# Русская душа

Пантелеймон Сергеевич Романов

Этюд

В первом издании назывался "В родном краю".

## РУССКАЯ ДУША


## Этюд


I


Профессор московского университета, Андрей Христофорович Вышнеградский, на третий год войны получил письмо от своих двух братьев из деревни -- Николая и Авенира, которые просили его приехать к ним на лето, навестить их и самому отдохнуть.

"Ты уж там закис небось в столице, свое родное позабыл, а здесь, брат, жива еще русская душа",-- писал Николай.

Андрей Христофорович подумал и, зайдя на телеграф, послал брату Николаю телеграмму, а на другой день выехал в деревню.

Напряженную жизнь Москвы сменили простор и тишина полей.

Андрей Христофорович смотрел в окно вагона и следил, как вздувались и опадали бегущие мимо распаханные холмы, проносились чинимые мосты с разбросанными под откос шпалами.

Время точно остановилось, затерялось и заснуло в этих ровных полях. Поезда стояли на каждом полустанке бесконечно долго,-- зачем, почему,-- никто не знал.

-- Что так долго стоим? -- спросил один раз Андрей Христофорович.-- Ждем, что ли, кого?

-- Нет, никого не ждем,-- сказал важный обер-кондуктор и прибавил: -- нам ждать некого.

На пересадках сидели целыми часами, и никто не знал, когда придет поезд. Один раз подошел какой-то человек, написал мелом на доске: "Поезд N 3 опаздывает на 1 час 30 минут". Все подходили и читали. Но прошло целых пять часов, никакого поезда не было.

-- Не угадали,-- сказал какой-то старичок в чуйке.

Когда кто-нибудь поднимался и шел с чемоданом к двери, тогда вдруг вскакивали и все наперебой бросались к двери, давили друг друга, лезли по головам.

-- Идет, идет!

-- Да куда вы с узлом-то лезете?

-- Поезд идет!

-- Ничего не идет: один, может, за своим делом поднялся, все и шарахнули.

-- Так чего ж он поднимается! Вот окаянный, посмотри, пожалуйста, перебаламутил как всех.

А когда профессор приехал на станцию, оказалось, что лошади не высланы.

-- Что же я теперь буду делать? -- сказал профессор носильщику. Ему стало обидно. Не видел он братьев лет 15, и сами же они звали его и все-таки остались верны себе: или опоздали с лошадьми, или перепутали числа.

-- Да вы не беспокойтесь,-- сказал носильщик, юркий мужичок с бляхой на фартуке,-- на постоялом дворе у нас вам каких угодно лошадей предоставят. У нас на этот счет... Одно слово!..

-- Ну, веди на постоялый двор, только не пачкай так чемоданы, пожалуйста.

-- Будьте покойны...-- мужичок махнул рукой по чехлам, перекинул чемоданы на спину и исчез в темноте. Только слышался его голос где-то впереди:

-- По стеночке, по стеночке, господин, пробирайтесь, а то тут сбоку лужа, а направо колодезь.

Профессор, как стал, так и покатился куда-то с первого шага.

-- Не потрафили...-- сказал мужичок.-- Правда, что маленько грязновато. Ну, да у нас скоро сохнет. Живем мы тут хорошо: тут прямо тебе площадь широкая, налево -- церковь, направо -- попы.

-- Да где ты? Куда здесь идти?

-- На меня потрафляйте, на меня, а то тут сейчас ямы извезочные пойдут. На прошлой неделе землемер один чубурахнул, насилу вытащили.

Профессор шел, каждую минуту ожидая, что с ним будет то же, что с землемером.

А мужичок все говорил и говорил без конца:

-- Площадь у нас хорошая. И номера хорошие, Селезневские. И народ хороший, помнящий.

И все у него было хорошее: и жизнь и народ.

-- Надо, видно, стучать,-- сказал мужичок, остановившись около какой-то стены. Он свалил чемоданы прямо в грязь и стал кирпичом колотить в калитку.

-- Ты бы потише, что ж ты лупишь так?

-- Не беспокойтесь. Иным манером их и не разбудишь. Народ крепкий. Что вы там, ай очумели все! Лошади есть?

-- Есть...-- послышался из-за калитки сонный голос.

-- То-то вот,-- есть! Переснете всегда так, что все руки обколотишь.

-- Пожалуйте наверх.

-- Нет, вы мне приготовьте место в экипаже, я сяду, а вы запрягайте и поезжайте. Так скорее будет...-- сказал Андрей Христофорович.

-- Это можно.

-- А дорога хорошая?

-- Дорога одно слово -- луб.

-- Что?

-- Луб... лубок то есть. Гладкая очень. Наши места хорошие. Ну, садитесь, я в одну минуту.

Андрей Христофорович нащупал подножку, сел в огромный рыдван, стоявший в сарае под навесом. От него пахнуло пыльным войлоком и какой-то кислотой. Андрей Христофорович вытянул на постеленном сене ноги и, привалившись головой к спинке, стал дремать. Изредка лицо его обвевал свежий прохладный ветерок, заходивший сверху в щель прикрытых ворот. Приятно пахло дегтем, подстеленным свежим сеном и лошадьми.

Сквозь дремоту он слышал, как возились с привязкой багажа, продергивая веревку сзади экипажа. Иногда его возница, сказавши: "Ах ты, мать честная!", что-то чинил. Иногда убегал в избу, и тогда наступала тишина, от которой ноги приятно гудели, точно при остановке во время езды на санях в метель. Только изредка фыркали и переступали ногами по соломе лошади, жевавшие под навесом овес.

Через полчаса профессор в испуге проснулся с ощущением, что он повис над пропастью, и схватился руками за край рыдвана.

-- Куда ты! Держи лошадей, сумасшедший!

-- Будьте спокойны, не бросим,-- сказал откуда-то сзади спокойный голос,-- сейчас другой бок подопру.

Оказалось, что они не висели над пропастью, а все еще стояли на дворе, и возница только собирался мазать колеса, приподняв один бок экипажа.

Едва выехали со двора, как начался дождь, прямой, крупный и теплый. И вся окрестность наполнилась равномерным шумом падающего дождя.

Возница молча полез под сиденье, достал оттуда какую-то рваную дрянь и накрылся ею, как священник ризой.

Через полчаса колеса шли уже с непрерывным журчанием по глубоким колеям. И рыдван все куда-то тянуло влево и вниз.

Возница остановился и медленно оглянулся с козел назад, потом стал смотреть по сторонам, как будто изучая в темноте местность.

