# Медики в психологии

Василий Васильевич Розанов

Розанов В. В. Собрание сочинений. Около народной души (Статьи 1906--1908 гг.)

М.: Республика, 2003.


## МЕДИКИ В ПСИХОЛОГИИ


Проф. И. А. Сикорский. Всеобщая психология с физиологией, в иллюстрированном изложении. С 21 таблицею в красках и 285 фигурами в тексте.


I


Декарт до такой степени разделил душу и тело, идеальное и материальное, что заставил учеников своих, т. е. на некоторое время целую Европу, поверить не только в отсутствие какой-нибудь связи между этими сторонами бытия, но, например, и поверил в такую несбыточную вещь, что все животные до человека суть только движущиеся автоматы, нисколько не одушевленные, не думающие, не чувствующие, даже не ощущающие!!! Человек один имеет "душу" и "идеальное" в себе. Не припомнит ли читатель, что это очень походило на ту другую, тысячелетнюю истину всеобъемлющего тогда католичества, что папа и патеры одни только имеют "дар благодати" в себе, являют собой "священный класс людей", тогда как прочие человеки хотя и верующие, хотя бы очень добродетельные, однако лишены вовсе "этого чего-то такого", что называется "благодатью", и не имеют ни капли в себе святого, священного значения. Я хочу указать этою аналогией), несомненно существующею, до какой степени первая великая философия в Европе, несмотря на претензии абсолютной к себе свободы, на самом деле тоже дышала тем воздухом, каким дышали все люди ее времени, и по той простительной причине, что никакого другого тогда не было. Но вот пришел Лейбниц, протестант и немец, т. е. не централист, а федералист в вере, в политике и в быте, и он не менее ясно и убедительно, чем Декарт, доказал ту другую и противоположную истину, что, напротив, нет такого мельчайшего существа в мире, до последней пылинки, до последней былинки, которое не имело бы "своей души", и даже до того замкнутой, что на нее ничто внешнее не может действовать. И все былинки мира, его "монады", оттого только связываются в "систему мира", в "красоту и порядок", что над ними господствует "мировая гармония", не без аналогии с тем, как старый добрый "август" Священной Римской империи управлял миром крошечных самовластных княжеств. "Всякий феодал есть государь в своем феоде" -- эта поговорка средних веков укладывает в себя всю монадологию Лейбница. Эта философия, можно сказать, децентрализованной метафизики жадно воспринялась всюду по контрасту именно с декартовскою: и Европа, эта целая и прекрасная Европа, пережила два увлекательных философских романа, равно истинных и ошибочных, испытав в них истинное философское счастье и развившись и утончившись на них во всю меру умственного гения и Декарта, и Лейбница. Я говорю "романа" без всякого упрека и порицания, без всякой тенденции указать на неистинность: разве "роман" не так же действителен и реален, существен и нужен, как еда или сон, и вообще не так же "истинен", как что угодно в поднебесной? Европа увлеклась, я заметил, Лейбницем после Декарта "по их контрасту". Вот еще связь вещей: в их контрастности, связь не мертвая, а вечно живая, творческая. Она состоит не в том и происходит не из того, что "одна вещь продолжает другую", сходна или однородна с нею и вообще "почти то же, что она", а, напротив, потому именно, что она -- другое, не родственное, противоположное! Ведь Декарт отчего отверг всякую связь между душою и телом? Он отверг ее по очевидной, самоощутительной разнице между мыслью и веществом, духовным и материальным: между тем, мы утверждаем, поэтому-то дух и тело и связаны, но не мертво связаны, как конец веревки с концом веревки, как колесо и колесо в машине, как поршень и цилиндр в ней же, а связаны страстно, мучительно и сладко, художественно и жизненно, -- по аналогии мужчины и женщины, которые тоже "в контрасте", а не "в единстве", и связаны от этого сильнее, чем в машине ее части или в гражданском обществе его члены. Кто же влюбляется в "родственников": влюбляются -- "в дальних"; вот воочию, конкретно разгадка загадки, мучащей философов, от Декарта и до наших дней. Напр., проф. Сикорский говорит во "Вступительных замечаниях":

"Психические явления, насколько они доступны человеческому опыту, представляются всегда связанными с материей и с материальными феноменами. Таково общее научное убеждение, на котором остановились и Вундт, Герберт Спенсер, Гефдинг. Но сущность самой связи остается совершенной загадкой, непроницаемой для самого тонкого научного анализа. "Дух и материя являются нам, -- говорит Гефдинг, -- как несводимая к единству двоица, подобно субъекту и объекту; и мы отодвигаем самый вопрос об их соотношении дальше, и это не только законно, но даже необходимо, если оказывается, что в действительности он идет гораздо глубже, чем это обыкновенно думают" (подчеркнуто проф. Сикорским). Таким образом, один из основных вопросов психологии -- вопрос о соотношении души и тела, материи и духа -- приходится отодвинуть вперед и, быть может, вперед -- в невообразимую даль, а на ближайшую очередь необходимо выдвинуть другие, более простые проблемы психологии, в особенности же необходимо установить связь науки о душе со вспомогательными и смежными науками".

