# В Пасхальную ночь 1906 года

Василий Васильевич Розанов

Розанов Василий Васильевич. Собрание сочинений. Когда начальство ушло...

М.: Республика, 1997.


## В ПАСХАЛЬНУЮ НОЧЬ 1906 ГОДА


Опять сегодня, как ежегодно в течение веков, зажглись ночные пасхальные огни, и опять на столах эти символы мира, покоя, гостеприимства, радушия, переходящие в житейское будничное "хлебосольство" -- куличи, пасхи и яйца. Но первый раз за всю тысячелетнюю историю Россия и народ русский встречает так любимейший церковный и народный праздник: с каким-то вместе и неслыханным подъемом сил, но и вместе -- с тревогою. Мы, впрочем, думаем, что без тревог не бывает и истории. А за 1000 лет своего существования Россия слишком ползла, слишком дремала, чтобы роптать на наши дни, когда она, словно ужаленная, вскочила и побежала. На этот день мы откидываем тревоги и сосредоточиваемся только на том неизмеримом оживлении, какого "свидетелями Господь поставил нас", как пишет летописец Пимен у Пушкина.

Великие результаты достигаются только великими страданиями. Сколько мы ни задавали себе темы: "Просветить народ, отпустить десятки миллионов на школы", "Поднять земледелие и земледельца, приобщить деревню к культуре" -- все оставалось бумажными планами, все так и застывало на страницах газет и журналов, не прибавляя ни рубля в бюджет министерства народного просвещения и оставляя наше земледелие на степени приемов при Ярославе Мудром. Кровь не бежала под желаниями: и все было мертво, предположительно, вяло, ни к чему не нужно. "Можно бы прибавить на школы, а можно и не прибавить", "следовало бы пахать лучше, а впрочем, пахали и этак 1000 лет": и русский чиновник, и обыватель, русский журналист и общественный деятель дремливо перевертывался с одного бока на другой бок и, можно сказать, к каждому новогодию только чинил новые перья, чтобы писать те же слова о тех же нуждах без всякой надежды на осуществление. Боли не было ни в ком. Страдания не было -- и все мы сидели на тихих берегах нашей истории, как итальянские лаццарони на пригретом песке около теплого моря, ленивые, бездеятельные, не очень счастливые и не очень несчастливые, "так себе" во всех отношениях. Это -- мы, сверху. А народу было очень тяжело; и в разных формах то "упадка центра", то хронических голодовок он обнаружил явные признаки вырождения, упадка, истощения. В единичных случаях деревень, семей крестьянских -- это достигало невыразимого страдания, которое так и замирало на месте, не доходя до верхов. В литературе нашей об этом пелись песни, рассказывались рассказы. Но все оставалось литературою и только литературою... Кровь ни под чем не бежала. Было худо, но страшной боли нет.

Эти два года Россия пережила совершенно невероятные боли, -- и даже менее физические, несмотря на кровопролитную войну, нежели нравственные. Живого места в душе нашей не осталось. Понагнулась вся громада отечественного корабля -- и всем на корабле сделалось неудобно, больно, опасно. И всякий оставил свою привычную койку, все выбежали из глубоких кают своих наверх, и начали спрашивать: "Что с кораблем". Поднялась работа, суета; пока больше суеты, чем работы; поднялся переполох, местами и минутами переходивший в смятение. Мы, веками приученные к безмятежности, иногда пугаемся этого чрезвычайного шума, опять же забывая, что без него нет и движения.

Великое решение созрело среди этого шума: решение -- переделать весь внутренний механизм нашего корабля, поставив его на совершенно новые начала, устои. Такой зимы, как эта, по числу и значительности пережитых событий, Россия не переживала от самого начала своей истории. В августе понесся первый звук о созыве Думы: с тех пор мы пережили, кажется, целую самостоятельную историю, и вот к первым дням первая Дума уже почти созвана. Еще такой Пасхи не будет: с такими особенными надеждами, в таком исключительном новом положении! В муках рождалось новое решение: но его целебное значение таково, что во много раз перевешивает все эти перенесенные муки, собственно, гораздо более похожие на неудобства, на неприятности, нежели на действительные опасности.