-- Что стал? Ай, заблудился?

-- Нет, как будто ничего.

-- А что же ты? Овраги, что ли, есть?

-- Нет, оврагов как будто нету.

-- Ну, так что же тогда?

-- Мало ли что... тут, того и гляди, осунешься куда-нибудь.

-- Да осторожнее! Куда ты воротишь?

-- И черт ее знает,-- сказал возница,-- так едешь -- ничего, а как дождь, тут подбирай огузья...


II


Николай писал, что от станции до него всего верст 30, и Андрей Христофорович рассчитывал приехать часа через три. Но проехали 4-5 часов, останавливались на постоялом дворе от невозможной дороги и только к утру одолели эти 30 верст.

Экипаж подъехал к низенькому домику с двумя выбеленными трубами и широким тесовым крыльцом, на котором стоял, взгромоздившись, белый петух на одной ноге. Невдалеке, в открытых воротах плетневого сарая, присев на землю у тарантаса, возился рабочий с привязкой валька, помогая себе зубами и не обращая никакого внимания на приезжего.

А с заднего крыльца, подобрав за углы полукафтанье и раскатываясь галошами по грязи, спешил какой-то старенький батюшка.

Увидев профессора, он взмахнул руками и остался в таком положении некоторое время, точно перед ним было привидение.

-- Ай ты приехал уж? Мы только собираемся посылать за тобой. Почему же на целый день раньше? Ай, случилось что?

-- Ничего не случилось. Я же телеграфировал, что приеду 15, а сегодня 16.

-- Милый ты мой! Шестнадцатое -- говоришь?.. Это, значит, вчера листик с календаря забыли оторвать. Что тут будешь делать! Ну, здравствуй, здравствуй. Какой же ты молодец-то, свежий, высокий, стройный. Ну, ну-у...

Это и был младший брат Николай.

-- Пойдем скорей в дом. Что ты на меня так смотришь? Постарел?

-- Да, очень постарел...

-- Что ж сделаешь, к тому идет... Ниже, ниже голову,-- испуганно крикнул он,-- а то стукнешься.

-- Что ж ты дверей себе таких понаделал?..

-- Что ж сделаешь-то...-- И он улыбался медлительно и ласково.-- Да что ты все на меня смотришь?

Андрей Христофорович, раздеваясь, правда, смотрел на брата. Полуседые нечесаные волосы, широкое доброе лицо было одутловато и бледно. Недостаток двух зубов спереди невольно останавливал внимание. А на боку было широкое масляное пятно, в тарелку величиной. Должно быть, опрокинул на себя лампадку. Сначала, наверное, ахал и прикрывал бок от посторонних, а потом привык и забыл.

-- Вот, братец, затмение-то нашло,-- сказал он, кротко моргая и с улыбкой потирая свои вялые, пухлые руки.

-- Какое затмение?

-- Да вот с числом-то.-- И он опять улыбнулся.-- Отроду со мной ничего подобного не было.

-- А где же Варя и девочки?

-- Одеваются. Врасплох захватил. А, вот и они...

В дверях стояла полная, такая же, как и Николай, рыхлая женщина, со следами быстро прошедшей русской румяной красоты. Теперь все лицо ее расплылось, и сама она как-то обвисла. У нее тоже недоставало передних зубов.

Андрей Христофорович поздоровался и невольно подумал: "Как это можно так разъесться?" Но у нее были такие хорошие, невинные детские глаза, и она так трогательно, наивно взглянула на гостя, что профессору стало стыдно своей мысли.

-- Вот вы какой,-- сказала она медленно и улыбнулась так наивно, что Андрей Христофорович тоже улыбнулся.-- Я думала, что вы старый.-- И, не зная, о чем больше говорить, прибавила:

-- Пойдем чай пить.

К обеду пришла старушка со слезящимися глазами -- тетя Липа. Она заслонила рукой глаза от света и долго рассматривала племянника.

-- О, батюшка, да какой же большой ты стал! -- сказала она и засмеялась, засмеялась так же, как Николай, как Варя, так наивно и по-детски радостно, что Андрей Христофорович опять невольно улыбнулся.

Обед состоял из окрошки с квасом и щей, таких горячих и жирных, что от них даже не шел пар, и стояли они, как расплавленная лава. Жаркое потонуло все в масле.

-- Что ж это вы делаете? -- сказал Андрей Христофорович.

-- А что? -- испуганно спросил Николай.

-- Да ведь это надо луженые желудки иметь,-- жиру-то сколько.

Николай успокоился.

-- Волков бояться -- в лес не ходить,-- сказал он.-- Нельзя, милый, нельзя, для гостя нужно получше да пожирней. А ты гость.-- И он, ласково улыбнувшись, дотронулся до спины брата.-- А кваску что же?

-- Нет, благодарю, я квасу совсем не пью.

-- Вот это напрасно. Квас на пользу,-- сказал Николай.

А Липа добавила ласково:

-- Если с солью, то от головы хорошо, ежели с водкой, то от живота. Вот Варечку этим и отходила зимой.

-- А что у нее было?

-- Живот и живот,-- сказал Николай, сморщившись и махнув рукой.

-- У меня под ложечку очень подкатывается,-- сказала Варя.-- Как проснешься утром, так и сосет и томит, даже тошно. А слюни вожжой, вожжой.

-- Что? как? -- переспросил Андрей Христофорович.

-- Вожжой,-- сказал Николай.

-- Умирала, совсем умирала,-- сказала Липа, горестно глядя на Варю.

-- Так это у нее и есть катар. Ей ничего жирного, ни кислого нельзя,-- умереть можно.

-- Нет, бог милостив, квасом с водкой отходили,-- сказала Липа.

-- Тебе бы нужно ее в Москву свозить,-- сказал Андрей Христофорович, обращаясь к Николаю.

-- Что вы, что вы, бог с вами! -- воскликнула Варя.

-- Еще вырезать что-нибудь начнут,-- сказала Липа.-- Она вот тут обращалась к доктору, а он ей воду прописал, боржом какой-то... Пьет и хоть бы что,-- все так же.

Ели все ужасно много и больше всех Липа. Так что даже девочки останавливали ее.

-- Бабушка, довольно вам, перестаньте, Христа ради.

После холодного кваса, который наливали по целой тарелке, по две, ели огневые жирные щи, потом утку, которая вся плавала в жиру, потом сладкий пирог со сливками. Потом всех томила жажда, и они опять принимались за квас. А Варя, наклонив горшочек с маринадом, нацеживала в ложку маринадного уксуса и пила.

