# Религия и политика

Василий Васильевич Розанов

Розанов В. В. Собрание сочинений. Юдаизм. -- Статьи и очерки 1898--1901 гг.

М.: Республика; СПб.: Росток, 2009.


## РЕЛИГИЯ И ПОЛИТИКА


О христианской политике говорят и пишут. О ней начали говорить и писать не сейчас. На Западе о ней существует огромная, вековая литература. Часть последней пересадил на нашу почву еще г. Вл. Соловьёв в "Оправдании добра". Что же разуметь под этими столь ласкающими, столь обольстительными для бедного, вечно трепещущего человека словами?!

Христианская политика -- это "новое слово", говорящее, однако, более о намерениях произносящего их, чем само по себе -- уму и логике слушающего. Это платье из старых слов для понятия нового или, вернее, нового оттенка в старом деле. Но не должно вина нового вливать в меха старые, потертые многовековою историей, и для нового вина лучше бы найти и меха новые, для нового дела -- новые слова, хотя бы и не столь гремящие. Ведь если вспомнить, в чем проявилась в истории мира и запомнилась в его памяти "христианская политика", то и г. А. Новиков, конечно, согласится с нами, что не стоит гоняться за этим столь ласкающим сочетанием слов.

В нем, в этом сочетании слов, логика каждого, конечно, уловит "Contradictio in adjecto" {"Противоречие в определении" (лат.).}, т. е. противоречие в самом существе дела, другими словами -- противоречие, совершенно неразрешимое. В самом деле, ведь не фундамент же какой-нибудь "политики" Христос заложил на земле! Странно и сказать, будто цель воплощения Сына Божия была, между прочим, и политическая, хотя бы и отдаленно. Всякий христианин, когда вы станете перед ним развивать подобный образ мыслей, почувствует, что вы кощунствуете, и эта действительно так и будет.

Христова заповедь ясна и категорична -- "отрекись от политики", и если бы г. Ал. Новиков прямо высказался: "Надо бросить политические дела и спасать душу" -- мы поняли бы его и согласились бы с ним, как теперь не соглашаемся и даже просто не понимаем.

Сказано: "Воздайте кесарево кесарю, а Богово -- Богу", что не значит, конечно, что кесарь может жить без Бога. Эти слова Христа принимаются обыкновенно, как некое мудрое умолчание с его стороны, оборвавшее хитрый замысел фарисеев. Но слова эти говорили о правде мира, о том, что человек создан из духа и глины. Адамова глина цивилизации -- нация. Только в форме наций человечество может вести тот великий исторический диспут, который поднимает человечество все выше и выше к идеалам добра и правды.

Как есть две сферы -- дух и материя, так есть и другие две сферы -- религия и политика. Вполне оне не совпадают. Религия должна быть чужда политики, политика не может чуждаться религиозных начал, но все-таки область ее настолько отдельна от области чисто религиозной, что совершенно подобные действия в каждой из них имеют совершенно разную нравственную цену.

"Ударившему тебя по правой щеке подставь левую", "отнявшему у тебя одну рубашку, отдай и другую" -- и то, и другое хорошо и прекрасно и требуется по христианской морали. Но какое государство, обложенное контрибуцией в пять миллиардов, осмелится отдать вместо них десять, или лишенное победителем одной провинции -- прибавит ему к ней от себя еще и другую? Такой акт, бесспорно "христианский", может быть лишь совершенно нелеп и прямо чудовищен в глазах всего наличного тоже христианского мира, живущего в формах наций. Почему? Потому, конечно, что Христос заповедал к торжеству духа стремиться силами духа же, а не самоповреждением физического тела, нация же есть именно физическое тело человечества. В области христианской морали высшая заповедь "возлюби ближнего как самого себя", в области же политики всем управляет притча о незарывании талантов и национального достояния.

Замечательная вещь, что всегда, когда в истории делались попытки поставить "христианство" как непосредственный идеал "политики", получались неизменно последствия, действовавшие глубоко разлагающим образом как на "политику", так и, даже особенно, на "христианство". Появлялось что-то болезненное и деланное. Появлялось огромное внутреннее напряжение без всякого внешнего успеха. Появлялись высоко христианские слова, высоко христианские речи и принципы, под которыми струилась усиленно кровь и лилось человеческое страдание, ибо рядом с религиозными идеалами все потребности живого человека, все самые законные права его "земной" оболочки казались прахом и пылью. Судили строгие судии и карались бесправные и беззащитные грешники, осуждаемые не судьями, а "самим Евангелием" и потому не достойные никакого снисхождения. Одним из опытов такой политики была средневековая теократия римских пап, "христианнейшая" политика в действии. Тогда не было говорено никаких дурных слов и все принципы были святейшие и кротчайшие. Папство ничего само не делало: оно только посылало на дело слуг своих, королей -- Филиппа Августа на собственную провинцию Лангедок, Вильгельма-Завоевателя -- на англосаксов, тевтонов -- на Русь, на Новгород. Даже отдельную "заблудшую овцу", предавая в руки светской власти, папство кротко оговаривалось: "Предаем его вам для наказания через посредство самого кроткого вида смерти, без пролития крови". Кровь запекалась и испекалась на кострах, но во исполнение кроткой формулы. И причина этого крылась вовсе не в личных недостатках пап, но в глубоком извращении самого дела, в глубокой ненормальности самой задачи, над которою они остановились: начать жить по небесному на земле, и небесной моралью мерять людям их дела и потребности.