Народ, в его массе, а не ближайшие окружающие лица, тесным кругом ставшие и всегда стоявшие около Престола, -- призываются отныне Государем к помощи ему в управлении; притом в помощи не лицеприятной, которая сводится к угодничеству, а в положении самостоятельного советника и друга, к помощи деловой и суровой, свободной и благородной. Раздалась наша служебная олигархия, одна и та же в Москве и Петербурге, только сменившая ферязь на кафтан и кафтан на виц-мундир. Правительство в России не будет более олигархическим и оно не будет отныне льстивым, угодническим, подделывающимся под тон старшего в каждом младшем: вот главная и даже вот вся перемена, которая произведена в стройке нашего внутреннего корабля. Все прочее -- только приспособления, только вспомогательные механизмы, обеспечивающие действительное исполнение этого порыва к правде в управлении, каковых порывов и ранее было много, но бессильных, но необеспеченных.

Не было у нас "правды по воле", станет "правда по неволе". Не было всепронизывающего, всепроникающего чувства долга, и станет на его месте чувство и страх ответственности. С субъективной точки зрения, может быть, это не так идеально, не так поэтично. Но это во всяком случае более спасительно для целости и благополучия корабля, и народу наверное не будет так тяжело.

Если принять во внимание, что еще три года назад мужик был безответен и запуган перед становым, перед земским начальником, был перед всеми бесправен, и все над ним имели права и что теперь этот пахарь, в единичных случаях даже безграмотный, входит, как полноправный член, в высшее государственное учреждение, с правом там сказать "свое мужицкое слово" так, что его наверное услышит не только Государь, но услышит все русское общество, услышит наконец целая Европа, -- то перемена, совершившаяся с нашим отечеством и народом, получит в глазах наших тот неизмеримый объем, какой она в точности и имеет. Крестьянин -- член Государственного Совета (применяясь к старому государствоустроению), мужик -- позванный в Царскую Думу: это сказывалось только в сказке о золотой рыбке, которая потому и именовалась "сказкою", а не "былью", что в ней передавалось о таком, чего никогда не могло быть. Эту сказочную метаморфозу или, точнее, первый шаг к ней мы переживаем сейчас. В ней мы встречаем и этот Светлый день: и такого Светлого дня еще не переживали русские.

От нас зависит, чтобы не сгущались тучи на горизонте нашем. Да, обильное присутствие крестьян в Государственной Думе почти наверное послужит к обеспечению хода нашего корабля от излишней нервной дрожи. Народ всегда эпик, а не лирик. Наконец, поверим, что и общество русское нисколько не французское -- и что от эксцессов французской истории конца XVIII века мы обеспечены своею славянскою натурою, более мягкою и широкою, не столь узкою и фанатичною. Не было у нас Варфоломеевской ночи: не будет и конвента. Ведь это яблонька и яблочко одной породы. История дает нам "примеры", но плохой тот ученик, который "зубрит" ее страницы, воображая и ожидая, что которая-нибудь из них повторится "точь-в-точь".

Не будем далеко заглядывать вперед. Каждому дню своя забота. Но на сегодняшний день нами избыта самые низменные заботы, и мы его встречаем только с светлым и только с спокойным сердцем. "Христос Воскресе!", добрые люди. С каким новым чувством сегодня обнимается и лобызается вся Русь, от Владивостока до Петербурга.

От мыслей о прошлом обратимся к настоящему.

"Не было подкупов на выборах", -- вот коротенькое восклицание, которым мы можем похристосоваться завтра. "Воистину не было!" -- ответит каждый, оглянувшись, удивившись, вспомнив.

