# Бумажные цветы

Александр Степанович Рославлев

Акмеизм в критике. 1913--1917

СПб.: Изд-во Тимофея Маркова, 2014.


## А. Рославлев


## БУМАЖНЫЕ ЦВЕТЫ


Ряд новых имен: Н. Клюев, Анна Ахматова, М. Зенкевич, Н. Гумилев, Вл. Нарбут, Василий Гиппиус. Каждый из названных поэтов в текущем году выпустил по сборнику стихов, но никто, за исключением Клюева, особенного внимания к себе не привлек, и сборники остались лежать на полках книжных магазинов. Можно сказать, что это лежанье безнадежно, и Анна Ахматова, и Н. Гумилев, и М. Зенкевич и еще и еще много их талантливых и по-своему интересных, на виду они, а выходит так, что как будто их и нет, -- полное равнодушие публики, а они делают вид, что пребывают в гордом одиночестве посвященных, но чувствуется, что им болезненно хочется внимания, успеха... Они старательно и часто пишут друг о друге лестные вещи в органах самых распространенных, во внешности сборников их есть нечто зазывающее -- то надуманная простота, то режущая глаз крикливость, -- названия сборников неожиданны и трескучи: "Дикая порфира", "Скифские черепки", "Аллилуйя".

Им, может быть, и на самом деле кажется, что они творящего духа избранники, стоят так высоко, что до них не дотянуться, но, увы, это не так. После того, как вошли в жизнь и читаются Бальмонт, Брюсов, Блок, -- и Зенкевичу, и Гумилеву и Нарбуту и проч. стало куда легче подойти к читателю, да он почему-то от них отмахивается: "А, да ну вас!" И критика стала благосклоннее, вернее сказать, -- "осторожнее", а то сколько писалось дикой чепухи о модернизме разными "несмышленышами", вроде Львова-Рогачевского (из "Современного мира")... Словом, поле выкорчевано, вспахано -- сей! А сеять-то оказывается нечего... в том и беда...

Чеканка рифмы, утонченность эпитетов -- все налицо, но все-таки изощренная форма не поэзия -- стихопишущие машинки, а не поэты. Ремесло и ремесленники объединились; явилась марка мастерской: "Цех поэтов". Цех -- это очень характерно. Цех сапожников -- и цех поэтов. Это словечко "Цех", я уверен, связано с их объединением органически. В цехе они читают друг другу свои стихи, толкуют о стиле и форме. Цех выпускает их книги старательные, но без аромата, без проблесков индивидуальности. Брюсов -- строгий законченный поэт города, углубленный в его мистику, и поэт из цеха Гумилев -- брюсовские размеры, брюсовская лепка стиха, слова, рифмы, но какая раздражающая манерность при отсутствии какой-либо оригинальной мысли...

Я жду, исполненный укоров --

Но не веселую жену --

Для задушевных разговоров, --

О том, что было в старину.

И не любовницу -- мне скучен

Их робкий шепот, томный взор --

Я к упоеньям их приучен --

Меня не дразнит их позор...

Какая нанизанность слов, не лишенных красивости, но внутренне не связанных искренностью чувства, и потому не убедительных.

М. Зенкевич, рассказывающий тягуче и нудно о походе Александра Македонского в Индию:

Бежал нестройным скопом.

Но были греки смущены,

Когда вдруг ринулись галопом,

В шеренгу выстроясь слоны...

Ни образности, ни картины, ни обаяния величественной древности, просто изложенный стихами Иловайский. Грубый, нечистоплотный и нарочитый Нарбут... Книга его (изд. Цеха) "Аллилуйя" набрана славянским шрифтом... Для чего? Что за нелепая выходка! А стихи такие:

Лишь попадья в жару -- ей в пору жеребец --

И мухи все шустрей пред попадьей во мгле

Зеленые снуют -- расплаживая сволочь.

Жеребец, сволочь -- это уже нечто от индивидуальности...

Я выхватываю из книг этих поэтов случайные места, потому что все сплошь в них таково -- пустота, манерность, напряжение, сухость, или вроде нарбутовского -- жеребячий выпад.

В начале статьи я упомянул имя Николая Клюева -- он не в "цехе". Упомянул я его вместе с цеховыми только потому, что он тоже новый, но совсем в другом роде, это настоящий, Божьей милостью поэт -- самобытный, сочный, красочный, с интересным религиозно-философским миросозерцанием и чистым, откровенным цветением души. Он выпустил почти одновременно две книжки: "Сосен перезвон" и "Братские песни". Первая, в общем прекрасная книга, мне кажется менее дельной, чем вторая.