-- Ну, что вы делаете, Варя? -- крикнул Андрей Христофорович.

Варя испугалась и уронила ложку на скатерть. Все засмеялись.

-- К нечаянности...-- сказала Липа.

-- Да она уж привыкла к маринаду,-- сказал Николай,-- это жажду хорошо унимает. Ты попробуй, немножко ничего.

Он подставил свою ложку, выпил и, весь сморщившись, крякнул, посмотрев на брата одним глазом. Все смотрели то на него, то на гостя и улыбались.

Варя ела все и всего по целой тарелке. После этого пила уксус из маринада, а после уксуса боржом.

И опять все рассказывали, как в прошлом году она умирала от живота.


III


После обеда Николай повел брата отдохнуть в приготовленную для него комнату.

-- Вот окошечко тебе завесили. Варя и кваску поставила на случай, если захочется.

-- У вас день как распределяется? -- спросил Андрей Христофорович.

Николай не понял.

-- Как распределяется? Что распределяется?

-- Ну, когда вы встаете, работаете, обедаете?

-- Ага! Да никак не распределяется. Как придется. Живем неплохо и стеснять себя незачем. И ты, пожалуйста, не стесняйся. Я вот нынче встал в три часа: собаки разбудили, пошел на двор, посмотрел, а потом захотелось чаю, сказал Варе самовар поставить, а в 8 часов заснули оба. Так и идет. Ну, спи, а мне надо тут съездить версты за три.

И Николай, мягко улыбнувшись, ушел, осторожно ступая на носки, как будто Андрей Христофорович уже спал. А потом ходил по всему дому, натыкался на стулья и искал шляпу. Только и слышалось:

-- Где же она? Вот чудеса. Отроду со мной ничего подобного не было.

Когда Николай вернулся, Андрей Христофорович не спал и, стоя поодаль от кровати, смотрел на нее, как будто там обнаружилось что-то живое.

-- Что ты? -- спросил с треногой Николай.

-- Не знаю, как тебе сказать... У тебя тут столько клопов...

Николай освобождение вздохнул.

-- Фу-ты! Я уж думал, какая-нибудь неприятность... Что же, кусались? Ах, собаки! Нас что-то не трогают.

-- Никогда,-- подтвердила подошедшая Варя.-- Это они на свежего человека полезли. А вот суток трое пробудете, они успокоются. Я их, пожалуй, помажу чем-нибудь.

После чаю все сидели на крыльце и смотрели, как гасли вечерние облака на закате и зажигались первые звезды.

-- Какой воздух! -- сказал профессор.

-- Воздух? Да ничего, воздух хороший. У нас, милый, и все хорошо.

-- Что ж так сидеть-то, может быть, яблочка моченого принести? -- сказала Варя, которая никогда не могла сидеть с гостями без еды.

Профессор отказался от моченых яблок.

-- Ты для деревни надел бы что-нибудь попроще, а то смотреть на тебя жалко,-- сказал Николай, посмотрев на воротнички и манжеты брата.-- У нас, милый, тут никто не увидит.

-- Зачем же, я всегда так хожу.

-- Всегда? Господи! -- удивилась Варя.-- Вот мука-то.

-- Да,-- сказал Николай,-- каждый день одеваться да чиститься,-- это с тоски помрешь. Это ты, должно быть, за границей захватил.

-- Право, мне не приходило в голову, откуда я это захватил.

-- Нет, это оттуда,-- сказал Николай и стал смотреть куда-то в сторону. Потом повернулся к брату и сказал: -- И сколько ты, милый, исколесил на своем веку?

-- Да, я много путешествовал. В прошлом году был в Италии.

-- В Италии! -- сказала Варя.

-- Потом во Франции, в Англии.

-- В Англии! -- сказала Варя.-- Господи!

-- И как тебе это не надоело? -- сказал Николай.

-- Он вот не любит,-- подтвердила Варя.-- Мы как к отцу на именины поедем на три дня, так он по дому скучает, ужас!

-- Отчего же надоест? Посмотреть, как живут другие люди...

-- Ну, чего нам на других смотреть!

-- Как чего? Разве не интересно вообще узнать что-нибудь новое?

-- Узнавай не узнавай, все равно всего не узнаешь, как говорила Варина бабушка,-- сказал Николай.

-- Дело не в том, чтобы все узнать, а чтобы приобщиться к иной, более высокой жизни. Я, например, говорил по телефону за две тысячи верст и испытывал почти религиозное чувство перед могуществом ума человеческого...

-- Пошла прочь, шляется тут,-- шепотом сказала Варя кому-то.

Андрей Христофорович оглянулся.

-- Это соседская гусыня повадилась к нам.

-- Ну, ты уж напрасно так этим восторгаешься,-- сказал Николай, положив нога на ногу.-- В этом души нет, духовности, а раз этого нет, нам задаром его не нужно,-- заключил он и, запахнув полу на коленке, отвернулся, но сейчас же опять повернулся к брату.

-- Ты вот преклоняешься перед машинкой, тебя восхитило то, что ты за две тысячи говорить мог, а это, голубчик,-- все чушь, внешнее. Русскую душу, ежели она настоящая, этим ничем не удивишь.

-- Да что такое,-- внешнее?

-- То, в чем души нет. Ясно.

-- Я, по крайней мере, думаю, что душа есть там, где работает человеческая мысль,-- сказал Андрей Христофорович.

-- Так то -- дух! -- сказал Николай.-- Это же дух,-- повторил он с улыбкой.-- Ты не про то говоришь совсем.

-- Нет, пойду орешка принесу, а то скучно так,-- сказала Варя.

Она ушла, братья замолчали. Ночь была тихая и теплая. Андрею Христофоровичу не хотелось идти в комнаты, где, он помнил, были клопы, которые пронюхали в нем свежего человека.

Прямо перед домом было огромное пространство, слившееся с ржаными полями и уходившее в безграничную даль. Но его все досадно загораживали выросшие целой семьей какие-то погребки, свинарники, курятники, расположившиеся перед окнами в самых неожиданных комбинациях.

-- Что, на наше хозяйство смотришь? -- сказал Николай.-- Удобно. Все на виду. Это Варина мысль. Андрей Христофорович и сам так думал.

-- Ну, что ты тут делаешь, когда нет службы? -- спросил он.

-- Мало ли что...-- отвечал Николай.

-- Значит, дела много? А я думал, что тебе все-таки скучновато здесь.