"Подкуп" и "выборная система" политической жизни до того слились воедино, сцепились, скрутились в европейской жизни, да были и вечно там, где существовали "политические выборы", напр. в Риме, -- что никому не приходило и в голову отвергать их вездесущие, как никто и не ищет уже давно средств против этой гангрены свободной жизни. В Риме "империя" и возникла потому, что образовался огромный класс людей без земли, без дома, без семьи, который в виде имущества имел только цену своего голоса на выборах, -- и торговал им, жил на доход с этого голоса. Нечем было больше жить: и Цезарь, и Август скупали такие голоса. В Англии, в начале XVIII века, Роберт Вальполь почти упразднил парламентаризм, организовав гениальную систему подкупов: в парламенте мог каждый говорить свободно, критиковать короля и его первого министра, но никто этого не хотел делать, ибо и как член парламента он получал деньги, и на выборах он "преуспел", получив для подкупа деньги от первого министра. "Парламент", "конституция", "выборы" и "деньги", "подкуп" -- этих понятий и слов никто не пытался разъединить. И у нас, когда в давние времена заикались о. возможном парламентаризме, с грустью говорили: "Да, но подкупы!" И энтузиазм слабел. И вдруг, когда поднялась эта волна выборов в России -- и как хорошо, что она поднялась не в один день, а растянулась на месяц, -- среди пачек телеграмм, известий, описаний, наблюдений, "инцидентов" и "курьезов" ни разу и ниоткуда, ни о ком не замешалось словечка: "кажется, был подкуплен", "кажется, воздействовали подкупы", "подкупали явно", "немного подкупали".

Ни о ком! Ниоткуда!

А бедные есть, как и в Риме. Есть богатые, как в Англии. Подавали голос и страшно нуждающиеся: но подавали "бумажку с именами", крестясь. Спрашивали некоторые наивные: "Кого записать", перед урнами. И спрошенные главы партий или их видные члены, сидевшие около урн, отвечали: "Не знаем. Кого хотите".

Боже, если бы это был не случай, не первая заря, если бы это привилось и пошло в историю как что-то найденное на дороге и ставшее постоянным имуществом нашедшего "счастливчика", -- какая бы радость! Русский народ, этот сейчас униженный, окровавленный, обесцененный на мировом рынке народ, сущий "пролетарий" данного времени, вдруг показал бы миру золотую вещицу, положенную ему Богом в котомку: "выборы, и гнет подкупа", "политика, и нет алкогольной поддачи паров". -- "Подходим к урнам -- и крестимся; великое Бог даровал нам благо: как же мы возьмем тут деньги? Святотатство".

Если бы это удержалось, о чем пока мы не смеем и думать, имея всемирный перед собою пример горького и унизительного здесь! Замечательно, что не только не было подкупленных, не было и подкупающих, как тенденции. Просто -- забыли об этом! Никому не пришло на ум. Может быть, опомнятся и начнут делать? Но знаете ли, есть надежда, что не начнут. Есть таинственные вдохновения, внушения, не надуманные, вдруг: о таком хочется сказать, что оно -- "от Неба", и такое бывает всегда страшно крепко и долго. Ну, отчего же не "подкупать", хоть теперь, при первых выборах? И "торгово-промышленной" партии, и " 17-му октября" это было бы так важно, страшно важно. Но не пришло на ум. Забыли, что ли? Как забыть то, что ежедневно, всюду! Но все чувствовали, что, если бы кто-нибудь "попался в подкупе", -- был бы ужасно опозорен. Вот это-то и важно, что сложилось безмолвно во всех нравственное убеждение, предшествовавшее самим выборам, что "выборы -- святое дело": это безмолвное, неодолимое, народное, стихийное убеждение, святая вера целого народа и. сделала то, что есть всюду и, за неизбежностью, уже всюду не осуждается.

Чудо сегодняшнего дня, и мы его имеем.

