще продолжал уповать на Провидение. Он горячо молился:

-- Матерь Божия! Пресвятая Дева! Смилуйся над нами!

Вдруг Лантанас поднял голову.

-- Капитан? Какой я капитан? Я -- жалкая тварь, умирающая от голода и жажды! Вы воображаете, что это фрукты и пирожные? Нет! Это разрисованные камни. А вот эти бутылки и графины? Это мираж. Это -- нечистые духи, бесы низшего разряда. А ведь как они прыгают! Давайте прыгать и мы! Красавицы мои, обезьяны, идите сюда! Мы будем плясать, из палубы сделаем большую залу и будем прыгать выше головы! Ха, ха, ха!

-- Боже мой! -- застонал дон Грегорио. -- Он сошел с ума!..


## LIX. Помощь Неба


Капитан долго городил всякий вздор, время от времени бросая свирепые взгляды на дона Грегорио, точно желая броситься на него через стол и растерзать. В такие минуты дон Грегорио думал: хорошо, что капитан привязан.

Сначала дон Монтихо пробовал говорить с ним, но потом бросил свои попытки, убедившись в их бесполезности. Ему тяжело было видеть этого несчастного.

Иногда он сомневается, в здравом ли уме он сам? Прокручивая все, что обрушилось на него, он молит о смерти, как об избавлении.

Не отрываясь от синеющего моря, он ждет своего последнего часа со спокойным лицом, полным христианского смирения.

Внезапно выражение его лица меняется. Луч надежды скользит по его изнуренному лицу. Глаза блестят радостью, уста озаряет улыбка.

Неужели он так же безумно хохочет, как и Лантанас? О нет! Он смотрит разумно, пристально, и губы его издают невольное восклицание.

-- Парус! -- вскрикивает он, завидев светлую точку. Да, это парус, а значит, корабль! Снова надежда вспыхивает в его сердце. Оно бьется так сильно, что слышны его удары.

Судно уже четко вырисовывается. Вот оно увеличилось в объеме. Корабль приближается.

Несчастный пристально следит за ним. Он ничего не говорит своему товарищу. Да это и ни к чему: разум чилийца недоступен для внешних впечатлений. Дон Грегорио продолжает смотреть на судно.

Прежде корабль пересекал путь "Кондору". Теперь он идет вслед, медленно, но неуклонно подходя все ближе.

Проходит полдня. И за эти долгие часы надежда много раз сменяется страхом. Но вот побеждает надежда, и страх исчезает. Преследующий корабль уже близок, паруса на нем распущены.

Дон Грегорио смотрит на них с переполненным радостью сердцем. Ему они кажутся крыльями милосердного ангела, слетевшего спасти его от мук.

На мачте развевается английский флаг. Но и родному испанскому флагу он не обрадовался бы больше. Теперь он будет спасен.

Вдруг сердце его снова падает, и в нем возникают опасения. Корабль еще далеко, а ветер вдруг затихает, даже ряби не заметно на поверхности воды. Паруса бессильно повисают.

Тогда и "Кондор" остановится по той же причине. Он идет медленно, наконец едва подвигается вперед. Дон Грегорио понимает это по тому, что полки со стаканами и лампа совсем не колеблются.

Но вот шхуна медленно описывает полукруг, и доном Грегорио снова овладевает отчаяние, но ненадолго. Шхуна продолжает поворачиваться. Вот она стала кормой к кораблю. Он видит спущенную шлюпку. Она идет к "Кондору".

Лопасти весел сверкают на солнце, рассыпая брызги, как серебряные звезды. Недолго видит он лодку. Но все равно. Теперь он знает, что будет спасен.

Он уже никуда не смотрит, а только прислушивается. Слышен громкий мужской голос, который ему слаще самой нежной мелодии.

Он хочет ответить, но голос его слишком слаб. Раздаются быстрые шаги -- кто-то приближается к рубке. Дверь распахивается настежь, в нее врывается струя свежего воздуха и входят люди.

Прилагая неимоверные усилия, дон Грегорио поворачивает голову и видит двух людей в офицерских мундирах. Их лица ему знакомы. Появление этих людей произвело на дона Грегорио такое сильное впечатление, что он потерял сознание, как будто они смертельно поразили его.


## LX. Верное предчувствие


Пока фрегат пытался настичь шхуну, Крожер и Кадвалладер еще не подозревали, что она может быть тем судном, которое нанял для себя дон Грегорио Монтихо до Панамы. Они знали, что судно чилийское, что капитан чилиец, но им говорили, что это корабль, а не шхуна. Но по мере того как фрегат стал приближаться к нему, у Крожера возникли некоторые подозрения, однако он не счел нужным говорить о них Кадвалладеру.

В пристани Сан-Франциско он видел судно приблизительно той же величины и такого же вида, как шхуна. Он помнил также, что на нем был чилийский флаг. Потом Крожер вспомнил слова Гарри Блью, с которым Кадвалладер съезжал на берег в день ухода "Крестоносца". Блью побывал уже на чилийском судне и на расспросы бывших товарищей о матросах со смехом отвечал: "Только трое: один черный да два рыжих!" А когда стали приставать, чтобы он объяснил, кого он имеет в виду, он сказал, что рыжими называет орангутангов.

Сопоставив все это, лейтенант Крожер был сильно взволнован. Как моряк, он знал, что превратить корабль в шхуну -- дело не очень сложное. Когда приказано было спустить шлюпку, он попросил командира отпустить его, и Кадвалладер тоже изъявил желание ехать с ним, руководясь каким-то смутным предчувствием.

Увидев рыжих обезьян, когда они уже вошли на палубу шхуны, а затем негра в камбузе, молодые офицеры стали опасаться, как бы их зловещие предчувствия не оправдались. Но когда они зашли в рубку "Кондора", они все поняли. Взглянув на два незанятых кресла, на одном из которых лежал веер, а на другом был брошен шарф, Крожер кинулся наверх и велел ехать за доктором.

Крики, похожие на рыдания, вырвались из груди офицеров, когда они заглянули в спальные каюты и увидели, что они пусты. Они стали просить объяснений у сидевших за столом, но один не отвечал вовсе, а другой ответил безумным хохотом. Дон Грегорио был без чувств.

Они бросились к нему. Освобожденный офицерами от веревок, перерезанных ножом, он упал в их объятия, потеряв сознание. Видно было, что он только в обмороке. Пульс, хотя и очень слабый, бился.

Ему смочили губы вином, которое столько времени стояло нетронутым перед ним. Разжав зубы, стали вливать ему в рот вино, каплю за каплей.

Мало-помалу он оживился, глаза заблестели. Его положили на диван, и постепенно к нему вернулось сознание. Он стал отвечать на вопросы.