-- Нет,-- сказал Николай,-- не скучно.-- И прибавил: -- Чего же дома скучать? Дома не скучно.

-- Ну, а все-таки, что поделываешь?

-- Да как сказать... мало ли что? Весной, еще с февраля семена выписываем и в ящиках сеем.

-- Какие семена?

-- Огурцы да капусту.

-- Потом?

-- Потом... ну, там сенокос.

-- Подожди, как сенокос? Сенокос в июне, а от февраля до июня что?

-- От февраля до июня?.. Ну, мало ли что, сразу трудно сообразить. Всякие текущие дела. Да, а попечительство-то! Попечительство, комитет, беженцы,-- вдруг вспомнил Николай.-- Совсем из головы выскочило. У нас дела гибель! Как же, нельзя,-- такое время.

-- Сколько же ты времени на него тратишь?

-- На кого?

-- Фу-ты, да на это дело.

-- Ну, как сколько? Разве я считаю? Трачу, и только. Да что это тебя интересует так?

-- Просто хотелось уяснить себе, как вы тут живете. За литературой, наверное, перестал следить?

-- ...Нет, слежу,-- не сразу ответил Николай.

-- Много читаешь? Ах, как нам нужно научиться работать, не тратить даром ни одной минуты, чтобы наверстать упущенное время. А времени этого -- целые века.

-- А что ж не наверстаем, что ли? -- сказал Николай,-- придет вдохновение, и наверстаем.

-- Нате орешка,-- сказала Варя.

-- Нет, спасибо. Зачем же ждать вдохновения?

-- А без этого, голубчик, ничего не сделаешь,-- сказал Николай, махнув рукой.

-- Так его и ждать?

-- Так и ждать.

-- А если оно не придет?

-- Ну, как не придет? Должно прийти. Это немцы корпят и все берут усилием, а мы, брат...

-- Да, именно, нужно постоянное усилие,-- сказал профессор,-- усилие и культура.

-- А душу-то, милый, забываешь,-- сказал ласково Николай.

-- Сейчас на кухню солдатка Лизавета приходила,-- сказала Варя,-- говорит, мужа ее ранили. И когда это кончится? А потом, говорит, будто крепость какую-то взяли и всю дочиста взорвали, а с ней сто тысяч человек.

-- Кто у кого взял?

-- Не спросила. Пойдемте ужинать.

-- Вот поговорили, а теперь хорошо и закусить,-- сказал Николай, ласково потрепав брата по плечу и провожая его первым в дверь.


IV


Андрей Христофорович испытывал странное чувство, живя у брата.

Здесь жили без всякого напряжения воли, без всяких усилий, без борьбы. Если приходили болезни, они не искали причины их и не удаляли этих причин, а подчинялись болезни, как необходимости, уклоняться от которой даже не совсем и хорошо.

Зубы у них портились и выпадали в сорок лет. Они их не лечили, видя в этом что-то легкомысленное.

-- Ей уж четвертый десяток, матушке, а она все зубки свои чистит,-- говорила про кого-нибудь Липа.

-- А уж мать четверых детей,-- прибавлял кто-нибудь.

Если у них заболевали зубы, они обвязывали всю голову шерстяными платками, лезли на стену, стонали по ночам и прикладывали, по совету Липы, к локтю хрен.

А сама Липа ходила следом и говорила:

-- Пройдет, бог даст. Ему бы только выболеть свое. Как выболит, так конец. Хорошо бы индюшиный жир к пяткам прикладывать.

-- Против природы не пойдешь,-- говорил, идя следом, Николай.

-- Как не пойдешь? -- сказал один раз Андрей Христофорович, возражая на подобное замечание.-- Что ты вздор говоришь? Вот мне пятьдесят лет, а у меня все зубы целы.

У Николая на лице появилась добродушно-лукавая улыбка.

-- А в сто лет у тебя тоже все зубы будут целы? Ага! То-то, брат. Два века не проживешь. От смерти, батюшка, не отрекайся,-- сказал он серьезно-ласково и повторил таинственно:-- не отрекайся.

И в лице его, когда он говорил о смерти, появилась тихая сосредоточенность. Казалось, что от лица его исходил свет.

-- Смерть, это такое дело, милый...

Николай, несмотря на свои 44 года, был совсем старик, с животом, с мягкими без мускулов руками, без зубов.

И когда Андрей Христофорович по утрам обтирался холодной водой и делал гимнастику, Николай говорил:

-- Неужели так каждый день?

-- Каждый. А что?

-- Господи! -- удивилась Липа.

-- И зачем вы себя так мучаете? -- говорила Варя.-- Смотреть на вас жалко.

-- Правда, напрасно, брат, ты все это выдумываешь. Ты бы хоть пропускал иногда по одному дню,-- говорил Николай.

День здесь у всех проходил без всякого определенного порядка: один вставал в 6 часов, другой -- в девять. Дети, которых родителям было жалко будить, спали иногда до 12 часов.

Обедали то в два часа дня, то в одиннадцать утра. А то кто-нибудь подойдет перед самым обедом к шкафчику, увидит там вчерашнюю вареную курицу и приберет ее всю. А там отказывается от обеда, жалуясь на то, что у него аппетита нет. К вечернему же чаю, глядишь, тащит себе тарелку холодных щей.

Потом кто-нибудь после вечернего чаю прикурнет на диване и, смотришь, промахнул до самого ужина.

-- Что это Варя спит? -- спросил Андрей Христофорович.

-- Отдохнуть после обеда легла, да заспалась,-- ответил Николай. А когда уж все легли, она бродит ночью по дому, натыкаясь на стулья, и бормочет, что наставили всего на дороге. Утром же, по обыкновению, жалуется на бессонницу.

-- Сушеной мяты под подушку хорошо от бессонницы класть,-- говорила Липа.

-- Сколько верст от тебя до Москвы? -- спросил один раз профессор.

-- Верст двести, не больше. Пять часов езды,-- отвечал Николай.-- Почему ты спрашиваешь?

-- Так, просто захотелось спросить.

-- Близко. К нам все в тот же день приходит.

Памяти ни у кого не было. Если нужно было купить что-нибудь в городе, то писали все на записку с вечера, и весь платок завязывался узелками. Но Николай каждый раз ухитрялся платок оставить дома, а записку потерять.

Один раз он собирался на почту. Андрей Христофорович попросил его отправить срочное заказное письмо.

-- Пожалуйста, не забудь,-- сказал профессор.