Как не сказать: "Христос воскресе!" Как не почувствовать: "воистину воскресе!" Мы обложились со всех сторон Панамами; Панама -- в артиллерии, Панама -- во флоте, Панама -- в Маньчжурии, Панама -- в Петербурге. Все обворовано, разорено. Вдруг разоренный народ двинулся к урнам, чтобы выбрать первых своих представителей. И никто ничего не взял, до такой степени, что об этом нет и подозрения, этого не несется даже как клеветы! Просто -- все знают, что никто и ничего не взял.

Чудо. То, что мы назвали новым вдохновением. И если мы не обманываемся и есть тут действительно "перст Божий", "подарок с Неба", то не есть ли это в самом деле начало исцеления болящего русского народа?! Ибо и вся-то его хворь, историческая, стародавняя, еще от золотых маковок Кремля, от времен Калиты и Иоаннов, идет от поразительной нравственной вялости, от безразличия к дурным запахам души, к дурному запаху дел и жизни, какое в нем воспиталось рабством, пригнетенностью, подневольностью, где ему приказано было "терпеть и молчать", и он, как связанный зритель, смотрел на комедию и трагедию окружающего, больших господ и больших дел, моргая, безучастно, и потерял вкус ко всему. Помните ли вы ужасное стихотворение, которым заканчивается "Новь" Тургенева, где этот старец, вечно пытавшийся надеяться, сказал последнее resume своих наблюдений и размышлений о русском народе. Невозможно заснуть прочитав его на ночь:

Все тот же мертвенный, бессмысленный застой,

Строения без крыш, разрушенные стены,

И та же грязь, и вонь, и бедность, и тоска!

И тот же рабский взгляд, то дерзкий, то унылый...

Народ наш вольным стал; и вольная рука

Висит по-прежнему какой-то плеткой хилой.

Все, все по-прежнему...

Все спит кругом: везде, в деревнях, в городах,

В телегах, на санях, днем, ночью, сидя, стоя...

Купец, чиновник спит; спит сторож на часах

Под снежным холодом и на припеке зноя!

И подсудимый спит и дрыхнет судия;

Мертво спят мужики: жнут, пашут -- спят; молотят --

Спят тоже; спит отец, спит мать, спит вся семья...

Все спят! Спит тот, кто бьет, и тот, кого колотят!

Один царев кабак -- тот не смыкает глаз;

И, штоф с очищенной всей пятерней сжимая,

Лбом в полюс упершись, а пятками в Кавказ,

Спит непробудным сном отчизна, Русь святая!

Это было написано в 1876 году. И теперь так? Вот в том, что мы можем об этом смело спросить, и в ответ расхохотаться самым веселым и беззаботным смехом, -- и заключается неизмеримое величие нашего момента; такое неизмеримое, что и охватить его мыслью нельзя. Тысячелетняя панорама Руси (когда иначе на ней было?) рухнула, и на ее месте поднялась другая.

-- Христос воскресе! Как не сказать: "Христос воскресе!"


* * *


Я не пишу обычной "пасхальной статьи" в пасхальный нумер газеты, где было бы немножко религиозного, немножко семейного, несколько общественного, кое-что из воспоминаний и ожиданий, а беру прямо "ведомость" из сегодняшней газеты и подаю ее читателям, как красное яичко. Оставим лицемерие и признаем, что Бог присутствует не только там, где имя Его повторяется третьим словом после двух. "Не все, говорящие Мне: -- Господи! Господи! войдут в Царство Небесное"... Я говорю о таком факте нашей жизни, который и без богословия есть богословие. Эти "курьеры" казенных учреждений, тянувшиеся к избирательным ящикам, наемники-сдцельцы "хозяйских" лавок, прислуга, ремесленники, мещане, все -- они ничего, ничего не думали о Голгофе, кресте, распятии Христа, идя голосовать: а между тем вышло так, как бы они шли под Голгофой, и Страдалец смотрел на них, смотрел и укоризненно грозил... И не один не взял копейки, как Иуда.

"Не все, говорящие Мне: -- Господи! Господи! войдут в Царство Небесное, но только творящие волю Небесного Отца".

