# Бесплодные попытки

Василий Васильевич Розанов

Розанов В. В. Собрание сочинений. Юдаизм. -- Статьи и очерки 1898--1901 гг.

М.: Республика; СПб.: Росток, 2009.


## БЕСПЛОДНЫЕ ПОПЫТКИ


Печати хотелось бы все новых и новых тем; но жизнь не идет так быстро, и чтобы не разойтись с нею, приходится возвращаться к вчерашнему вместо того, чтобы говорить о завтрашнем. Читатель скучливо складывает рот в зевок, и ему можно только сказать в утешение, что это желание позевать не чуждо и целой стране, не чуждо, в частности, печати. О земстве... еще о земстве; еще бесплодные о нем слова и в сущности не нужная полемика. Прежде земство бранили в прозе; теперь прибегают к стихам:

О, земский бред,

Как много лет

Творишь ты бед,

И силы нет

Издать запрет

На этот бред.

Таково красное яичко, поднесенное в последний день Св. Пасхи русскому земству и, пожалуй, даже русской земле петербургским публицистом кн. Мещерским. На страницах своего органа он нередко напоминал, что приходится что-то внучатым племянником, или как иначе, покойному Карамзину, и, вероятно, охота спорить стихами ему пришла по воспоминанию, что творец "Истории Государства Российского" тоже иногда не брезгал рифмами. Но Карамзин слагал их в молодости, напротив, кн. Мещерским резвое чувство стихотворства овладевает в старости и почти даже в дряхлости, совершенно вопреки ломоносовскому предупреждению:

Блажен, кто смолоду был молод,

Блажен, кто в старости был стар.

Но что же вызвало у него порыв к рифмам? Рассказ нашего сотрудника г. Глинки о горячих дебатах, которые ему пришлось услышать в Воронеже между одним умным земцем и одним земцем неудачным. -- "А, есть, значит, неудачные земцы", -- обрадовался кн. Мещерский, и схватился за перо, чтобы написать один из горячих своих "Дневников". -- Да, есть не только неудачные и оплошные земцы, утешим мы его, но есть даже и прямо плохие и дурные земцы, и суть -- и добродетель и ум земского дела -- вообще заключается в том, что небрежность и оплошность парируются здесь совестью и рассудительностью, а не превращаются "в дело", созрев в тайне уединенного кабинета, без критики и возражения. Кн. Мещерский имеет оппонентов в печати и иногда пишет прекрасные "Дневники"; но можно представить себе, во что превратились бы его "Дневники", если бы он их сочинял не для печатания, а исключительно для интимных единомышленников по вопросам политическим, бытовым и моральным?! То-то получилась бы "литература"! То же и в земстве: оплошный земец может быть оспорен умным, как в рассказе г. Глинки почтенный гласный от Валуйского уезда оппонирует доктору, и с таким успехом, что все общество слушающих становится на его сторону, как на его стороне стоит и кн. Мещерский. Чего же лучше? Князю Мещерскому, вместе с нами, приходится аплодировать земству и его прекрасным принципам: публичности, и нестесненности суждений? Зачем князь бросается в рифмы, когда он не договорил прозой? Ему ведь нужно бы предварительно доказать, что с таким апломбом говоривший доктор, случись он не в земской губернии, а где-нибудь в генерал-губернаторстве, не стал бы единоличным советником в кабинете властительной особы. А не доказав этого, кн. Мещерский вообще ничего не доказал. "Я знаю психиатрические больницы всей Европы, от Лиссабона до Москвы", -- говорит доктор; и тон его речи, подробности его речи дают действительно основание думать, что он все видел и все знает. Скромный гласный Валуйского уезда пытливо всмотрелся в его смету постройки больницы, указал явные и грубые ошибки в ценах, напр. стоимость оконных двойных рам в 3 рубля, когда их нельзя выстроить и за 20 рублей, и прямо и просто указал, что вся смета есть вздор, на который экстренное собрание воронежского земства не согласится и сделает преступление, если согласится. Сейчас, т. е. при средствах гласной печати и земской постановки вопросов, проект доктора, конечно, был провален; но поручится ли князь Мещерский, что властительный администратор, которому этот же доктор, везде бывавший от Лиссабона до Москвы и действительно "произошедший свою науку", доложил бы данную смету, -- проверил бы ее в стоимости оконных рам и возразил: "Вы, доктор, путаете и не знаете, или хотите обмануть меня?". Нет, или, по крайней мере, едва ли так бывало всегда. -- Кн. Мещерский худой психолог и не замечает, что слова доктора, припертого к стене гласным Валуйского уезда, -- слова, которые князь Мещерский печатает жирным шрифтом и потом на них пишет стихи, есть почти истерический выкрик окончательно побежденного спорщика, есть полемическая фраза, одна из тех, какие говорятся в совершенной растерянности, когда людное, нарядное и неглупое общество ждет, что не то человек еще скажет. Вот и все. Вполне комический эпизод, напрасно внушивший князю трагикомические стихи!

Мы не возражали бы на них, если бы, следя за увлечениями охранителя-- публициста, не сожалели иногда мысленно, для чего он тратит время и талант на борьбу с тем, что невозможно побороть и что не должно побороть, и на защиту того, чего защищать не следует и нельзя. То он ополчится за розгу. И пылает, и пылает. К чему? То вдруг накинется на земство: "Что ему Гекуба?". Если бы он был совершенно бездарный публицист, ему можно было бы все это "отпустить". Но ведь в нем есть все качества журналиста, чтобы сослужить жизни и печати положительную, а не отрицательную службу. Рядом с наивными стихами, после наивного "дневника" он пишет страницу, которую нам хочется привести, и которая навеяна была случайным уличным впечатлением: "Я невольно подумал о том, как мы охотно и, увы, подчас основательно браним почти все, что в виде новых типов русского человека создал за эти 40 последних лет прогресс, а между тем останавливаемся ли мы над нашею сестрою милосердия, чтобы любоваться в ней прекрасным новым типом русской женщины. Кто ее создал, этот идеал самопожертвования и самозабвения, этого в каждой больнице благословляемого больными всех возрастов, всех положений, всех вероисповеданий ангела утешения, облегчения скорби, любви и сострадания, эту женщину в образе самой чудной душевной красоты?". Их создала русская жизнь, и именно, как он твердо заявил выше, жизнь этих последних "беспутно" прогрессивных годов. Да. Не все новое худо, как не все старое было прекрасно. На этом и зиждется идея прогресса, как отрицание революции, с одной стороны, спячки -- с другой. Не будем спать и еще более -- не станем умирать, к чему нас в слепом опорочении своего bête noire {страшилище (фр.).}, земства, зовет кн. Мещерский: будем трудиться везде, будем везде новы духом и полны верою в лучшее будущее нашего отечества.


## КОММЕНТАРИИ


НВ. 1900. 18 апр. No 8670. Б.п.

О, земский бред... -- анонимные стихи в статье "Дневники" в журнале "Гражданин" (1900. No 27. 16 апр. С. 31).