"В необозримую даль будущего"?.. Но отчего не в даль прошлого? Не угадывали ли греки в своем поэтичном и нежном мифе о "Психее" долю истины: "душа", "душевное" не связано ли с телом и материею, по закону космического "контраста", родом любовного тяготения? Не взглянут ли медики, и в частности проф. Сикорский, тем двойным взглядом на феномен "любви", что ведь он, очевидно, и физиологичен, биологичен, присущ "всякой живой твари"; и, вместе, он явно духовен, идеален, влечет к идеалам и построяет идеальное, даже у птиц, прекраснее поющих в фазу любви и прекраснее на это время оперяющихся (серия наблюдений Дарвина). Любовь "поднимает всю душу" и расцвечивает тело: не в ее ли феномене лежит, значит, узел дела, разгадка загадки, ибо он есть то "разыскиваемое и ненайденное (Гефдинг, проф. Сикорский) единое", где очевидно и явно слита "двоица" души и тела, идеального и реального? Подумайте об этом, медики, физиологи; не думайте, что вы унизите науку и свою серьезность, если обратите внимание "на те пустяки, о которых поют поэты". Вспомните, что для науки нет низкого и неинтересного, нет пустого и значительного, а есть только "неизвестное, к чему она идет через известное"...


II


В первый свой приступ (50, 60 и 70-е годы XIX в.) к проблемам психологии медики ужасно нагрубили; просто, можно сказать, наневежничали. Они вошли сюда чуть не с дрекольями и прогнали "идеалистов", которые рассматривали свою область как метафизическую и идеальную, как небесную и богословскую. "Тут одни нервы, и душа состоит из кусочков вещества же, нервов, нервной ткани и ее очень простых законов". Так не столько думали, сколько кричали медики, воображавшие показать человечеству, как и в душевной жизни все выходит одно из другого, как машинка из машинки. "Душа -- физиологична", -- вот их тезис, выкрикивавшийся в Берлине, Цюрихе и Петербурге на протяжении 30 лет! Но почему, наоборот, не физиология психологична? Можно было повернуть им их же тему "о сильном единстве душевных и биологических явлений"? Всякая веревка имеет два конца: и если мы имеем "мысль" и "нерв" и они очевидно связаны, связаны доказуемо и наблюдательно, то это также может значить, что "душа нервна", как и то, что "нерв духовен". Но мы думаем, что все эти попытки, как метафизические, так и биологические, свести мир к ряду переходящих друг в друга, по смежности, сходству и близости явлений -- ничтожны. Душа и тело, идеальное и реальное -- суть именно "родные контрасты", и "родство"-то их и течет из "контрастности": они вечно кидаются друг на друга, борются, враждуют мучительно и -- любят, любят, как хозяин и хозяйка в одном дому, как растение и земля, как орхидея и гниющее дерево, служащее ей почвою, как дополнительные цвета, как стихи и проза рядом, обои несходные и столь прелестные в соединении.

Но после первого "разбойнического" нападения на психологию медики входят и уже вошли в нее, как трудолюбивые, заботливые и внимательные работники: и тут, думается, они принесут такие драгоценные плоды, каких решительно не умели вырастить метафизики из своих "умозрений". Медики и в психологию внесли свои привычные приемы: смотреть и смотреть, "щупать пульс" у всякого явления, на все заглядывать и все точнейшим образом записывать. Они стали "собирать факты", чего не только не умели, но и горделиво не хотели делать метафизики.