Все эти бедняки, перекрестившись положившие свои бюллетени в избирательные ящики, они и были "творившие волю Небесного Отца", богословы без богословия и оправданные безо всякого ханжеского "Господи! Господи!". И нам, чтобы сказать несколько религиозных слов в утро праздника, не позволительно ли также сказать об этой публицистике на тему "сегодня" вместо того, чтобы в сотый раз вытягивать и перетягивать сюда и туда эту каждому известную тему о "Страстной пятнице" и "Великом воскресении", противоположностью между оживлением и гробом.

Не все знают так называемые "Изречения Иисуса", -- оторванный кусок пергамента, найденный в мусорной куче в Египте, в 200 верстах к югу от Каира, на краю Ливийской пустыни, в 1897 году. Без всякого повествования, без рассказа, без упоминания о каком-либо событии, эта кожаная тряпка представляет голые изречения И. Христа, и ученые, едва начав ее рассматривать, были поражены тем, что перед каждым изречением стояло: "говорит Иисус", вместо обычного -- "говорил, сказал". Памятник представляет запись непосредственного слушателя речей И. Христа, -- чему отвечает и этот голый их характер, к которому ничего не прибавлено; запись слушателя непосредственного или настолько близкого к Нему, соседа, ближнего, друга, родственника, что во всяком случае они относились к записываемым словам как к своему настоящему, как к действительно происходящему, без всякого отодвигания его в прошлое, в перспективу предания. Между тем в Евангелиях везде уже стоит: "сказал". Между этими изречениями есть два, третье и пятое, совершенно новых, и читатель тотчас почувствует, что это -- не слово человеческое, а Того, Кто пришел спасти людей:

3. ...Иисус говорит: Я стоял среди мира, и в плоти был виден ими, и нашел, что все пьяны, но никого не нашел. Я был жаждущим среди них, и скорбит душа Моя о сынах человеческих, ибо они слепые в сердце своем.

5. ...Иисус говорит: Если где будут... есть один, -- то Я с ним. Подними камень, и там ты найдешь Меня, расколи дерево -- и там Я.

В 5-м отрывке первое изречение разрушено (стерто на листочке), но второе -- цело. И какой его смысл! Не то ли же самое это, как изречение: "Не всякий, говорящий Мне: -- Господи! Господи! внидет в Царство Небесное, но творящий волю Отца Небесного". Только здесь оно выражено морально, а там -- метафизично; как открытие вездесущие Божия, соприсутствия Его всему живому, доброму, хорошему, положительному. Это не так далеко и от того, что я говорю о выборах, и найденное на границе с Ливией изречение Спасителя совершенно оправдывает, что я, кидаясь в публицистику, ищу Христа. "Расколи дерево -- и там Я, подними камень -- и там ты найдешь Меня". "Найдешь" и в этих выборах, если они были добры, добросовестны, ко благой цели, в благой надежде; как "нет Христа" там, где вращается Его имя бездушными устами и среди бездушных дел.


