# Отчего левые побеждают центр и правых?

Василий Васильевич Розанов

Розанов Василий Васильевич. Собрание сочинений. Когда начальство ушло...

М.: Республика, 1997.


## ОТЧЕГО ЛЕВЫЕ ПОБЕЖДАЮТ ЦЕНТР И ПРАВЫХ?


Т. е. еще не побеждают, но явно идут к победе!? Под центром, как это, очевидно, сделалось сразу, я разумею и "кадетов".

У правых и центра -- образование, ум, общественное положение, ораторские таланты, богатство и влияние. У левых?.. Ну, ум есть, но еще, кроме этого, ничего! Сума за плечами или вроде этого. "Талантами" умственными они, во всяком случае, не превосходят "кадетов". Сравнить только Петражицкого или Ковалевского с кем бы то ни было из левых: они все вместе, и с родителями, и с детьми, не прочитали столько, не знают столько, сколько эти два.

Но почему же левые побеждают? Я думаю, вся Россия спрашивает об этом. Нет теперь более интересного вопроса, чем этот.

Побеждают они, как христианство -- древний Рим: у Рима было богатство, сила, знатность; легионы и Гораций; куртизанки и изящество; в катакомбах толпились бедняки. И они победили.

Как это ни грустно сказать, но нельзя скрыть от себя, что победившее из катакомб христианство уже все сказало миру, что могло, -- теперь, повторяя древние слова, не имеет прибавить к ним нового слова. Увы! -- бедные все бедны, голодные все голодны, больные умирают. И на эти вечные раны человечества, которые так же болят, как и до Р. X., христианство ничем не ответило и никак не разъяснило их. Даже древнее объяснение было как-то лучше: ну, "змий соблазнил", и люди пали. Наивно или загадочно, но все-таки -- что-нибудь. Теперь -- ничего! Болеют, умирают, голодны, сидят по тюрьмам. И тюрьмы не раскрываются, голод так же томителен, чахотка, рак делают свое дело. В пылком рвении священники и епископы, как Антоний Волынский и прот. Буткевич в Государственном Совете, высказались и за казни, и за тюрьмы. Не скажем об этом, что "жестоко", а скажем, что скучно и не ново. "Новых"-то "слов" и не оказалось -- это главное: новых слов о старых болезнях.

Все, что сказало христианство о ранах человечества, знал уже Диоген-циник. До него все стремились к богатству, власти, внешнему положению, а он "сказал":

-- Не надо ничего!

И в самом деле: сколько ни приобретай, -- останется еще больше неприобретенного. И будешь жаловаться, будешь мучиться, завидовать. Диоген "уморил червячка" -- и разрешил проблему. Он сказал, что единственное средство достигнуть всего в линии "благоприобретения", это -- отказаться от всего. И быть счастливым. Тут есть краешек буддизма, но не унылого, а смеющегося.

Христиане, в ответ на скорби и муки человечества, на раны его, ответили:

-- Претерпи!

-- "Претерпи тюрьму", "претерпи болезни, смерть, голод, несправедливости". -- "Претерпи и не ропщи". С ропотом всякая заслуга терялась.

Послушались и 2000 лет сидели, голодали, болели, умирали, повиновались, не роптали, даже и не догадываясь спросить себя: "Какая разница сидеть в тюрьме, зная, что "надо терпеть", и не зная, что "надо терпеть"?" Разницы никакой. Суть в том, что сидишь. Суть голода в том, что голоден, а не в том, что это "за грехи" или еще за "что-то". Суть чахотки в том, что она -- чахотка. И вообще суть -- в сути, а не в прическе. "Причесаться" можно во всяком положении. Причесывают покойников, причесывают безнадежно болящих. И христианство только "причесывало" человека, а наг, голоден, в гнойных чирьях он так же остался, совершенно так же, как и до христианства. Одни "утешения" и ничего существенного...

Дело приняло совсем неприличный вид, когда "терпящие" заметили, до чего советующие им "терпение" сами взыскательны и тщеславны. Иллюзия продолжалась до первого опыта. Известно, как итальянский патриций Колонна дал папе Урбану VIII пощечину. Ну, что бы перенести "по примеру Христа". Нет, папа умер от оскорбления и унижения. Весь мир рассмеялся:

-- Почему же я должен "терпеть" голод?

-- Я -- тюрьму?

-- Я -- поедающую меня болезнь?

-- Почему мы все обязаны "терпеть" "по примеру Христа и мучеников", когда всеобщий учитель наш не вынес тумака по голове, что мы, можно сказать, переносим ежедневно и даже не помним обиды, -- такая малость! Нет, голод -- не то, что тумак. Папа не отведал этого. Да и в катакомбах все-таки были сыты. Мы и наши дети и все наше море, весь океан людской, кроме немногих избранных, и сегодня, и вчера, и завтра вечно были и останемся голодны, в язвах, в томлении, в разврате, в том разврате, который нам служит вместо опиума. Вы не терпите, и мы не хотим более терпеть!!