-- Ну, вот, что ты, слава богу, на плечах голова, а не котел.-- А через три дня полез к себе зачем-то в карман и выудил оттуда засаленный конверт.

-- Что такое? -- бормотал он в недоумении.-- Да еще как будто на твой почерк похоже, Андрей.-- И тут его осенило. Он хлопнул себя изо всей силы по лбу.

-- Братец ты мой, да ведь это твое! Что же это? Отроду со мной такой истории не было.

Конверт был уже настолько грязен и замусолен, что пришлось писать другое письмо и еще радоваться, что он не отправил его в таком виде.

Перед домом была неудобная земля, кочкарник, и Андрей Христофорович, как-то посмотрев на него, сказал:

-- Что же это ты?

-- А что? -- спросил Николай.

-- Да раскопал бы кочки-то, а то прямо неприятно смотреть, вместо хорошей земли перед глазами какие-то волдыри.

-- А зачем тебе непременно сюда смотреть, мало тебе другого места. У нас, брат, вон сколько его!

-- Некрасиво же.

-- Не ищи, батюшка, красоты, а ищи доброты,-- говорила ласково Липа.-- Так-то!

-- Во всех этих прикрасах, милый, толку мало. Природа, уж если она природа -- красивей ее не сделаешь. А натуральней русской природы нету, хоть весь свет обойди.

-- Да ведь ты не видел.

-- И видеть не желаю,-- отвечал Николай. Он помолчал, потом прибавил: -- Все от своих коренных заветов подальше уйти хотим, а это-то и плохо.

-- Да в чем они, эти заветы? Отдай, пожалуйста, себе хоть раз ясный отчет.

-- Как в чем? Да мало ли в чем ..-- сказал Николай.

И никто ни разу не спросил профессора о чужих краях, о его путешествиях. Только один раз племянница поинтересовалась узнать, правда ли, что в Италии живут на крышах.

-- А тебе зачем это понадобилось? -- сейчас же строго крикнула на нее Липа.-- Себе на крышу хочешь залезть, бесстыдница?

-- Слушай, что бабушка говорит,-- сказала Варя и прибавила:-- И куда нелегкая носит, скоро на стены полезут!


V


-- Ну, а как живет Авенир? -- спросил один раз Андрей Христофорович, соскучившись у Николая.

-- Авенир, брат, живет хорошо.

-- А сколько у него детей?

-- Восемь сынов.

-- Как много! Ему, должно быть, трудно с ними.

-- Нет, отчего же трудно... на детей роптать нехорошо, это дар... И он все такой же горячий, проворный. Умная голова.

-- У него всегда было слишком много самоуверенности,-- сказал Андрей Христофорович.

-- Да, ум у него шустрый, это правда,-- сказал Николай, покачав опущенной над коленями головой, и вдруг поднял ее.-- Вот, брат, настоящий человек.

-- То есть как настоящий?..-- спросил профессор, почувствовав какой-то укол, точно в этом была косвенная мысль о том, что сам Андрей Христофорович не настоящий...-- Как настоящий? -- повторил он.

-- Да так,-- сказал Николай,-- вот ты говорил, что ценишь людей, у которых мысль постоянно работает. Вот тебе Авенир. У него, милый, мысль ни на минуту без работы не остается.

-- Может быть,-- сказал профессор,-- но вопрос: над чем и как?

-- Мало ли над чем,-- сказал Николай.

-- А местечко у него хорошее?

-- Ничего. Но все-таки, конечно, не то, что у нас. И потом,-- продолжал Николай,-- это человек -- весь без обмана.

-- Как без обмана?

-- Ну, как тебе сказать... вообще природный. Душа настоящая русская.

-- Да что же у меня-то не настоящая, что ли? -- спросил, почти обидевшись, профессор.

Николай сконфузился.

-- Ну, что ты... бог знает, что выдумал.-- Но профессор чувствовал, что в его словах не было уверенности. И к тому же Николай сейчас же переменил разговор.

-- Он приедет сюда, как только получит мое письмо, как узнает, что ты здесь, так и прискачет. Вот, брат, кому расскажешь!..

И правда: один раз, когда все сидели в саду за чаем, со стороны деревни послышался отчаянный лай собак и дребезжание колес. Видно было, как на двор влетела взмыленная лошадь, запряженная в тележку без рессор. Сидевший в ней человек в мягком картузе и короткой сборчатой поддевке на крючках как-то особенно проворно соскочил на землю, продернул и привязал вожжи в кольцо под навесом. А сам, отряхнув полы, посмотрел на свои сапоги, потом вопросительно на окна дома.

-- Да ведь это Авенир! -- сказал радостно Николай, и, как показалось Андрею Христофоровичу, более радостно, чем при его приезде.-- Я говорил, что прискачет... Ну, и молодец, вот молодец!

Обнялись.

-- Европеец, европеец,-- сказал Авенир, поцеловав брата. Он отступил на шаг со снятым картузом на отлете в руке и оглядывал профессора.

-- Ну, брат, ты того... совсем, так сказать...

-- Что? -- почти с тревогой спросил Андрей Христофорович.

Но Авенир ничего не ответил. Он сейчас же забыл об этом и стал рассказывать, как он ехал, что с ним случилось.

Варя с его приездом повеселела и оживилась.

Целый вечер говорили, потом спорили о душе. Десять раз Авенир говорил Андрею Христофоровичу:

-- Ну-ка, расскажи, брат, как вы там, европейцы, живете.-- Но с первого же слова перебивал брата и пускался рассказывать про себя.

Было уже 10 часов вечера, потом 11, 12, а они все еще говорили, вернее, говорил один Авенир. Говорили о политике, о воздухоплавании, о войне, и Авенир нигде не отставал и никогда не сдавался.

Он имел такой вид, как будто только что приехал с места, где он все видел и изучил, а Андрей Христофорович сидел в глуши и ничего не знает.

-- Наши аэропланы, брат, самые лучшие в мире. В три раза лучше немецких. У них неуклюжая прочность и только, а у нас!..

-- Откуда ты это знаешь? -- спросил Андрей Христофорович, которому хоть раз хотелось найти основания их суждений.

-- Как откуда? Мало ли откуда? Это даже иностранцы признают. А ты, значит, не патриот?

-- Кто же тебе это сказал?

-- По вопросу, брат, видно, и вообще по холодности. В тебе нет подъема. Это нехорошо, брат, нехорошо.

-- Да постой, голова с мозгом!

-- Что же мне стоять? У тебя холодное, рассудочное отношение, разве я не вижу.