* * *


Даже и там, где мы видим чудо, Промысл, неожиданное и радостное, нам не возбраняется искать и находить, так сказать, ближайшую механику причин и действий, через посредство которых "чудо" доходит до нас. И милоть, брошенная с небесной колесницы пророку Елисею, падала на землю по законам тяжести: и хлеб, которым Спаситель накормил 5000 народу, был все-таки "печеный хлеб", не чудотворный, не особенный. "Подними камень -- и там Я": законы физики, как и другие законы, социологии -- они святы же, как и небесные пути планет и звезд. Обращаясь к чудесному выпадению лукавства и корысти из первых наших выборов, я нахожу, что ближайшая причина этого, теснейшая материальная оболочка нравственного феномена заключалась в том, что все освободительное движение наше, а с ним и эта подробность -- выборы, идет от таких групп нашего общества, которые после Шлиссельбурга, после административных высылок, после всего того огня и железа, каким их смиряли и смирили, -- решительно не способны думать о том, чтобы взять в помощь себе, в союз с собою кошелек золота!! Совсем другая категория, -- чувствуете ли, что это так? Навязывать идеи свои, пропагандировать, -- да, это у всей партии, с гимназии, с университета, в жизни. Но кто видел "радикального гимназиста", дающего взятку? Кто видел студента, подкупающего прислугу, и проч. Просто это именно "не приходит в голову": и также "не пришло в голову" сделать что-нибудь подобное на выборах, весь фундамент которых положен и основная ткань их ткалась руками этих радикалов. Они бежали, шумели, кричали впереди всего (стихотворение то Тургенева, до чего оно теперь архаично!!): и наложили гипнозом психику свою и на других, на всех, на врагов своих. Ну, как стал бы бездомный студент, провинциалка-курсистка давать десять целковых рабочему, шепча: "Вот 10 рублей и бюллетень нашей партии: когда подойдешь к ящику, -- положи туда его". Невозможно! Ведь это значит на рабочего посмотреть как на лакея своего, как на раба своего, как на бездушную тварь: когда все эти нелепые курсистки и нелепые студенты "всосали с молоком матери", или, точнее, "убедились с первой прочтенной книжки", что рабочий -- брат им, товарищ, во всем, как он же, Божия тварь, бессмертная и вечная, "друг в будущем социальном строе". И не подкупали. Рука не поднялась. Один подкуп, и разом кассировалось бы все наше освободительное движение, с 1824 года до 1904 года; все бы разом рушилось с тем идеализмом, из которого оно поднялось.

И не поднялась рука на это ни у кого из сотен студентов. И разлилось это духовное давление по стране. И у кого "из чисто русских людей" шевельнулась мысль о привычной, старой, московской "взятке": промолчал и он, и не поднял руки, и не испортил светлого праздника русской жизни.

Будем надеяться, что так это и останется, что парламентаризм войдет к нам, как чистый гость в чистый дом. Начнем честность с капельки и разольем ее в море; посадим зернышко и вырастим дерево. Ведь новые люди шумною толпой растворили дверь нашей жизни, похожей на каземат, -- и вот шумят вокруг и всюду, метут, отворяют окна, выламывают железные решетки, все чистят, переворачивают, и заморенным узникам говорят новые и ласковые слова. Весь пафос их -- ненависть к этому каземату, слишком дорого им обошедшемуся... И нельзя верить, нельзя думать, чтобы они взяли из него что-нибудь для своего употребления: ну, вот эту же ложь давления на душу с помощью кошелька, одно из основных звеньев старого рабства, прежней цепи. Дело в том, что в основе и гораздо глубже нашего политико-освободительного движения лежит нравственно-освободительное движение. "Не подкупают" -- оттого, что он -- "брат мой". При Цезаре "свободные граждане" добровольно сошли в ряды рабов: кого можно подкупить -- тот, конечно, раб, подкупившего или другого -- это уже все равно. Умерли граждане, родились рабы -- и родилась "империя" Августов, Тивериев и Неронов. Но вот у нас, совершенно обратно, в "рабах" или "в рабстве" родились граждане: и печать раба, дрожащая, подкупная совесть, готовность "поцеловать ручку" политически, опустив за 10 руб. билетик с такими-то именами, -- это умерло! -- Христос воскресе, новые граждане! Вы уже не рабы более, и не оттого, что на вас нет оков, а оттого, что их не кто-нибудь снял с вас, а сами вы сбросили их: с болью, с кровью, обдирая кожу, но сбросили!

Нет воскресения без терниев: об этом учит не одна религия...


## КОММЕНТАРИИ


Снята с набора в "Новом времени". Пасха в 1906 г. приходилась на 2 апреля.

С. 83. ...стихотворение, которым заканчивается "Новь" Тургенева. -- В романе И. С. Тургенева "Новь" (1877) 38 глав. Стихотворение "Сон", цитируемое Розановым, находится в главе 30.

С. 84. "Не все... войдут в Царство Небесное" -- Мф. 5, 20.