Обруч христианства лопнул. Лопнул, -- и рассыпалась бочка; и посыпались из нее человечки, голодные, больные, язвленные, во внехристианство. Не в отрицание его, а просто в некий внешний круг, не имеющий с ним ничего общего.


* * *


Стал человек искать существенностей, а не "куафюры": не как "утешиться" в болезни, а как вылечить болезнь; не какую "присказку" взять десертом к пустым щам, а как сделать, чтобы в щи опустить кусок говядины. Задачи не поэтические, сухие и скучные. Задачи, которых "отцы духовные" избегали, имея сами, кто не отказывался, отличные щи, а кто отказывался, -- то сам и добровольно, один и для себя, т. е. имея достаточно и настоящего десерта духовного. Родилась наука, как забота и размышление, как скука и проза. Поучения ее вышли гораздо длиннее всяких проповедей; но тогда как от самых длинных проповедей все-таки ничего не получалось и никто не получал в рот ни крошечки хлеба при самом тощем желудке, наука в каждом шаге, с каждою минутою рождала и рождала зерна хлеба голодному в котомку. Как сеять, как работать, как, заработавши, поделиться, как взять в помощь рукам воду, пар, воздух, электричество, -- обо всем стала думать наука, "бессердечная", сухая, прозаическая. И все человечество увидело, что тут содержится столько добра, доброты, любви -- и настоящей -- к ближнему, сколько в длинных проповедях вовсе не содержалось. И такие простые все эти ученые, -- "как мы же": за тумаками тоже не гонятся. И голодают, и в тюрьмах сидят. "Совсем как мы". И полюбило их человечество (а долго гнало). Выросла наука -- совершенно новое дело, новый способ отношения к миру, к людям: взглянуть с лица, -- сухо, черство, "ни до кого дела нет", отвлеченно, алгебра. А зайди с заднего крыльца, -- претеплая обитель, и сидят там добрые, внимательные люди. Совсем обратно раззолоченным храмам, где с лица золотые слова, заботы о "мире всего мира", и уж особенно сострадание к человеку "по примеру Христа", а зайдя сзади, видишь: ни до чего-то, ни до чего дела нет. "Нам тепло, а вы как знаете".

И полюбил человек науку, как храмы. И разлюбил прежние храмы. Вот короткая история.

Мы живем на конце ее или переживаем один из ее эпизодов. И наша "революция" или "эволюция", смотря по вкусу и удачам будущего, есть только фазис в этих попытках человека заработать счастье своими руками. Революция -- отдел науки. Прежде всего, в ней бездна научных элементов, она вся копошится научными теориями, и все ее двигатели читают и перечитывают книжки и брошюры, -- думают, спорят и, словом, так же действуют "во имя науки", "найденного и доказанного", как мученики действовали, когда шли в Рим "во имя Евангелия". И как в мучениках и в победе над Римом главное был не человеческий состав и не катакомбы, а Евангелие, так и в революции главное суть не сами революционеры, а наука.

Революция -- отдел науки. И потому-то она непобедима. Секут головы, секли, а она все двигалась, побеждала; ширела. Как и христианство ширилось и после казней, потому что было за ним Евангелие.


* * *


Но люди?.. Почему же Фауст никого не победил, ничего не расширил? Где этот секрет, что только с XVIII и XIX веков наука получила какой-то воинственный победный ход?!

Потому что в ранних своих шагах наука была исканием "курьезов", "любопытностей" -- и только. В голову никогда не приходило, что она может сделаться орудием, и особенно орудием разрешения нравственных проблем и загадок, жизненно мучащих человека на земле. Самая, например, медицина существовала как-то для королей и разве-разве богатейших вельмож, которым, особенно под старость, алхимики приискивали "жизненный эликсир" и "философский камень". И на ум не приходило никому лечить бедняка, помогать массам: в XVII веке засмеялись бы над этою проблемою. Наука была как редкие-редкие островки "Океании", разбросанной около Австралии в Великом океане. Это было именно собрание "курьезов", найденных в природе и придуманных человеком. Но вот эти "курьезы" стали между собою связываться: члены соединились в великий организм; он зажил, задышал. Именно с XVIII и XIX веков наука вся связалась, обняла человека и человечество, землю и небо, выросла в нечто колоссальное, всеобъемлющее, -- ив этом состоянии вдруг потянулась к проблемам, какие раньше ставила для себя только религия, да и ставила-то их в качестве "куафюры". Наука же несла уже "существенности" на те же темы, как религия.