-- Где Кармен? Где Иньеса? -- в один голос спросили офицеры.

-- Их нет! -- сказал дон Грегорио. -- Их увезли те...

Он снова лишился чувств.

Они ничего больше не спросили, а стали ухаживать за ним, дали ему вино и фрукты.

Потом освободили капитана, но вскоре раскаялись, потому что Лантанас начал вести себя беспокойно, размахивал бешено руками, хватал бутылки и графины и разбивал их. Опасаясь, чтобы он не навредил себе и им, офицеры заперли его в одну из кают.

После этого они опять стали ухаживать за доном Грегорио. Вдруг до них донесся крик боцмана:

-- Наверх, господин Крожер! Идет черный туман! Ни зги не видно! Спешите наверх!


## LXI. Борьба со шквалом


Офицеры кинулись наверх, оставив дона Грегорио.

Справа от шхуны они увидели черную, как ночь, тучу. Пока они смотрели, она успела растянуться по всему океану, окутав его, как пеленой. Там, где она надвигалась, на поверхности воды уже мелькали белые полосы. Это пена вздымающихся волн.

Все трое понимают, какая им грозит опасность.

С фрегата помощи ждать нечего. Не теряя времени, они принимают все меры, какие только могут.

-- Долой паруса! -- командует Крожер.

Младший офицер и боцман спешат исполнить его приказание, причем сам лейтенант помогает им, так как их только трое.

Негр, которого освободил Громмет, не может стоять на ногах, хотя ему и влили в рот полбутылки рома. На него рассчитывать нечего. Трое знающих свое дело моряков делают все, что можно сделать для предотвращения беды. Пот с них лился градом, пока они развязывали веревки и свертывали паруса.

Едва паруса отвязали, шхуну окутал густой туман, и шквал заиграл ее снастями. К счастью, паруса собрали вовремя, иначе их могло бы снести, и "Кондор" опрокинулся бы.

Громмет стал к рулю и успел повернуть шхуну кормой к ветру. О фрегате они даже не думали. Единственное их желание сейчас -- спасти судно, на котором они очутились. Черная мгла отделяет их от "Крестоносца".

Им неизвестно, в какой стороне он находится и остался ли он на месте. Скорее всего -- да, на фрегате много людей, они могут убрать паруса и вынести напор шквала.

В это время до них долетел гул оружейных залпов, на мгновение перекрывший стон бури. Это был сигнал с фрегата, дающий знать, где он находится. Но и после этого они не определили, где он.

Они стали прислушиваться. И вот загрохотал второй залп, потом третий, четвертый, опять и опять, но менее явственно.

Ветер превратился в настоящую бурю. Волны, набегая одна на другую, грозят потопить шхуну или смыть всех, кто на палубе.

Выстрелы все повторяются, но отвечать на них офицерам некогда. А выстрелы звучат, как похоронный звон. Все слабее раздаются они, все глуше. Очевидно, что расстояние между ними и фрегатом увеличивается.

Изменить они ничего не могут, повернуть шхуну нельзя. Они должны идти все вперед, и, может быть, никогда больше не увидят "Крестоносца".

Не слышно больше выстрелов из пушки.

Всю ночь шхуна несется, швыряемая волнами, как щепка, то падая в глубину, то поднимаясь вверх.

Когда утром взошло солнце, тьма рассеялась. Ясно море, ясно и небо. "Кондор" тихо раскачивается на волнах, с нетронутыми снастями и бортом. Но ни одного целого паруса не осталось.

Громмет стоит у руля. Офицеры смотрят вдаль, внимательно следя за ходящими по морю волнами. Нигде не видно ни фрегата, ни какого-либо другого корабля. Кругом безбрежная водная пустыня.

Они находятся в нескольких сотнях миль от берега на судне, паруса которого превращены в клочья, да и будь они целы, нет сил управлять ими. Однако они не задумываются над этим.

Бросив еще взгляд на океан, они спешат спуститься в рубку, чтобы узнать подробности того, что для них тяжелее всего.


## LXII. Визитная карточка


Английские офицеры четвертый день на чилийской шхуне, которая продолжает носиться по воде. Три человека справились с кораблем во время шторма, хотя и недолгого, но свирепого, без участия трех остальных.

Капитан все болтает чепуху и по-прежнему заперт в каюте, дон Грегорио слаб, как ребенок, и все лежит на диване, не будучи в состоянии даже выйти на палубу. Один только негр поправился и может быть хоть немного полезен.

После шторма, выдержанного шхуной, ни у кого еще не нашлось ни времени, ни сил приняться за паруса.

Один из них кое-как расправили и к нему присоединили другой, найденный на шхуне. С ними она делает около шести узлов в час.

Было двенадцать часов дня. Громмет стоял у руля, Крожер и Кадвалладер с секстантом на мостике. Они уже утратили всякую надежду встретиться с "Крестоносцем" и держали курс на Панаму в надежде или застать там фрегат, или хоть услышать о нем.

Стоящие на мостике шхуны, занятые астрономическими наблюдениями, молодые офицеры оба грустно настроены. Хорошо еще, что приборы целы, а то им бы не добраться и до Панамы.

-- Право! -- командует Крожер. -- К юго-востоку.

И, обращаясь к Кадвалладеру, он говорит:

-- Если все пойдет хорошо, через два дня мы в Панаме. Будь у нас паруса, мы бы пришли за день. Я уверен, что старик Бресбридж подождет нас с неделю. Не будь так горько на душе, -- все бы ничего. Но девушек нет. Мы утратили их навсегда.

-- Не говори так, Нед, надо надеяться, что мы их найдем.

-- А если и найдем, что из того? Не говори, Билль, я не могу думать, не хочу слушать. Кармен Монтихо, моя невеста, захвачена разбойниками, негодяями...

Кадвалладер умолкает. И он страдает, думая об Иньесе. Самые мрачные, самые ужасные картины рисуются в воображении обоих. И в этом мраке единственный утешительный луч -- мысль о мести.

-- Что бы там ни было, мы отыщем Кармен и Иньесу, -- сказал Кадвалладер, -- мы должны разыскать и похитителей.

-- И покарать! -- прибавил Крожер. -- Хотя бы мне пришлось пожертвовать на это все свое состояние, отдать свою жизнь, -- я отомщу за Кармен.

После минуты грустного раздумья Кадвалладер сказал:

-- Негодяи составили план еще в Сан-Франциско и поступили в матросы с целью украсть золото. Это догадка дона Грегорио, имеющая под собой основание.

-- Теперь неважно, -- ответил Крожер, -- как и когда они составили план. Важно то, что он приведен в исполнение. А Гарри Блью с ними заодно. Его измена представляется мне необыкновенной и ужасной.

-- А ты уверен, что он изменил?