"Братские песни" -- небольшая книжка, в ней всего около тридцати стихотворений, но каких!

Каждое из них по образности и одухотворенности изумительно.

Клюеву особенно близок русский песенный склад. Воспринимает он его очень своеобразно -- образы новые, четкие, законченные. Такие стихи, как: "Ах вы, други, полюбовные собратья", "Брачная песня", "Песня про судьбу", показывают, что поэт весь в народе, что Русь -- это его боль и его радость.

В упрек автору можно поставить некоторый налет модернистического шаблона. "Рассветный", "Гвоздяные", "Закатные завесы" -- это уже стало пошлым и, по остроумному выражению Д. Философова, -- это декадентские швыркули, но поэзия Клюева так самобытна, что можно наверное сказать -- швыркули из его стихов исчезнут, -- тому порукой такое хотя бы великолепное стихотворение, как "Лес". Приведу его целиком:


ЛЕС


Как сладостный орган десницею небесной

Так вызван из земли, чтоб бури утишать --

Живым дарить покой, жильцам сигналы песней --

Несбыточные сны дыханьем навевать.

Твоих зеленых волн прибой тысячеустный --

Под сводами души рождает смутный звон --

Как будто моряку тоскующий и грустный --

С родимых берегов доносится поклон. --

Как будто в боях хвои рыдают серафимы --

И тяжки вздохи их и гул скорбящих крыл,

О том, что Саваоф броней неуязвимой --

От хищности морской тебя не оградил...

Клюев по тому, как он понимает мир, родственен Владимиру Соловьеву, и эта родственность местами чувствуется даже в напевности его стиха. "Братским песням" предшествует очень интересная вступительная статья В. Свенцицкого, но мне она кажется лишней в сборнике.

Она мешает воспринять поэзию как поэзию. Истолковывая клюевское понимание Христа, "Голгофы", "Искупления", Свенцицкий придает "Братским песням" значение нового религиозного откровения, что заставляет читателя насторожиться и по-иному сосредоточиться. Это плохая услуга Клюеву. Непосредственность, чистота его, молитвенная близость к Распятому не нуждаются ни в каких теоретических выводах, всегда спорных и неубедительных. "Читайте Клюева и помните то-то". Это суживает впечатление, которое дают стихи Клюева, да и, кроме того, в "Братских песнях" есть вещи, ничего общего с религиозностью не имеющие, хотя бы такие, как "По тропе дороженьке", "Я за гранью на просторе" и др.

В конце книги собраны отзывы печати о первом сборнике автора "Сосен перезвон", отзывы хорошие, но помещать их в книге было незачем. Книги говорят сами за себя, и ссылаться на лестные мнения критики автору не следовало, хотя бы из самолюбия, если не из скромности.

Словом, из новоявленников-поэтов только один Клюев заслуживает внимательного к себе отношения, а остальные: Гумилев, Зенкевич, Анна Ахматова, Василий Гиппиус и прочие цеховые <--> напоминают хорошо сделанные, но -- увы -- "бумажные цветы".

Печатается по: А.Рославлев. Бумажные цветы // Воскресная вечерняя газета. 1912. No 12 (12 августа). С. 3. Александр Степанович Рославлев (1883--1920), поэт, эпигон старших символистов. Ответом на статью "Бумажные цветы" стал уничижительный отзыв Гумилева о сборнике Рославлева "Цевница" (1912): "Александр Рославлев давно перестал считаться в рядах поэтов" (Гумилев H. С. Сочинения: В 3-х т. Т. 3. М., 1991. С. 124).

Иловайский Дмитрий Иванович (1832--1920), русский историк, автор классических учебников. Николай Клюев, вопреки утверждению Рославлева, некоторое время состоял в "Цехе поэтов". Подробнее см.: Азадовский Д.М.Клюев и "Цех поэтов" // Вопросы литературы. 1987. No 4. Заглавие ""Швыркули"" носила заметка Д. Философова, опубликованная в "Русском слове" от 29 октября 1909 (No 248). В этой заметке Философов, в частности, писал: "Вместо скромного культурного дела нам преподносят опять "швыркули", те штукатурные завитки, которыми так богаты петербургские дома, те штукатурные карнизы, которые вечно обваливаются и давят прохожих" (С. 2).