-- Мы слишком много говорим вместо дела,-- сказал Андрей Христофорович.

-- Где же много,-- сказал Авенир,-- ты бы послушал, как мы... И потом про разговоры ты напрасно... В слове мысль, в мысли -- дело. И теперь мы уже совсем не те, что были раньше; ты это особенно заметь,-- сказал Авенир, поднимая палец. И повторил: -- Особенно!

-- А какие же? -- спросил Андрей Христофорович.

-- Ну, вот, ты даже спрашиваешь, какие? У тебя скептицизм.-- И ответил:-- Совсем, брат, другие.

-- Вот и я тоже говорю ему,-- сказал Николай, запахивая свою масленую полу.

-- Совсем другие! -- повторил еще раз Авенир.-- Было время, да прошло.

-- Может быть, ужинать пойдете? -- сказала Варя, которая уже томилась оттого, что долго не ели.


VI


-- Ну, что же, поедем теперь к нам,-- сказал на третий день Авенир.

-- Хорошо, а как ехать?

-- Со мной на лошадях поедем, чем тебе кружить полтораста верст по железной дороге. Я, брат, всегда на лошадях езжу.

-- А сколько до тебя на лошадях?

-- Восемьдесят верст.

-- Да, на лошадях лучше,-- сказал Николай.-- А то там изволь каждый раз поспевать вовремя.

-- На одну минутку опоздал, и весь день пропал к черту,-- прибавил Авенир.

-- И звонки эти дурацкие,-- сказал Николай.

Пошли смотреть экипаж. Это была тележка без рессор, тарантас, как называл ее Авенир. Сиденье у этого тарантаса было такое низкое, что колени у сидящих в нем подходили к самому подбородку.

-- Сидеть-то не особенно удобно,-- сказал Андрей Христофорович.

-- А что? -- спросил Авенир и живо вскочил в тарантас.

-- Как, что? Сиденье очень низко.

-- Ну, уж это так делается, брат; кузнец при мне делал другим.

-- Как так делается, если это неудобно?

-- Нет, это правда, Андрей,-- в тарантасах сиденье высоко не делается. У кого ни посмотри.

-- Ну, брат,-- сказал Авенир (он даже опечалился),-- тебя, милый мой, Европа, я вижу, подпортила основательно.

-- Чем подпортила?

-- Об удобствах уж очень заботишься.

-- Нет, я все-таки поеду по железной дороге, да и грязь, я вижу, порядочная.

-- На колеса смотришь? Это еще с Николина дня. Тогда грязь была, правда. А теперь все высохло.

-- У нас, милый, места хорошие,-- сказал Николай.

Кончили на том, что Авенир подвязал потуже живот, перецеловался со всеми, похлопал себя по карманам и покатил один. Профессор поехал по железной дороге. Когда приехал, Авенир сам выехал за ним на станцию.

-- У нас, брат, отдохнешь. У нас воздух здоровый, не то, что у Николая. У тебя, должно быть, от этой учебы да от книг голова порядком засорилась... Ну, да, толкуй там, как будто я не знаю. Это ты там закис, вот и не замечаешь. Прочищай тут себе на здоровье. Я тебе душевно рад и скоро от себя не выпущу... И брось ты, пожалуйста, все это. Живи просто,-- проживешь лет сто. Живи откровенно. Все, брат, это чушь.

-- Как живи откровенно? Что -- чушь? -- спросил озадаченный профессор.

-- Все! -- сказал Авенир.-- Вот моя хижина,-- прибавил он, когда подъехали к небольшому домику в сирени.

-- Входи... Пригнись, пригнись! -- поспешно крикнул он,-- а то лоб расшибешь.

-- Как это вы себе тут лбы не разобьете,-- сказал Андрей Христофорович.

-- Я, и правда, частенько себе шишки сажаю. А вот мои сыновья,-- сказал Авенир.-- После познакомишься, сразу все равно не запомнишь. Катя! -- крикнул он, повернувшись к приотворенной двери.

Вышла Катя, крепкая, в меру полная и красивая еще женщина с родинкой на щеке, очевидно, смешливая. Она, забывшись, вышла в грязном капоте и вдруг, увидев профессора, вскрикнула:

-- Ах, матушки! -- засмеялась и убежала.

-- Врасплох захватил,-- сказал Авенир так же, как Николай.

Все комнаты, с низенькими потолками, оклеенными бумагой, были завешены сетями -- рыболовными, перепелиными, западнями для мелких птиц, насаженными на дужки из ивовых прутьев. А над постелями -- ружья и крылья убитых птиц. И везде валялись на окнах картонные пыжи, машинки для закручивания ружейных гильз.

Нравы были несколько грубоваты. В особенности у старшего сына Петра, который травил деревенских собак и ел сырую рыбу.

Больше всех профессору понравилась Катя. Она была всегда ясная, приветливая и только необычайно смешливая, что, впрочем, удивительно шло к ней. Смех настигал ее, как стихия, и она уже ничем не могла сдержать его, убегала в спальню и хохотала там до слез, до колик в боку.


VII


С самого раннего утра, едва только солнце встало над молочно-туманными лугами и зажгло золотой искрой крест дальней колокольни, как в сенях уже захлопали двери и раздался голос Авенира:

-- Захватил весло? Бери удочки... да не нужно эту чертову кривую! Что же ты крыло-то не зачинил, тюря? Собирай, собирай, господи благослови. К обеду приедем.

И наступила тишина, как будто уехала толпа разбойников или людоедов.

Часов в двенадцать приехали с рыбной ловли, и Авенир прислал младшего сына за Андреем Христофоровичем. Он должен был непременно идти и посмотреть улов.

Связанные вместе две лодки были причалены к берегу и привязаны одной цепью за столб с кольцом. На одной из них сидел Авенир в широкой соломенной шляпе, в рубашке с расстёгнутым воротом. Рукава у него были засучены выше локтя. И он: опустив в садок обе красные руки, водил ими по дну.

-- Иди сюда, Андрей! Смотри, вот улов!

-- Да я вижу отсюда.

-- Нет, ты сюда подойди. Вот гусь! Хорош?

И он на обеих ладонях разложил огромного карпа, который, лежа, загибал то хвост, то голову.

А сыновья -- огромные, загорелые, тоже с засученными рукавами и вздувающимися мускулами под мокрой прилипшей рубашкой -- развешивали сети на шестках вдоль берега.