-- После того, что слышал дон Грегорио, невозможно сомневаться. Ведь он уехал вместе со всеми и, судя по его словам, по доброй воле. Какая черная неблагодарность! А я верил в него, Кадвалладер, так же, как и в тебя!

-- И я считал Гарри честнейшим малым. Его ввело в искушение золото. Но довольно об этом. Рано или поздно и он попадет к нам в руки.

-- О! Только попадись он мне. Вот этими самыми руками я когда-то спас его недостойную жизнь, и этими же самыми руками так сдавлю ему глотку, что он испустит дух.

-- Вся эта шайка, может быть, и попадется нам. Дон Грегорио рассказывает, что это было пестрое сборище людей разных национальностей. Четверо говорили по-испански и по виду похожи были или на испанцев, или на испано-американцев. Пойдем-ка на бак. Может быть, мы там нападем на какие-нибудь следы.

Они вошли в помещение, служившее прежде матросам. В первом же ящике, попавшемся им под руку, они увидели кучу бумаг, письма, старые газеты, колоду испанских меченых карт, из которой на пол упала визитная карточка.

Крожер поднял ее и, едва взглянув на напечатанное на ней имя, как почувствовал, что кровь застыла у него в жилах и волосы встали дыбом: "Эдуард Крожер. Фрегат "Крестоносец". Его собственная визитная карточка! Он отлично помнит, что дал ее Франциску Ларе в день встречи.

Положив ее в карман, Крожер вытащил из ящика связку писем и прочитал адрес. На них надпись: "Дон Франциско Лара". Он спешно развязал связку и дрожащими руками начал перебирать ее. Его страшит мысль: не подписаны ли некоторые из них именем Кармен Монтихо?

Неблагодарность Гарри Блью поколебала его веру в людей. Письмо дочери дона Грегорио Монтихо к шулеру Франку Ларе убьет его веру в женщин.

Письма от разных лиц, разнообразного содержания, большей частью касающиеся денег и азартной игры. Почти все за подписью Фаустино Кальдерона. Наконец, последнее падает из его рук, и он с облегчением вздыхает, раскаиваясь в том, что позволил себе сомневаться в своей невесте. Обернувшись к Кадвалладеру, он торжественно произносит:

-- Теперь мы знаем все.


## LXIII. Последняя запись в судовом журнале


Значит, не простые разбойники, не мятежные матросы похитили Кармен Монтихо и Иньесу Альварес, а Франциско Лара и Фаустино Кальдерон. Хотя присутствие последнего и не доказано, но это само собой разумеется. В таком деле, безусловно, они действовали заодно.

Офицеры вернулись на мостик. Новое открытие причинило им и новые страдания. Ужасная мысль, что возлюбленные во власти разбойников, да еще таких, как Лара и Кальдерон, приводила офицеров в отчаяние.

-- Да, теперь все ясно, -- сказал Крожер. -- Дело не в золоте. Золото только заставило других помогать им. Сами же они преследовали иную цель.

-- Знаешь ли, Нед, я подозревал это с самого начала. Помнишь, что я говорил, когда мы покидали Сан-Франциско? После того что произошло между нами и шулерами, я боялся оставлять девушек в одном городе с ними. Но кто бы мог подумать, что они последуют за ними на судно? А главное, Блью был с ними. Блью, обещавший защищать их! Помнишь, он сказал, что отдаст за них свою жизнь?

-- Он поклялся мне в том. Если он мне когда-либо попадется на глаза, я заставлю его дорого заплатить за его клятвопреступление.

-- Что же ты думаешь делать, когда мы прибудем в Панаму? Если мы там встретим фрегат, мы должны будем плыть с ним.

-- Должны! В моем положении нечего говорить о долге. Это несчастье свело меня с ума. Если капитан Бресбридж не захочет помочь мне в поисках, я отправлюсь сам.

-- Не один, а со мной.

-- Конечно, я рассчитываю на тебя, Билль. Если Бресбридж не захочет нам дать фрегат на помощь, я брошу службу, сам законтрактую судно, найму экипаж и обыщу на американском берегу каждый дюйм, пока не найду их.

-- Какая досада, что мы не знаем, где они высадились. Должно быть, они были близко от берега, если решились плыть на шлюпке.

-- Берег был виден, совсем близко, я расспрашивал дона Грегорио. Это он хорошо помнит. Несчастный человек почти рехнулся, как и капитан. Я удивляюсь, как он совсем не сошел с ума. Он говорит, что они увидели землю в то утро в первый раз после отплытия, капитан говорил им, что через два дня они будут в Панаме. Пока шлюпка отплывала, дон Грегорио из окна видел очень близко береговую линию. Лодка направлялась к ней.

-- А негр? Может быть, он больше знает?

-- Я расспрашивал и его. Он утверждает, что они были близко к земле, причем он сообщает факт, чрезвычайно существенный. Незадолго до того, как они его схватили, он заметил сбоку гору с двумя вершинами, а обратил он на это внимание потому, что как раз между вершинами находилась луна. Эта двуглавая гора может нам сослужить службу. Какое несчастье, что капитан сошел с ума! Он мог бы сказать нам, где они находились, когда шхуна была брошена. Можно подумать, что сама судьба против нас. Однако почему мы не заглянули в судовой журнал? Там, может быть, есть какие-нибудь данные насчет местности.

-- Несомненно. Я повсюду искал его, но он исчез, и что с ним сталось, я не знаю. Быть может, они бросили его за борт, чтобы скрыть все следы. Странно, что Лара забыл все эти письма.

-- И оставил шхуну под всеми парусами.

-- Ну, это я понимаю. Они торопились и, кроме того, рассчитывали, что она скоро затонет, да и странно, что она не затонула.

-- Удивляюсь, куда мог деваться журнал?

-- И я тоже. Негр говорит, что он обычно лежал на полочке у лестницы. Я искал там, но его нет.

-- Постой! -- воскликнул Кадвалладер. -- Что это там треплют эти животные? Ей-Богу, это именно то, что нам нужно.

Обезьяны между тем швырялись какой-то большой книгой в толстом кожаном переплете. Они уже оборвали переплет и зубами и когтями рвали листы, вырывая друг у друга.

-- Это он и есть, судовой журнал! -- воскликнул Крожер.

И оба бросились спасать его от обезьян. Не без труда книга, наконец, отнята, но в жалком состоянии. К счастью, исписанные страницы целы.

На последней, очевидно, записано и последнее наблюдение: "широта 7R 20 минут N; долгота -- 82R 12 минут W. Тихо".

-- Отлично! -- воскликнул Крожер.-- Теперь мы найдем двуглавую вершину и грабителей.

-- Дай-то Бог.