Перед нами лежит пример этого опыта в метафизике, огромный том в полтысячи страниц, посвященный проф. Сикорским, невропатологом, -- общей психологии. Помните ли вы закопавшихся в землю несчастных русских сектантов? На что бы, кажется, интересный нравственный феномен, поразительное религиозное явление?! Но никто из "профессоров психологии" не тронулся с места, чтобы надеть очки и посмотреть, что это за люди (один из них, между прочим закопавший любимую жену и ребенка в землю, остался в живых, ибо его уже некому было закопать); как и священники прошли равнодушно мимо этих человеческих душ, запутавшихся в их же священнической, точнее, монашеской метафизике. "Темные люди, мрачное изуверство! И мы учим, что мир во зле лежит, что все -- грех, есть -- грешно, любить -- ужасно грешно, рождать детей -- грешно же и имущество иметь тоже грешно. Но вот и домики у нас крепонькие, и детей рождается, как ни у какого сословия, и про черный день отложено: а оттого, что мы просвещенны, в семинарии курс кончили, "Ниву" читаем. А эти неучи ничего не читают и, нас наслушавшись, полезли в землю, душеньки свои загубили, когда Господь все сотворил на потребу человека, и рай, и яблочки, и Еву". -- Профессор Сикорский не разобрался во всем этом духовном "вервии" и "иже во святых Отцов наших" учении, которое если послушать серьезно (в первой половине, где о "грехе") -- то и нельзя не удавиться, не застрелиться или не сжечься, а если принять кроме первой половины во внимание вторую (о райском дереве и "яблочках"), то надо выкинуть вон и семинарию, и их самих, и даже тех "иже", которые написали толстые книги в кожаных переплетах. В целом -- ничего не выходит, кроме какой-то недоуменной крысы, отгрызающей у себя хвост, самоотрицания, или, попросту, "сапогов всмятку"; в первой половине -- смерть, во второй -- закрытие семинарий "за ненадобностью". Но "в целом" выходит то милое и равнодушное, что мы называем нашим духовенством, которое и кушает, и всем проповедует не кушать, учит бессребренности и строжайше требует платы за это учение... Проф. Сикорский не вошел в эту богословскую путаницу, но он заботливо, умно, человеколюбиво поспешил в это несчастное и черное место: и то, что извлек из своих наблюдений, было ужасно. Оказалось, что край, в котором живут эти люди, беспримерен по плодородию и являет сплошной сад: климат теплый, почва -- чернозем, низкая земля ("плавни") периодически заливается водою и являет нечто вроде русского Египта. Сами эти люди уже зажиточны с начала XIX в., никогда ни в чем не нуждались, тихи, трудолюбивы, богобоязненны, наконец -- примерно даровиты! Он нашел в них только ту экзальтацию, ту моноидеистичность, без которой, собственно, и нет религиозного прозелитизма, не было пророчества, не было бы христианского мученичества, ничего бы не было в церкви и самой церкви бы не было! Таким образом, этот цвет человека и цвет окружающих условий жизни увял, ужасно и жестоко, от ядовитого учения, совершенно открыто и настойчиво везде проповедуемого, но только которого ни сами проповедники и никто из слушателей не исполняют, а эти несчастные одушевились и захотели исполнить!


III


Мы напомнили об этой важной и живой заслуге проф. Сикорского, чтобы привлечь внимание читателя к его новому огромному труду.

Это -- необозримый ряд наблюдений над живою психологиею и над психологиею, запечатленною словом и живописью. Автор входит в мир поэзии, драмы, комедии и трагедии, чтобы следить за ходом ощущений и "логикою" страстей; а фотография дала ему могущественное средство для сохранения выражений лица в известных, ярко выраженных стадиях психической жизни (масса снимков "из моего альбома"), как равно для сохранения лиц резко выраженного определенного характера (убийцы, преступники, идиоты). Автор здесь входит в мир физиогномики, "чтения души по лицу"5 которое занимало уже древних, потом было оставлено "метафизиками-мыслителями" и теперь вновь привлекает внимание пытливых ученых. В книге своей "В мире неясного и нерешенного" я указал на связь лица с душою и даже высказал гипотезу, что душа как бы разлита в лице человека, пролита по этому лицу. Укажу некоторые основания для этого: электричество могущественно в деле лечения "нервных заболеваний", т. е. с "нервами", "душою" оно имеет такое же (приблизительно) специфическое соотношение, как хина с лихорадкою. "Что-то неуловимое, но вот, все видим!" Между тем электричество в предметах распределяется именно по поверхности их: ток бежит не внутри проволоки, а по ее оболочке, снаружи. Таким образом, есть большие основания думать, что и душа заключена не внутри человека, а, так сказать, обливает его организацию и пластику снаружи. Только при этом допущении и могут быть объяснены "пассы" магнетизеров: пальцами руки он проводит по лицу человека, по щекам, лбу, бокам, словом, -- снаружи и по наружности, и человек засыпает. Человек и особенно таинственное лицо его, а также ладони рук и вообще важные, "говорящие" части как бы смазаны "душою": это совершенно обратное представление тому, очень распространенному и обычному, что "душа" -- это внутреннейшая капля в человеке, где-то "в самой середине" его организации, и особенно его мозга. К этому подводит еще и странная, очевидная связь между "душою" и кожею: иногда при расстройствах души выступает сыпь на коже, которая и проходит с успокоением. На почве нервозности развиваются упорные формы тяжелой кожной болезни, экземы; лучшее лечение от неврастении -- обтирание холодною водою, т. е. опять-таки действие на кожу. Кожа -- то же, что звуковое слово, речь для мысли. Умер человек: и первым поблекло его лицо; даже до секунды смерти, когда еще легкие дышат и сердце бьется, лицо первое мертвеет. Пока оно -- загадка для психологов, но кто знает, не станет ли когда-нибудь в руках медика оно же могущественным приемником оздоровляющих сил и проводником их, притом не исключительно для патологии нервов, но и других органов. Кое-что в этом отношении мы и теперь знаем: в грустном состоянии -- есть не хочется, в веселом -- отличный аппетит. Решительно, можно излечиваться от счастья, от довольства: как вот бедные сектанты захворали и даже умерли от печали, от печальных учений, от печальных религиозных внушений.