Потом отбирали рыбу на обед; Авенир, отгоняя мух и отирая сухим местом засученной руки пот со лба, только покрикивал:

-- Клади большого, клади его, шельмеца. Так! Стой! Это на жаркое. Доставай теперь налима... Смотри, Андрей, князь мира грядет.

Профессор смотрел. Из садка показывались огромная коричневато-зеленая голова и скользкое туловище.

И князя мира опускали головой в мешок.

-- Это на уху.

Потом долго купались, причем сыновья плавали молча или лежали под солнцем на воде, раскорячившись, как лягушки, а Авенир каждую минуту окунался с головой и кричал:

-- Боже, как хорошо! Вот чудо-то! Лезь, Андрей, наплюй на докторов. Все это, брат, ерунда!

Наконец он оделся, сидя на зеленом бережку, и они пошли по узенькой каменистой тропинке в гору к селу, мимо огородов, где на полуденном, знойном солнце желтели за частоколом подсолнечники.

Авенир остановился, посмотрел на реку, где еще продолжали купаться сыновья, и крикнул:

-- Не отставай, не отставай, Петр! Чище работай. Эх, рано вылез. Ну, делать нечего. Огурец зацветает. Ну и лето! А земля-то: нигде такой земли не найдешь. Что ни посади, все вырастет. Захочешь дыни -- дыни будут расти, винограду -- и виноград попрет.

-- А у тебя и дыни есть?

-- Нет, только огурцы да капуста пока, а если б захотеть!.. Стоит только рукой шевельнуть!

Дома уже был готов обед. Ели здесь еще больше, чем у Николая. Сыновья ели молча, а отец говорил, не переставая:

-- В три часа выехали нынче. Заря была -- чудо! Поедем, Андрей, как-нибудь с нами. Катя и то ездит, она -- молодец!

Катя улыбалась.

-- Я люблю это,-- если бы только меня зубы не мучили.

-- Разве мучают? -- спросил Андрей Христофорович.

-- Зубы и зубы! -- сказал Авенир, махнув рукой.-- Мы все от них на стену лезем. Ешь, пожалуйста, капусту, Андрей. Это, брат, удивительно полезная вещь. У меня, брат, система, чтобы все было по-настоящему, то есть по-простому. Вот Николай в неметчину ударился, воды какие-то пьет. Видал?

Только под конец обеда заметили, что Петра за столом нет, да и тетка Варвара исчезла куда-то.

-- А где же Петр? -- спросил Авенир.

-- Он закупался. Его бабушка рассолом поит,-- сказал Павел, наливая себе вторую тарелку окрошки.

-- Редкий человек тетка Варвара,-- сказал Авенир,-- без нее было бы плохо.

-- А что он чувствует? -- спросил Андрей Христофорович.

-- Да его мутит,-- сказал Павел,-- как до дома дошел, так и начало мутить.

-- Ну, иди теперь отдыхай. Тебе никто не помешает. У нас в этом отношении...

И, проводив брата до его комнаты, Авенир исчез.

Андрей Христофорович постоял, вынул часы, положил их на стол, потом поискал чего-нибудь почитать, но ничего не нашел.

Минут через пять дверь приотворилась, и в нее просунулась голова Авенира.

-- Андрей, ты не спишь? -- спросил он шепотом.

-- Нет еще.

-- Ну, давай поговорим.

-- Как бы не забыть,-- сказал Андрей Христофорович,-- мне нужно в город послать. Это можно?

-- Сколько угодно, Павел живо скатает. И ты, пожалуйста, не стесняйся, как что нужно -- говори. Я очень рад.

-- Ну, отправь, пожалуйста, вот это сегодня же. Перед вечером Авенир повел брата на курган показать красивый вид.

-- Пойдем, пойдем. Вот вы там все по Швейцариям ездите, а своего родного не замечаете.

-- Что же, в город поехали?

-- Ах, братец ты мой! Из ума вон! Где Павел? -- спросил Авенир, оглянувшись на сыновей, которые молча следовали за ними.

-- Он от живота катается,-- сказал Николай.

По дороге на курган Авенир вспомнил, что он когда-то был большим любителем театра

-- Я, брат, всем интересуюсь. Ты небось думаешь, что мы живем тут в глуши и ни бельмеса не смыслим. Ну, кто теперь в Малом играет?

-- Садовская -- бытовых комических старух,-- сказал профессор.

-- Бытовых комических,-- повторил Авенир,-- так, знаю теперь.

-- Ермолова -- драматическая.

-- Драматическая? Так.

-- Ну, Рыбаков играет стариков, конечно.

-- Суриков... А Чацкого кто играет?

-- Чацкого недавно играл Яковлев.

-- Ну, довольно, а то перезабуду. Вот и курган. Закат-то отсюда как виден. Вот картина! А то ваши художники что-то, говорят, завираться стали. Становись сюда, отсюда виднее,-- говорил Авенир, втаскивая брата за рукав к себе, так что тот от неожиданности едва не упал.

-- Оглянись кругом, какова высота. Что, брат!.. На реку-то глянь, на реку! Ручейком отсюда кажется. Вот отсюда бы читать стихи. Вот стать бы сюда, а слушатели там, где река. Все эти актеры ваши -- дрянь. Нужно что-нибудь могущественное. Простор-то какой. Куда ж они к черту годятся.-- Потом, помолчав, добавил: -- Да, лучше наших мест все-таки нигде не найдешь. Один простор чего стоит.

-- Ну, милый, одним простором не проживешь. Нужна работа.

-- Да над чем работать-то?

-- Как над чем?! Теперь и ты спрашиваешь, над чем работать? Так я тебе скажу, что, помимо всего прочего, нам нужно работать над тем, чтобы выработать в себе потребность знания и деятельности. Это -- первая ступень.

-- Ну, от добра добра не ищут, как говаривал Катин дедушка,-- сказал Авенир.

-- Я пол-Европы объехал, и никто даже не спросил меня ни разу, как и что там. А все отчего? -- От самоуверенной косности. Ты не обижайся на меня, но мне хотелось наконец высказаться.

-- Ну, за что обижаться, бог с тобой! -- горячо сказал Авенир.

-- Ты живешь тут и ничего не видишь, не видишь никаких людей, никакой другой жизни и заранее ее отрицаешь. Все эти две недели мы только и делаем, что говорим и все ниспровергаем, а между тем я не могу добиться пустяка: послать в город.

-- Завтра пошлем, Андрей, ей-богу, пошлем. Это вот некстати у Павла живот заболел.