-- Эх! -- вздохнул Крожер. -- Будь у меня десять человек на шхуне, ну хотя бы шесть, я бы и не подумал идти в Панаму, а прямехонько поплыл бы на остров Койбу.

-- Что это за остров? -- с удивлением спросил Кадвалладер.

-- Именно его должны были видеть, когда делалась эта последняя запись. Или Койбу, или Гикарон. Посмотри на карту. Вот они оба.

-- Ты прав, Нед. Они должны были видеть один из этих островов.

-- Конечно, а при тихой погоде шхуна не могла уйти далеко. Оба, и дон Грегорио и повар, говорят это! О! Только бы десять хороших молодцов! Тысячу фунтов за десять верных, здоровых матросов! Как жаль, что мы во время шквала не оставили у себя команду катера!

-- Ничего, Нед, у нас они будут, да еще и получше. Бресбридж не откажет нам. У старика доброе сердце, и, когда мы расскажем ему эту историю, он все устроит. Если он не отпустит фрегат, то даст нам людей на шхуну. Мне только хочется быть в Панаме.

-- Я предпочел бы быть на Койбе. Вообще на том острове, где высадились негодяи.

-- Но не теперь, когда нас трое против двенадцати.

-- Об этом я и не думаю. Я бы отдал все, чтобы быть даже одному среди них.

-- Тебе не придется быть одному, Нед. Куда ты, туда и я.

-- Спасибо тебе, Кадвалладер. Я чувствую, ты достоин моего доверия и моей дружбы. А теперь поставим паруса и поторопимся в Панаму. Если эта чилийская карта верна, то мы должны проплыть мыс Пунта-Мала, стоящий на востоке от Панамского залива, с которым, судя по названию, встреча не особенно приятна, и на карте он должен быть обозначен точно.

-- Пароход с севера! -- прервал его грубый крик Громмета.

Офицеры быстро повернулись и увидели судно. Крожер поднес к глазам подзорную трубу и сказал:

-- Прав боцман, -- пароход. Он идет как раз наперерез нам.

Несколько поворотов колеса, и "Кондор" готов встретить пароход. Офицеры работают со снастями и подбирают паруса. Расстояние между двумя судами заметно уменьшается.

Те, что на шхуне, с первого взгляда решают, что это не военный корабль, а пассажирский пароход, один из тех, которые совершают постоянные рейсы в этой части Тихого океана, между Сан-Франциско и Панамой. Судя по курсу, он направляется в Панаму.

Тем, кто на пароходе, не так-то легко сделать какие-то выводы о странном судне, переменившем курс и плывущем навстречу. Он видит шхуну под ободранными парусами. Флаг, обращенный флагштоком вниз, -- чилийский флаг, -- бьется на главной мачте. Его так и оставили, и теперь он сослужил службу, потому что капитан парохода тотчас приказал застопорить машину, и скоро исполинский левиафан, пробегающий двенадцать узлов в час, сначала замедлил ход и, наконец, совсем остановился. В то же время шхуна подошла к нему.

Слышится оклик:

-- Что за судно?

-- "Кондор" из Вальпараисо. Терпит бедствие.

-- Спустите шлюпку.

-- Некому!

-- Подождите, мы подойдем к вам.

Через пять минут одна из шлюпок спущена, и команда прыгает в нее. Отвалив, они пристают к бедствующему судну.

Крожер уже наметил свой план действий. Он спускается в шлюпку, чтобы его доставили на пароход, что тотчас же без разговоров исполняется, благодаря его форме.

Вступив на борт парохода, он убеждается, что это действительно один из тех, что совершают рейсы между Сан-Франциско и Панамой. Он переполнен пассажирами. Около тысячи человек на его палубе, разного сорта, звания, цвета кожи и всевозможных национальностей. Большинство -- калифорнийские золотоискатели, возвращающиеся домой. Некоторые -- веселые и довольные, другие -- подавленные и разочарованные.

Крожер тотчас же рассказывает свою историю, сначала капитану и помощникам, а потом и пассажирам. Среди пассажиров он ищет охотников не только для того, чтобы управлять шхуной, но и для преследования негодяев, обрекших ее на гибель.

Он объясняет свое звание и обещает хорошо вознаградить их. Нет надобности уговаривать, и не в деньгах дело. Среди этих сбившихся с пути людей немало героев, настоящих рыцарей чести, несмотря на их лохмотья, из-под которых блестят ножи и пистолеты, готовых вступиться за правое дело.

Двадцать человек окружают офицера и откликаются на его призыв не ради вознаграждения, а во имя человеколюбия и правды. Он легко мог бы завербовать и больше, но находит, что двадцати достаточно, и с ними возвращается на "Кондор".

После этого оба судна направляются к Панаме.


## LXIV. Лотерея жизни и смерти


Между тем на пустынном острове, куда судьба загнала экипаж "Кондора", людей ожидает голодная смерть.

Нет возможности выбраться отсюда на большую землю!

С того времени, как матросы высадились на этот берег с награбленным добром, со всеми произошла страшная перемена, не только внутренняя, но и внешняя.

Тогда они были сильны, здоровы, бодро двигались, громко говорили. Теперь же, с унылыми лицами, безмолвные, они бродят, похожие на скелеты. Некоторые сидят на камнях, погруженные в глубокую апатию, другие валяются на земле, не будучи в состоянии держаться на ногах от слабости.

Голод наложил на них свою ужасную печать. О жажде и говорить нечего. Вот уже десять дней, как они питаются только улитками и жестким мясом морских птиц. А пить совсем нечего, кроме небольшого количества дождевой воды, скопившейся в парусине во время короткого дождя.

И тем не менее все это время они жадно следят за морем. На одной из вершин двуглавой горы они прикрепили на весло кусок брезента, надеясь, что он привлечет чье-нибудь внимание.

Но никто не видит его. Нет ни одного судна, нет ничего, кроме безбрежной синевы.

Как охотно вернули бы они и пленниц, и золото и возвратили бы жизнь тому, у кого ее отняли, если бы могли только быть с ними! Но это невозможно; их жертвы на шхуне, должно быть, давно уже пошли ко дну и покоятся вечным сном. Только те, кто осудил их на гибель, сейчас завидуют даже им. Голод терзает их, жажда мучает... Многие из них взывают к смерти.

Все смирились. Высокомерный Гомес отказался от роли вождя, Падилья присмирел, а Гарри Блью, может быть, в силу того, что он оказался самым добрым, приобрел над ними теперь еще большую власть.

Эта перемена отразилась и на положении девушек: им предоставили полную свободу. Они могут идти, куда им угодно, не опасаясь ни наглости, ни дерзости. Напротив, они окружены почетом, почти благоговением. Все лучшее из съестного отдается им.

Пленницам не нужно много, чтобы поддержать свои силы. Они в свою очередь являются для этих людей ангелами-спасителями и теперь ухаживают за теми, кто причинил им столько страданий.