Этим последним словом "потребности" мир политики и отличается от мира религии, где это слово не существует вовсе. В политике постоянно нужно взвешивать свои и чужие потребности, а христианство именно на этот вопрос о потребностях дает один всеобщий ответ -- "откажись". Оно, конечно, право в своей области. Вообще сказать -- если мы обратим внимание на состав Евангелия и устремление всех заповедей Христовых, мы увидим, что во все сферы жизни ими вводится пассивный идеал, как противовес активному и даже как его отрицание: на обиды -- не возражай, огорчающему -- не противься, просящему дай, осуждающего -- не осуди. Везде во всех этих случаях есть отрицание "акции", отрицание страстного пожелания и вытекающего из него действия. Это и есть христианская "кротость", совершенно новое явление в мире, для которого поистине нужны "новые меха", ибо дряблая ветошь старого мира, в котором, однако, мы живем, прямо распарывается от этих заповедей. Только внутренний мир нашей души, т. е. начало вечное и небесное в человеке, не переедается этою терпкою моралью и под ее воздействием возрождается в "Царствие Божие". Все же остальное, решительно все земное рушится, едва пытается хотя бы в приблизительной полноте вместить этот неземной глагол.

В самом деле, с правилами небесного строительства перейдите на землю и попробуйте вы устроить финансы на молитве мытаря: "Боже, буди милостив мне грешному". Даст ли обеспечение неимущему такая столь законная в издавна христианской стране финансовая политика? Ответ, конечно, совсем не будет лестен нашему христианству. Но вот Гладстон, который был очень хорошим христианином для себя и про себя, в государственном английском казначействе действовал по Адаму Смиту и Рикардо и, никого не маня последовать вдовице, подавшей лепту, устроил превосходную систему сберегательных книжек-"марок", через которую каждая вдовица сохраняла у себя лепты на старость и болезнь. И этим тонким и умным изобретением, отнюдь не в принципах "всемирной теократии" или "священного союза", он утер слезы миллионам вдовиц, миллионам сирот и за чисто светскую, но столь благодетельную эту мысль едва ли он будет лишен на1рады на небесах. Ибо сущность заключается в добре, а не в методе, каким мы его делаем, через "лепту" ли или через хорошую финансовую политику.

Человечество на земле не имеет для себя иных выражений, как нация, и нельзя отрицать, что нация есть некий извечный образ, который решительно нельзя снять с себя человеку, не обратившись сейчас же в какую-то международную труху, в агента международных отношений, коммивояжера, биржевика и им подобные состояния, о которых никто не скажет, чтобы они были совершеннейшими на земле выражениями человеческой личности. Только нациями человечество идет к совершенствованию и установлению лучших времен на земле. Наибольший шаг к этому человечество делает в те столетия, в которые живут нации самые развитые, самые богатые, самые могущественные. Только эти эпохи дают человечеству гениев, и потому-то не только против себя, но и против человечества погрешает нация, часть своего достояния уступающая с легким сердцем. Это не значит, что надо быть неуступчивым, но значит, что уступка должна быть строго мотивирована расчетом и разумом и быть действительно лучшим и полезнейшим выходом в данном положении. Тут должен быть расчет, ибо должна быть и ответственность. Там же, где поле действия передано религии, какая же может быть ответственность? Все хорошо, ибо душеспасительно.

Действительно "новое слово" в современной политике заключается не в том, в чем готовы видеть его некоторые преувеличивающие дело идеологи, в том числе и наш почтенный оппонент, а гораздо лучше -- в делающем быстрые успехи миролюбии. И это приобретение огромное. Нет прежней ожесточенности между нациями, ибо нет и прежнего неведения соседей о внутренней жизни каждого из них, нет прежнего недоверия и разобщения всех интересов в прежней степени. Народы стараются укрепить и прочнее усвоить это миролюбие международным отношениям, и эти усилия святы. Но и тогда даже, когда международная статистика достигнет всяческого совершенства, когда вперед будет можно точно высчитать, кто победит и кто будет побежден в случае решения спора оружием, -- и тогда между народами, искренно христианскими, останутся лежать вопросы, в которых права указываются сознанию нации не статистикой, а внутренним ее голосом, силой заключенной в ней жизни, готовой жить и развиваться там, где другие никнут и живут существованием развалин. И перед такими вопросами статистика бессильна. Таков мир.


## КОММЕНТАРИИ


НВ. 1899. 17 июня. No 8369. Б.п.