Вот отчего так многие замечают, что и в науке, и в революции есть какой-то "суррогат религии". Есть прозелитизм, есть фанатизм. Уже есть бездна мучеников и героев, хоть и вовсе другого типа и душевного сложения, чем герои катакомб и мученики римского цирка. Многие замечают, что где торжествует наука, -- тает религия: где прочно стоит религия -- как-то не прививается наука. Хотя, по-видимому, они и не в борьбе. Видно, что каждая из этих областей, или, точнее, каждый из этих методов (ибо и религия, и наука суть более методы, чем области) может совершенно насытить и удовлетворить человека, взять всю его жизнь, всю его душу. И в равной мере одушевить и двинуть.

Именно с того времени, когда наука стала "суррогатом религии", или, точнее, стала ее замещать, взяв себе ее темы и задачи, -- она и превратилась в революцию. Она раньше была архитектурой. На нее любовались. Теперь она стала паром и двинула свои легионы.

Как только это совершилось, к ней пошли бедные, неимущие, не весьма ученые, даже наконец едва-едва понимающие (рабочие, крестьяне), но, однако, все же узнавшие хотя элементы ее, читающие, размышляющие, задающие себе вопросы (удачный термин у нас -- "сознательные", т. е., например, связывающие свою личную работу и личное положение с "наукою" о рабочих и работе, о социальном строе). И в катакомбах не все христиане были грамотные и читавшие Евангелие; были слепые и убогие, не менее важные. Разрозненный рабочий, не кончивший курса гимназист, сельский учитель -- все они вдруг почувствовали связь между собою, сложились в могучий стан и окружили немногих "Фаустов", внутри их работающих, -- однако как проводники их идей, открытий, практических указаний. Само собою понятно, что это явление всемирное, не русское, не германское, хотя есть и в Германии, и в России; кажется, перекинувшееся в Японию и, по известиям, имеющее не сегодня-завтра перекинуться в Китай. Оно -- везде, оно -- всегда, как наука и мысль. Оно не знает границ, народностей... эта революция, это "новое христианство"... точнее, "чт0-то", взявшее себе его задачи, но в форме "существенностей".

"Мы несем свободу и хлеб. Мы несем отдых человечеству. Мы не обещаем всего, но мы дадим все, что можем, ничего не оставляя у себя за пазухой и работая для всех, пока не разорвались мозги. Мы просты, мы -- вы же, а не как те боги, одетые иконами, что обещали вам царство небесное и не смогли освободить даже из каменной тюрьмы; не смогли, да и не хотели. С простотою мы несем доброту, не божественную и не ангельскую, -- которая, впрочем, не поперхнулась от инквизиции, -- а обыкновенную, по слабости своей -- с гневом, с распрями, со ссорами, но обыденными, но домашними. Полемика будет, партии будут, ругаться ужасно будем: но торжественно не сядем на креслах вокруг костра, на котором печется заживо наш одинокий и беззащитный враг. Мы -- не религия, мы -- только наука. Претензий больших нет, и никого не держим, и всякий может, оставя нас, вернуться к прежним "отцам духовным"...

Но простое любит простое. И все побежало сюда, всех соединили вокруг себя эти "маги" в рабочих блузах и пиджаках, Марксы, Энгельсы, Спенсеры, Дарвины. И жмут руки им рабочие, и они жмут рабочим руки. И все такое дюжее мозолистое.

Представить только, чтобы хоть какой угодно почитатель "поцеловал ручку" у Дарвина, у Спенсера! А их чтили в двух полушариях. Просто нельзя вообразить! Поцелуй ужалил бы как змея, -- до того это неестественно, чудовищно. Чудовищно... А, между тем, у прежних "наставников", даже и "кой-каких", у всех кряду "целовали ручку".

И те улыбались:

-- Это они от смирения.

И выросло "смирение" до ада, и выросла гордость до неба. И теперь все это рухнуло.

Мы братья. Простые. Все работаем умом, руками. Никто ни выше, ни ниже. И одно над нами небо. И одни песни под небом.

Я немножко отвлекся от темы своей, нашей русской и теперешней темы. Но, мне кажется, договорить уже сумеет каждый читатель. Левые объемлют всю "новую Россию", шарахнувшуюся к новому идеалу, всемирному. А центр и правые стоят останками старых идеалов, около руин старой культуры. В них нет энтузиазма и силы. Никто из них не умрет за своих Горациев и за свои Пантеоны. А "новые люди" во множестве готовы умереть, да и умирали в "катакомбах" Шлиссельбурга и Кары. Даже эти почище, пострашнее и катакомб, и относительно маленького цирка Веспасиана.

Май 1906 г.


## КОММЕНТАРИИ


В 1906 г. отклонено в "Русском слове".