Десять дней прошло с тех пор, как экипаж высадился на остров. Вечером, благодаря сильному дождю, парус от шлюпки наполнился водой, которую перелили в посуду. На десятый день люди еще не мучились жаждой, но зато голод чувствовался вдвойне. Из-за жестокого голода выражение их лиц было страшным.

Страшно встретиться с взором, в котором горит кровожадность людоеда...

Никто еще не говорит об этом, но каждый уже думает. Вскоре эта страшная мысль становится навязчивой.

В свирепых глазах Падильи она проглядывает, когда он смотрит на прекрасных пленниц. Его пристальный, холодный взгляд горит алчностью.

Царит глубокая тишина. Падилья первый нарушает зловещее безмолвие и говорит:

-- Друзья! Нам грозит голодная смерть! А между тем какая-нибудь случайность, и мы спасены. Лично я не теряю надежды, что мимо пройдет судно, и наш сигнал наконец обратит на себя внимание. Тут только вопрос времени. Нам нужно некоторое время поддержать в себе жизнь.

-- А как это сделать? -- спросил Веларде.

-- Есть одно средство, -- сказал Падилья. -- Надо, чтобы умер из нас кто-нибудь для того, чтобы другие могли бы спастись. Что вы думаете об этом?

Всем понятен смысл предложения. Многие кивают головой или вполголоса одобряют его. Иные до того слабы, что им почти все равно, какая участь их ждет.

-- Право, друзья, -- говорит Падилья, -- я не понимаю, зачем мужчинам умирать с голоду, когда есть женщины!

Но тут его прерывает Гарри Блью.

-- Стоп! -- кричит он. -- Ни слова! Если уж съесть кого-нибудь, так съесть мужчину. Я готов первый умереть, прежде, чем позволить умертвить их!

Страйкер и Девис тотчас же поддерживают его. Хернандес воздерживается, а Гомес решительно становится на сторону Блью. В его сердце еще живет остаток чувства, которое заставляет его ужасаться предложению товарища. Первый раз он становится союзником Гарри Блью.

-- Хоть я и каторжник, -- говорит Страйкер, -- но не трус. Смерти не боюсь! Но дело надо решить честно! Бросим жребий!

-- Согласен! -- сказал Падилья. -- Только пусть и женщины тянут жребий.

-- Ни за что на свете! -- вскричал Блью. -- Презренный негодяй! -- говорит он, набрасываясь на Падилью. -- Повтори еще раз свое хищническое предложение, и тебе не придется тянуть жребий.

Хотя у калифорнийца сохранились еще остатки силы, но он отступает перед негодующим матросом.

-- Проклятье! -- с сердцем восклицает он. -- Я тоже не боюсь смерти, не таков Рафаэль Рокас, чтобы ее бояться! Я предложил то, что нахожу справедливым. Не понимаю, чем женщины лучше мужчин? Но так как вы все придерживаетесь иного мнения, бросим жребий.

-- Друзья, нас двенадцать человек! -- говорит Страйкер. -- Мы выберем двенадцать белых раковинок, которых много здесь на берегу, и бросим их в кружку. На одной будет метка. Кто вытащит раковину с меткой, тому и...

Невысказанное слово всем понятно.

Раковины разбросаны по всему побережью. Они валяются здесь тысячами, одинакового вида, одинаковых размеров, и различить их нельзя. Они белы, как снег.

Двенадцать раковин опускают в кружку, отметив одну красным пятнышком. Для того чтобы получить его, Страйкер наколол себе руку. Капля крови тотчас всосалась в ноздреватую раковину.

Все собрались в кружок и ждут только того, кто стоит на часах у брезента. Это голландец. Его уже звали вниз, но он не спешит повиноваться. Он даже не хочет повернуться к ним. Он продолжает стоять около сигнала, глядя на море, заслонив рукой глаза от солнца. Вот он опустил руку и схватил подзорную трубу.

Все в молчании следят за ним, затаив дыхание и позабыв уже о своем решении.

Но вот он отнял трубу от глаз и крикнул то, от чего кровь горячим потоком прилила к сердцу каждого: "Парус!"


## LXV. На посту у сигнала


Как сладкая мелодия прозвучало это восклицание в ушах умирающих людей!

Кружка с раковинами выпала из рук, и они рассыпались до земле. Все обратились к караульному и смотрят на море.

-- С какой стороны? -- крикнул кто-то.

-- С юго-запада.

Там ничего не видно. Утес заслоняет для них побережье. Некоторые бросаются на вершину горы, другие еле-еле бредут за ними. Есть и такие, что не в состоянии идти.

Первые, взобравшись на вершину, видят, что голландец вне себя. Он скачет, размахивает шляпой и кричит:

-- Корабль!

Но корабля не видно, не видно даже шлюпки. Сначала они думают, что голландец сошел с ума. Но вглядевшись в морскую даль, все испытывают приступ той же безумной радости. Действительно, чуть виден парус. Он еще далеко, но опытный глаз моряка сразу различит, что он направляется в их сторону. Судно должно пройти мимо них и приметить их сигнал.

Гарри Блью вырывает подзорную трубу из рук голландца, приставляет ее к глазам и на расспросы окружающих его говорит:

-- Это, кажется, шхуна. Она идет сюда к берегу.

Гомес тоже хочет посмотреть в трубу, но Блью продолжает смотреть в нее и говорит:

-- Надо получше развернуть брезент, чтобы он был виден!

Страйкер и Девис хватают с двух концов смоленую парусину и растягивают ее.

Выражение на лице Гарри Блью передать трудно. Тут и удивление, и восторг, и страх. Он скинул с себя свою красную фуфайку и подвесил ее к шесту поверх брезента.

-- Этот сигнал, -- говорит он, обращаясь к Страйкеру и Девису, -- не может остаться незамеченным. Оставайтесь вы двое здесь и следите за сигналом. Я хочу пойти вниз сказать два слова девушкам-пленницам. Смотрите, не отходите от сигнала и не давайте снимать его.

-- Ладно, -- ответил Страйкер. -- Будь спокоен, положись на нас.

-- Оставайтесь мне верны, -- сказал Гарри, уходя, -- и я сумею отблагодарить вас.

Затем он быстро сбегает вниз.

Сиднейские каторжники перекидываются несколькими словами, изумленные тем, что сказал Гарри Блью. Вдруг их прерывает странный возглас. Гомес выпустил подзорную трубу из дрожащих рук и вскрикнул.

-- Что случилось? -- спросил Падилья, подходя к нему.

-- Взгляни-ка сам, Рафаэль!