-- Дело не в том, что ты завтра пошлешь, я говорю сейчас вообще... Но самое главное, что у вас нет ни малейшею стремления к улучшению жизни, к отысканию других форм ее. И все это от страшной самоуверенности. Вы не верите ни знаниям, ничему. Я приехал сюда,-- слава богу, человек образованный, много видел на своем веку, много знаю, а я чувствую, что вы не верите мне. У вас даже не зародилось ни на минуту сомнения в правильности своей жизни...

-- Сядь, сядь сюда на камешек,-- сказал Авенир.

-- Спасибо, я не хочу сидеть. Ты знаешь, я -- профессор старейшего в России университета,-- приехав сюда, чувствую, что у тетки Варвары гораздо больше авторитета, чем у меня. Ты ни разу, положительно ни разу, ни в чем со мной не согласился. А подрядчика, который и грамоты, наверное, не знает, ты вчера слушал со вниманием, которому бы я позавидовал.

-- Жулик, мерзавец, каких мало,-- сказал Авенир.-- Он сорок тысяч тут на одной постройке награбил. Его давно в тюрьму пора.

-- Ну, вот, а у тебя к нему доля какого-то уважения есть.

-- Ну, что ты, какое может быть уважение,-- сказал Авенир. Потом, помолчав и покачав головой, прибавил:

-- А все-таки умница! Это уж не какая-нибудь учеба, а природное, настоящее. Нет, ты напрасно, Андрей, думаешь, что я тебя не слушаю, не ценю, я брат...-- Он встал и крепко пожал руку брату.

-- Ты знаешь,-- продолжал Андрей Христофорович,-- когда оглянешься кругом и видишь, как вы тут от животов катаетесь, а мужики сплошь неграмотны, дики и тоже, наверное, еще хуже вашего катаются, каждый год горят и живут в грязи, когда посмотришь на все это, то чувствуешь, что каждый уголок нашей бесконечной земли кричит об одном: о коренной ломке, о свете, о дисциплине, о культуре.

Авенир кивал головой на каждое слово, но при последнем поморщился.

-- Что она тебе далась, право...

-- Кто она?

-- Да вот культура эта.

-- А что же нам нужно?

-- Душа -- вот что.


VIII


Уже давно прошел тот срок, который профессор назначил себе для отъезда. Каждый день он просил отвезти его на станцию, и каждый день отъезд почему-нибудь откладывался.

То лошадей не было. То Авенир забыл сказать с вечера малому, чтобы он утром пригнал лошадь из табуна. И в последнем случае Авенир хватался за макушку и восклицал:

-- Ах, братец ты мой! Как же это я забыл.

Несмотря на живость характера, он так же все забывал, как и Николай.

И все у них было так же, как у Николая Так же, как и там, говорили не своими словами, а пословицами и поговорками. Были те же приметы, те же средства от болезней. Там ими пользовала всех Липа, а здесь тетка Варвара.

-- Да что вы часто бываете друг у друга, что ли? -- спросил один раз профессор, думая в этом найти причину такого сходства.

-- Пять лет друг друга не видели. Когда Катиного дедушку хоронили, с тех самых пор,-- сказал Авенир,-- а что?

-- Так, пришло в голову. И, пожалуйста, дай мне завтра лошадей.

-- Все-таки завтра?

-- Что значит "все-таки", когда я у тебя каждый день прошу.

-- Не выйдет завтра,-- сказал Авенир.

-- Отчего?

-- Тарантас сломан.

И еще раз убеждался Андрей Христофорович, что эти люди совершенно не могли жить в каких-либо определенных сроках. Все определенное, заключенное в какие-нибудь рамки, не укладывалось в их натуре. Если Андрей Христофорович говорил, что ему нужно ехать к 15 числу, Авенир возражал на это:

-- Не все ли равно тебе к шестнадцатому? Эка важность -- один день.

Накануне отъезда, когда все сидели за ужином и ели квас и таранку, кто-то стукнул в окно. Авенир вышел в сени и через минуту вернулся с письмом.

-- От Николая,-- сказал он.

Распечатали конверт. Там было короткое извещение: Липа умерла. Отчего -- неизвестно. Пришла с пасеки, съела две тарелки окрошки, а к вечеру и померла.

Все удивились. Катя перекрестилась и долго утирала слезы. И все вспоминали, какая была хорошая старушка -- Липа.

-- Теперь без нее плохо будет Николаю,-- сказал Авенир,-- заболеет кто -- лучше ее никто не знал, как помочь.

-- И отчего умерла,-- сказала Катя,-- хоть бы болезнь какая была...

-- Ну, да смерть окладное дело, все туда пойдем. А жаль, заговоров одних сколько знала.

А потом заговорили о другом и через полчаса уже забыли про Липу.

-- Ну, вот хорошо, что побывал у нас, освежился, по крайней мере,-- говорил Авенир брату, когда наконец у крыльца стоял добытый у кого-то вместо сломанного тарантаса рыдван, обитый внутри полосатым ситцем.

-- Ты пиши, кто в театрах будет играть в следующем сезоне. Я, брат, всем интересуюсь. Так как бишь? -- Ермолова -- драматическая, Садовская -- трагическая.

-- Комическая.

-- Да, комическая. Помню, помню, ты сказал: комическая.

-- А Рыбаков, значит, Чацкого.

-- Да какого Чацкого! Рыбаков -- старик!

-- Тьфу, старик! Ну, конечно, старик. Я это запишу. Пиши о событиях. До нас немцы, положим, не дойдут. Кланяйся, брат, Москве, скажи ей, что за нею стоит сила. Вот она! -- И он с размаху ударил по плечу Петра, который даже не пошатнулся.-- Уж она себя покажет в случае чего. А, Петух?

Петр повернул свою огромную на толстой шее голову и вдруг, не удержавшись, усмехнулся так, что профессору стало жутко. Такая усмешка появлялась у Петра, когда Павел рассказывал про него, как он один с своим "Белым" травил десяток деревенских собак.

-- Ну, с богом!

Андрей Христофорович простился с Авениром, который заключил его в свои объятия и троекратно поцеловал. Потом простился с Катей и, пожав огромные кисти своих племянников, сел в рыдван.

Лошади тронули. Его сейчас же толкнуло в затылок, потом подбросило вверх и пошло перебрасывать с боку на бок.

Андрей Христофрович точно в лодке в бурю держался обеими руками за края экипажа.

-- Заваливайся и спи! -- крикнул ему Авенир, стоя без шапки посредине дороги.-- Дай бог!