* * *


Уже в книге 1856 года один неаполитанец, Баптиста Порта, указал и доказал через рисунки замечательную вещь: что некоторые характерные лица людей воспроизводят типичные черты "лица" же некоторых животных. Проф. Сикорский основательно припоминает эту книгу и дает из нее рисунки трех лиц: сложенного по типу морды свиньи, головы и лица коровы и головы, лица верблюда. Несмотря на кажущуюся невозможность здесь сходства, всякий, взглянув на портреты лиц, притом отнюдь не некрасивых, скажет: "Да, тут несомненное единство типа, единство художественного плана у этих человеческих лиц и у этих характерных животных!" Если я спрошу читателя, на кого похож Собакевич, на птицу или на слона, то читатель по сумме психологического очерка, данного Гоголем, закричит: "Никогда Собакевич не мог иметь птичьего лица, а он имел фигуру слона, да и все лицо у него было как слон, -- четырехугольное и неподвижное". Вот еще связь души с чем: с фигурой человека, с пластикою тела его! Но ведь и пластика тела есть своего рода "физиогномия", и нисколько не легкомысленно рассматривать всего человека, от макушки до пяток, как одно длинное и обширно развитое лицо, только несколько притупленное в других частях и более выразительное, "говорящее" -- собственно в "лице". Для нас, вечно кутающихся в одежды, это ново: когда же нам представляется случай вглядеться пристально в фигуру человека, притом, вечно закутанная, эта "фигура" и выцвела ужасно, выдохлась, увяла, как растение под колпаком, как животное в вечной темноте. Но древние, можно сказать, "дышали" телом, и у них фигура Ниобеи или, напротив, Аполлона Бельведерского "говорит". Лицо в бельведерской статуе очень мало значит, очень мало выразительно и "идейно" сравнительно с плечами, грудью, животом, постановкою ног. В этой статуе совершенно очевидно, что весь человек есть одно "лицо". И например, если от психики Собакевича мы заключаем к его фигуре, то, очевидно, можем и обратно -- заключать от фигуры Аполлона к его психике.

Сколько ключей для разгадок, и как они интереснее тех, какими занимались, уткнув лицо в подушку и отказавшись смотреть на "презираемый" мир, спиритуалисты, от Платона до гейдельбергских профессоров.

Был ли Плюшкин очень большого роста? Конечно -- нет! Был ли он квадратной фигуры? Опять же -- нет и нет! Фигура его была старая, сухая, маленькая. Такова фигура у всех фанатиков, однодумов, людей страстного сосредоточения воли. Я думаю, среди инквизиторов ни одного не было тучного. Толщина человека несовместима с жестокостью, толщина и вообще "грузность". Почему? Вот пускай поищут спиритуалисты и равно те биологи, которые привычно помещали душу в "мозг".