Контрабандист взял трубу, но едва он навел ее на приближающийся корабль, как тут же сказал:

-- Это -- шхуна, черт возьми! Ни дать ни взять, она! Не знай я, что "Кондор" давно затонул, я бы сказал, что это она. Но как похожа! Странно!

Веларде тоже берет подзорную трубу. Потом смотрит в нее и Хернандес. Но Страйкер не ждет его выводов. Без дальнейших разговоров он вырывает у него трубу и с минуту смотрит в нее. Он оглядывает корпус, борта, высокие косые мачты и другие знакомые ему приметы.

И из уст его со страхом и твердой уверенностью вылетают слова:

-- Ей-Богу, это -- "Кондор"!


## LXVI. Немезида


Сердца окружающих наполняются ужасом.

-- "Кондор"? -- восклицает Падилья. -- Быть этого не может!

-- Он самый! -- возражает Страйкер. -- Я вижу не хуже вас, что это или шхуна, или ее призрак, -- я готов поклясться!

Все эти ослабевшие люди с измотанными нервами почти готовы верить, что перед ними видение. Что-то сверхъестественное, неземное готово уничтожить их! Сколько дней провели они в страхе, ожидая, что рука Божья поразит их. И вот теперь она настигает их, карающая рука Немезиды!

-- Конечно, шхуна! -- говорит Страйкер. -- Только паруса не те, должно быть, в заплатах. Да! Это чилийская шхуна, и флаг с такой же звездой. Но где те, которые должны были сделать в ней течь?

Все стали внимательно вглядываться, но никого не было видно у сигнального шеста.

Блью уже спустился вниз, а Девис как раз спускался. Его стали звать назад. Он слышал зов, но продолжал уходить. Вскоре о нем забыли, потому что общее внимание было поглощено шхуной.

Она так близко, что ее уже всю видно. На ней чилийский флаг: белый, красный и голубой. На средней звезде было пятно. Оно и теперь видно.

Вот она совсем рядом. Не отрываясь, следят за ней с вершины горы. Они видят, что на ней убирают паруса, и она останавливается. Спустили шлюпку. В нее садятся люди. Лодка пробирается между подводными камнями. Вот она миновала буруны и вошла в бухту.

Еще не успели причалить, как некоторые из лодки попрыгали прямо в воду.

Их человек двадцать. Один лучше другого. Кто в матросках, но больше всего в красных фуфайках, с поясами, из-за которых торчат ножи и пистолеты. Двое в мундирах. Они первыми выскочили из лодки и, едва вступив на берег, обнажили свои шпаги.

Четыре испанца стоят, оцепенев, на месте. Они понимают, что им приходится иметь дело не со сверхъестественными силами, а с обычными людьми.

Даже неустрашимый Франк Лара, храбрость которого -- единственное положитель-ное качество, и тот в страхе. С широко раскрытыми глазами он следит за высадившимися людьми.

Узнав Крожера, он схватил Кальдерона за руку. Нечего думать о бегстве. И оба стоят на вершине горы молчаливые и угрюмые.

-- Боже мой! -- восклицает Кальдерон. -- Офицеры с английского фрегата! Что это значит?

-- Для меня, как Божий день, ясно, -- говорит ему Лара, -- что Блью изменил нам. Они с Девисом не сделали дыру в шхуне, а пустили ее на волю. Фрегат наткнулся на нее, спас, и офицеры явились сюда!

-- Нет сомнения! -- подтвердил Веларде, он же Мануэль Диас.

-- Однако, люди, окружающие их, не совсем матросы; скорее это золотоискатели из Сан-Франциско.

-- Все равно, откуда они. Важно то, что мы в их руках.

Диас и Падилья, который был не кто иной, как Рокас, наклонились над краем утеса.

-- Что они сделают с нами? -- спросил Кальдерон у Лары.

-- Перестреляют или перевешают! Что тут спрашивать? -- ответил Лара.

-- Боже мой! -- воскликнул жалобным тоном Кальдерон. -- Разве нельзя спастись?

-- Я хочу встретить смерть как мужчина, или, вернее, как тигр. Я убью прежде, чем убьют меня!

-- Не понимаю! -- с недоумением сказал Кальдерон. -- Кого убить?

-- Кого придется. Только двух уж точно!

-- Каких двух?

-- Эдуарда Крожера и Кармен Монтихо. Ты можешь поступать, как хочешь. Я же наметил своих жертв и прежде убью их, а потом уже сдамся. Я не оставлю ее в живых, клянусь Богом! А если удастся, покончу и с ним.

Он выхватил револьвер, осмотрел его и засунул опять за пояс. Потом поправил нож. Кальдерон стал отговаривать его, но Лара закричал:

-- Если тебе нравится, можешь отправляться в тюрьму и гнить там! Эта участь не по мне! Я выбираю смерть и месть!

-- Лучше жизнь и месть! -- вскричал Рокас. -- Идите за мной, товарищи, я вам спасу жизнь! Может быть, помогу и отомстить!

-- Напрасный труд! -- сказал Лара. -- Если мы побежим, нас просто перестреляют. Да и бежать некуда!

-- Не тратьте времени! Нам только бы добежать до лодки!

У Лары вырвался радостный крик. Не колеблясь, он бежит вслед за Рокасом, который уже спускается к подножию горы на побережье залива.

Английские офицеры и люди, которые с ними высадились, и не помышляют о страшной опасности, грозящей им. Жалкая участь грозит им, если план Рокаса удастся!


## LXVII. На волосок от убийства


Вместо вооруженных врагов перед офицерами несколько изможденных человеческих скелетов с молящими лицами, до того ослабевших, что они почти не держатся на ногах.

Прежде всего офицеры бросаются навстречу молодым девушкам. Слышны восклицания, поцелуи, несколько отрывистых, бессвязных слов, среди которых Крожер говорит Кармен, что ее отец жив и что он тут, с ними на шхуне.

В нескольких шагах от них стоит Гарри Блью. Матрос не поклонился своему бывшему офицеру. Взор его бесстрастен. На взгляд Крожера, у него вид самого закоснелого преступника. Но он не хочет судить этого человека, не выслушав его.

-- Я требую от тебя отчета, Гарри! Пожалуйста, не виляй, говори правду! Если твоя вина действительно такова, как кажется мне, ты не заслуживаешь прощения.

Он обнажает шпагу. Блью тоже вооружен пистолетом и ножом. Тем не менее он не выказывает ни малейшего желания защищаться. Со смущением он опускает голову на грудь. Это молчание Крожер принимает за сознание вины.

-- Изменник! -- восклицает он. -- Прежде, чем я проколю тебя шпагой, сознавайся!

-- В вашей власти убить меня, господин Крожер! Моя жизнь принадлежит вам, и я готов умереть в радостном сознании, что сделал все, что только возможно, чтобы доказать вам мою благодарность за то, что вы когда-то спасли мне жизнь.

Он не успел еще закончить, как рука, державшая шпагу, опустилась под давлением нежной ручки, и тихий голос произнес:

-- О Эдуард! Вы ничего не знаете! И я, и Иньеса, мы обе обязаны жизнью этому славному человеку.

-- И даже больше, чем жизнью! -- сказала Иньеса.

Крожер вздрогнул и едва не выронил шпагу. Он чувствует себя, как человек, который едва не совершил убийство.

Этот потрясающий эпизод сменяется другим, еще более ярким.

Пока Кармен рассказывает о поведении Блью, ее прерывает крик, несущийся с берега.

-- Сюда, на помощь!

Вместе с этим Крожер слышит свое имя, и, узнав голос боцмана, которому поручена была лодка, бросается на берег. За ним бегут Кадвалладер и золотоискатели. Только двое остаются стеречь разбойников.

Скоро им становятся понятными крики боцмана. Громмет стоит в лодке с крюком в руках, потрясая им и крича что есть мочи. Четыре человека обступили его.

При одном взгляде на них английские офицеры узнают двоих, Лару и Кальдерона. Крожер и Кадвалладер были уверены, что их враги на острове и собирались спросить, где они. Теперь нет надобности их разыскивать. Они вместе со своими союзниками на расстоянии пистолетного выстрела. Не может быть никакого сомнения в их намерении. Они хотят овладеть лодкой и уехать.


## LXVIII. Переменное счастье


Бежавшим на помощь Громмету представилось неожиданное зрелище, от которого они содрогнулись. Все поняли угрожавшую опасность.

Стоило только разбойникам прыгнуть в лодку, и они уйдут в море, оставив их на острове.

Впрочем, нет времени рассуждать. Не говоря ни слова, они бегут вперед, прыгая по камням, валунам и раковинам.

Но те впереди и будут в лодке раньше них.

-- Отчаливай, Громмет! -- кричит тогда Крожер.

Громмет понимает приказание и с силой, удвоенной отчаянием, отталкивает лодку от берега. Но прежде, чем он успел повторить этот маневр, с берега раздается выстрел, и боцман падает.

Преследователи, охваченные мыслью о мести, помчались еще скорее, но разбойники уже захватили лодку, влезли в нее и берутся за весла.

-- Боже мой! -- воскликнул Крожер. -- Неужели эти мерзавцы, руки которых в крови, уйдут безнаказанно?

Весла уже на воде, но что-то мешает им. Само Провидение против них. Лодка зацепилась за коралловое дно, а тяжесть их, давя на лодку вниз, не дает ей освободиться.

Выходить из лодки уже некогда, и надежда на спасение сразу исчезла. Перед ними только два исхода: или биться до последней возможности, или сдаться.

Лара готов бороться и умереть. Заодно с ним также и Рокас. Но остальные двое рады ухватиться за малейшую надежду сохранить свою жизнь. Первый встает Кальдерон и, вытянувшись во весь рост, поднимает руку с мольбой о пощаде.

Шлюпка уже окружена, и ее выволакивают на берег. Крожер с трудом может сдержать разъяренных золотоискателей от расправы с негодяями. К счастью, боцман лишь слегка ранен, иначе никому из них не остаться бы в живых. Четверо негодяев окружены и обезоружены. Но суда им не избежать.

Судьей является человек, хорошо знакомый с тем способом судопроизводства, которое известно под названием "суд Линча". Это высокий, дюжий человек, золотоискатель. Все остальные -- его помощники.

Приговор выносят быстро: смертная казнь всем четырем, а остальных повезут в Панаму и предадут в руки коронного суда как бунтовщиков, грабителей и матросов, покинувших судно.

Но Страйкер и Девис являются исключением. За них вступился Гарри Блью и снискал каторжникам прощение.

Золотой песок у всех отобрали, сложили и погрузили в лодку. Барышни стоят в мантильях, с нетерпением ожидая, когда их отвезут на шхуну, где они увидятся с тем, кого оплакивали, как умершего. Около них стоят офицеры.

Остается последний акт трагедии -- смертная казнь.

Ровная площадка перед пещерой. За неимением виселицы веревка с петлей прикреплена к выступу скалы.

Первого выводят Лару. Он не может бежать и не думает о бегстве. Но на лице у него что-то более сильное, чем отчаяние и ужас. Умирать, как забитая собака, ему противно. Он умрет, как свирепый, кровожадный тигр, твердо решившись выполнить клятву, данную им на скале.

Он горящим взором оглядывает окружающих и останавливается на группе из четырех лиц -- Крожер, Кармен, Кадвалладер и Иньеса. Внимание Лары привлекают двое первых. В одно мгновение он выхватывает пистолет у идущего рядом с ним человека. Прыгнув вперед, он сломя голову бросаются к Эдуарду Крожеру и Кармен...

Но те уже предостережены криком окружающих. Быстро обернувшись, Крожер немедля выхватывает револьвер и поражает выстрелом бегущего навстречу человека, который тоже стреляет.

Два выстрела раздаются почти одновременно. Когда дым рассеивается, все видят на земле распростертого Лару, из груди которого бьет ключом кровь.

Гарри Блью тотчас же подбежал к нему и закричал:

-- Скончался! Пуля угодила прямо в сердце!

-- Какое это было мужественное сердце! Только жаль, что душа была черна! Идем, дорогая! -- обратился Крожер к Кармен. -- Дон Грегорио не находит себе места, ожидая вас. Довольно опасностей! Будем надеяться, что они пришли к концу.

Он берет свою невесту под руку и ведет ее к лодке. За ним идут Кадвалладер и Иньеса. Они сели в лодку и ожидают оставшихся. Скоро все в сборе. На острове закончился второй акт правосудия...

Вместе с разбойничьим экипажем "Кондора" лодка уходит.

На острове остаются только четыре безжизненных тела.


## LXIX. Исповедь матроса


Чилийская шхуна отошла от неприветливого берега и покинула бухту, названную "бухтой Монтихо". Обогнув мыс Мала, она направляется к Панамскому порту.

Нечего опасаться, что она не дойдет до него с таким многочисленным экипажем из опытных, зрелых моряков.

Гарри Блью получил звание старшего помощника, которое он, так сказать, заслужил на войне. Но пока, из-за его слабости, за него управляется Кадвалладер.

Офицерам очень хочется узнать историю пережитых бедствий, и Гарри Блью, по их просьбе, приступает к рассказу.

-- Не явись вы, -- говорит он, -- Бог знает, чем бы все это кончилось. Все мы погибли бы на острове. Но Бог послал вас. Не иначе как он, потому что, когда я теперь оглядываюсь назад, то вижу, что все случилось именно так, как предначертано свыше.