IV


Известно выражение Фохта, что "мозг так же вырабатывает мысль, как почки урину". Оказывается, "душу" вырабатывает все в человеке, кости, мускулы, жир, рост, кровь, "грузность" и сухость, все, решительно все!!. Частица мыслей моих течет даже от ногтей моих, крошечная, неуловимая, но все же течет. "Душа" именно "смазывает" всего человека, каждую в нем частицу; всякий канальчик, кровяной шарик, желудок, легкие, печень, кишки, все, все! Или, точнее, от всего и каждой частицы -- в нас струится некий свет, только не воспринимаемый экраном, темный, биологический, жизненный, который узором своим, рисунком своим и слагает в нас "душу", "духовный мир", страсти и "ум". Отчего и происходит, что раз "умер" человек -- и свет, биологический и духовный, погас в нем, а тело остановилось; пока же тело живо -- струится свет, думает человек, страдает, радуется. Ничего не было ошибочнее, как представлять "душу в теле", как "шарик в шарике" или как в большом и тяжелом теле -- другое маленькое и невесомое тельце. Последнее-то, впрочем, правдоподобнее: ибо свет имеет фигуру светящего предмета. Луч солнца имеет в разрезе фигуру солнца (круг). И если наша "душа" струится от тела, то и имеет все строение его, всю фигуру, до малейших частиц, -- но только без химии и физики, без материи и весомости, как свет в отношении солнца, как электричество в отношении электродов. Живет ли она, когда тело умирает, будут ли встречи "там"? И да и нет. Нет источника света -- нет более и света. Но разве луч света не летит и не может лететь 1000 лет, вечность, хотя бы солнце погасло, разбилось? Луч света уже отделился от света, вот ласкает землю, летит дальше: разве же астрофизики не учат нас, что те лучи далеких звезд, какие мы видим и видим в них положение звезды, сущность звезды, долетают до нас через годы и века, т. е. когда звезды эти стоят вовсе уже не там; и очевидно, мы видели бы этот свет, т. е. луч летел бы (сущность вопроса), если бы даже и погасла вовсе та звезда или разбилась на осколки. Да астрономы так и говорят: мы видим звездное небо не как оно есть сейчас, а как было (для одних звезд) минуты назад (для других), недели, месяцы и года. "Душки" звезд летят и летят; и "луч" нашего тела, душа, летит и летит и будет лететь вечно, когда оно похолодеет и умрет. А значит, и будут "встречи" там: совершенно такие же, как здесь, ибо "свет похож на источник света до тожества", кругленький -- от круглого предмета, линейный -- от линейного, а от человека -- человечек, не пьющий, не едящий, везде летающий. Очень правдоподобно и никакого расхождения с наукой.

К интересным наблюдениям Баптисты Порты об аналогии лица человека с типичными лицами животных я добавил бы, что фигура человека (corpus) создается вообще или по типу линейному, или по круглому, или по квадратному; и психика людей бывает тоже круглая (добрые, мягкие люди, снисходительные, без "углов" в себе), линейная (фанатики, люди страсти) и квадратная ("государственники", "основательные" люди). Целые течения истории, как и борьба партий, являют в себе в сущности господство которого-нибудь типа "фигуры человека" и вступление с нею в борьбу другой "фигуры". Бюрократия -- вся сплошь квадратна, напротив, революция -- линейна: этого кто же не понимает? Анархисты, если выбросить момент борьбы из них и остановиться только на окончательных "чаяниях", т. е. отвержении и государства и революции, а чтобы всякий человек "оставался сам собою" и "никто никому не мешал жить", есть, очевидно, партия "круглой капли", ее психология и ее линия в истории. Мирнейший из народов, врожденный "анархист", китайцы -- имеют во всей фигуре своей что-то кругленькое; человек "мешочком", который желает сидеть в своем мешочке (совокупность условий), чтить начальство, не роптать, не волноваться, работать и плодиться. Европейская раса оттого и богата, и роскошна, а с другой стороны, -- и мучительна, и не обеспечена, что являет смешение и ошибку всех типов, не подчиняясь в массе ни которому исключительно. "Вавилонская башня", которая еще не достроена, но которой удел -- стремиться к небу.


* * *


Нужно бы приводить целые страницы из проф. Сикорского, чтобы отметить все его тонкие и изящные наблюдения. Читая, например, о типах русском и финском и сложении их, о великорусах и малорусах, восхищаешься этою наукою, которая, сохраняя всю строгость наблюдений и точность научного языка, переходит в художественную литературу. Читая о том, сколько чувств и какие развиты у муравьев и мух, почерпаешь больше, чем из "великолепной" страницы мрачного Шопенгауэра или певучего Ницше. Читая об изменении цвета и состава заболевающей нервной ткани в различные фазисы течения болезни или анализ картины г. Богданова-Бельского "Умственный счет", -- видишь везде "душу" и "душу", которая, будучи и невидимой и неосязаемой, дала науке ухватить себя точно железными щипцами, точно легла под микроскоп и дает вырывать из себя тайну за тайною, дает "истину" за "истиной" в великое здание науки. Пусть каждый читает книгу и убеждается. А человек со стороны, как автор строк этих, может сказать только: "Хвала вам, ученые! Хвала вам, медики: оставайтесь всегда, как и прежде, немного грубоватыми, но так же правдивыми и благодеющими, бегущими с помощью на всякую боль человека".


## КОММЕНТАРИИ


Маленькая газета. 1906. 14, 16, 19, 20 апр. No 81, 83, 85, 86.