После того как меня приняли на шхуну, на ней еще несколько дней не было матросов. Потом капитан поместил еще одно объявление о повышенном жаловании. Явилось одиннадцать человек, которых и приняли матросами. Одного назначили младшим помощником и записали под именем Падильи. Если кто заслужил смертную казнь, так это он.

Подождав еще день, капитан решил отправиться в путь. Приехал на шхуну старый барин с двумя барышнями, и мы вышли в море.

Еще не выходя из порта, я стал подозревать матросов, а уже в море убедился, что это опасные люди и плохие моряки. Боялся я ссор и непослушания, а во вторую ночь я уже узнал, что это шайка грабителей и что у них уже составлен свой план.

Джек Страйкер и Девис, беглые каторжники, разговаривали между собой, и мне удалось их подслушать. Из их слов я понял все.

Оказывается, что они решили ограбить шхуну и похитить барышень, затем шхуну потопить, сделав в ней течь, а старого барина, капитана, меня и негра прикончить.

Сначала я не знал, что делать. Хуже всего, думал я, придется барышням. Хотел было рассказать обо всем капитану и дону Грегорио, но подумал, что выйдет, пожалуй, еще хуже. Долго я думал и решил притвориться, что я заодно с ними. От каторжника я узнал, что будут делить золото, расположил к себе Страйкера и вошел к нему в доверие.

Приходилось хитрить. Особенно трудно мне было держать себя с барышнями. Иногда им хотелось поговорить со мной, но я отвечал им резко, зная, что все за мной следят. Сказать им что-либо значило бы погубить все с самого начала. О мужчинах я не заботился. И, слава Богу, все спасены.

Когда показался берег, заговорщики принялись за дело. Была ночь. Я действовал как предводитель, желая сохранить власть над ними. Сначала спустили на воду шлюпку и снесли в нее все добро. Потом мы все разделились на партии: одни должны были снести золотой песок, другие девушек. За последнее взялся Гомес, и я не мешал ему.

Мы с Биллом, который был когда-то на корабле плотником, взяли на себя дело с дырой и спустились в трюм. Девис, хотя и каторжник, человек неплохой, и мне удалось уговорить его не делать течи. Вернувшись из трюма, мы застали всех в шлюпке вместе с барышнями. Что было с капитаном и доном Грегорио, я не знал и не смел пойти к ним, боясь, что уйдут без меня.

Мы оставили шхуну и видели, как она плыла под распущенными парусами.

-- А флаг? -- перебил Гарри Кадвалладер. -- Кто поставил сигнал бедствия, Гарри?

-- Я! Я тогда перевернул его в темноте, надеясь, что так скорее придут на помощь.

-- И это сделал ты? -- воскликнул Крожер. -- Само Провидение натолкнуло тебя на это! Не будь флага, "Крестоносец" не погнался бы за шхуной. Ну, рассказывай дальше.

-- Мы высадились на берег, -- продолжал Гарри, -- но не знали, что это остров, хотя и тут нас хранили ангелы. Если бы это оказалась твердая земля, вышло бы, пожалуй, гораздо хуже. Ночь мы провели на берегу. Мужчины поместились в большой пещере, а барышни в маленькой, о чем я позаботился.

Оказалось, что Гомес и Хернандес те самые два негодяя, с которыми вы поссорились в Сан-Франциско. Они отправились к барышням и наговорили им много неприятного. Я стоял вблизи, готовый разделаться с ними, зайди они дальше.

Рано утром мы все встали и увидели, что шлюпку унесло в море. Она разбилась о рифы. Мы не подумали о ней, воображая, что она нам больше не понадобится. Потом разделили золото, а после того стали решать, кому отдать девушек. Гомес и Хернандес требовали их себе. Я притворился, что мне понравилась мисс Кармен, а Девиса подговорил сказать то же самое о мисс Иньесе. И решено было, что я буду драться с Гомесом не на жизнь, а на смерть. Смерть меня не страшила, но меня пугало то, что барышни останутся без моей защиты. Все-таки я согласился на поединок. Начать должны были на пистолетах, а в случае неудачи -- кончить холодным оружием, пока один не уложит другого.

Мы уже были совсем готовы, как человек, находившийся на вершине горы, крикнул, что мы на острове. Тут вспомнили, что шлюпки-то уже нет, забыли про поединок и пустились на гору. Прежней ссоры как не бывало! От страха разбойники чуть с ума не сошли и уже жалели, что бросили шхуну, которая, как они думали, давно уже затонула. Ну, а потом барышням уже ничто не грозило. Голод укротил волков.

-- Ты действовал благородно! -- закричал Крожер. -- Дай обнять тебя, Гарри. Прости нас за наши подозрения! Билль, почему ты не обнимешь его? Он сделал для нас больше, чем если бы спас нам жизнь.

-- Благослови тебя Бог! -- сказал Кадвалладер и так крепко сжал матроса в своих объятиях, что чуть не сломал ему ребра.

-- Мистер Крожер! -- крикнул вдруг старый боцман. -- Видите ли там на рейде корабль?

Все взглянули туда, и у всех вырвался радостный возглас: "Крестоносец"!

В церкви в Кадисе стояли два английских офицера, а рядом с ними две красавицы-испанки.

Нет надобности называть ни женихов, ни невест, которых благословил дон Грегорио Монтихо, как нет и надобности рассказывать о торжестве этого венчания, о котором давно уже говорят в Кадисе.

На венчании присутствует вся знать старинного рода Андалусии, иностранные консулы, командиры военных судов, стоящих на рейде. На самом видном месте капитан Бресбридж и офицеры с фрегата "Крестоносец".

Но есть еще два моряка. Их присутствие приятно всем, как виновникам торжества, так и их близким. Один из них -- старый капитан "Кондора", другой -- Гарри Блью.

Небо смилостивилось над добродушным капитаном и сняло пелену, окутавшую его разум. Теперь он здоров, ему все известно, и он понял, что за человек Гарри Блью. Хотя на "Кондоре" один из них капитан, другой -- помощник, но все же они верные друзья.

Теперь "Кондор" совершает постоянные рейсы между Кадисом и Сан-Франциско. Не сразу можно в красивом бриге, в который он преобразился, узнать шхуну -- ту, что когда-то в Тихом океане принимали за призрак те, кто за ней гнался.

Будем надеяться, что больше никто не увидит ее под сигналом бедствия.


К О Н Е Ц


## Примечания


Сигнал бедствия

The Flag Of Distress, A Story of the South Sea


На языке оригинала издано впервые в 1876 г. (London: W.Tinsley; New York: Miller). "Дайм-версия" романа опубликована под названием "The Spector Barque: A Tale of the Pacific". (New York: Beadle and Adams, 1879).

На русском языке издано впервые в 1896 г. (М.: И.Сытин).