# Архимандрит Михаил

Василий Васильевич Розанов

Розанов В. В. Собрание сочинений. Русская государственность и общество (Статьи 1906--1907 гг.)

М.: Республика, 2003


## АРХИМАНДРИТ МИХАИЛ


Сильное движение, в которое приведена наша общественная и государственная жизнь, выбрасывает неожиданно на глаза всех то одну фигуру, то другую, -- дотоле в безвестности или полуизвестности трудившуюся, и, продержав ее несколько минут как бы на историческом экране, снова опускает в прежнюю безвестность. Но, разумеется, хотя бы и одною ниткою эта личность уже войдет в историческое тканье нашей свободы, -- и будет всегда поминаться добрым словом одними, черным словом другими. Участь прекрасная.

Около безыменной и полуанонимной группы "32 петербургских священников", подавших известную "записку" митрополиту Антонию о настоятельной нужде церковной реформы, около священника Г. С. Петрова и епископа Антония, прямо и резко ставших на сторону свободы, и нескольких членов-священников в первой Государственной Думе, потерпевших за произнесенные там речи, в декабре месяце шумно пронеслось в печати и обществе имя архимандрита Михаила, печатно заявившего, что он по убеждениям своим принадлежит к "народно-социалистическому направлению", и за это претерпевшего известную "расправу в 24 часа". Увы, "Христос" его не защитил, а полицейский справился... Обер-прокурору Синода слишком поздно разъяснили, что "народно-социалистическое направление" -- это совсем не то, которое начиняет бомбы и ходит с пистолетами, что это направление совершенно мирное, к которому принадлежал и известный берлинский придворный проповедник пастор Штекер. За множеством "входящих" и "исходящих" бумаг куда обер-прокурору разбираться в партиях... И когда административная операция над монахом была уже произведена, он меланхолически произнес: "Ошибка? Как жаль! Но, впрочем, он не генерал, не тайный советник. Он монах, и дал обет послушания и терпения, и пусть перенесет все, хотя бы и без вины, как претерпел и не жаловался наш Божественный Учитель".

Хорошая фразеология. По ней, как по сказке о "белом бычке", сложено тысяча сказок и рассказов и, главным образом, подлинных историй у нас на Руси. Известно: "претерпевый до конца тот и спасен будет". Чего другого, а текстов у нас на всякий раз хватит.

Бедный архимандрит Михаил... На большом портрете в No 50 журнала "Искры" он кажется таким большим, между тем, "в натуре" он не только мал ростом, но мал до странности, до некрасивого впечатления. Над смешанною толпою гимназистов III и II классов он не поднялся бы головою, уступая ростом хорошо развитым и сравниваясь только со средними. Иметь возраст гимназиста II класса магистру церковного права, профессору, архимандриту, -- конечно, это странно. При этом необыкновенная его малорослость не связывается (как это бывает) ни с каким недостатком организации, горбом и проч. Как будто лет около 13 он вдруг и беспричинно перестал расти, -- растя дальше в мозг, в дух, в воображение, в чувство. Всего этого у него много. Может быть, причина остановки роста была, но не анатомическая, не заключенная в уродстве строения, а, так сказать, физиологическая, лежавшая в дефекте физиологических отправлений.

И тельце его, лицо -- все маленькое и страшно худое. Над этим крошечным телесным объемом ширится как будто чужая какая-то, не на него сшитая монашеская ряса и нормальной величины монашеский клобук, но при широком крепе, около него драпирующемся, кажется, что вот-вот голова его юркнет в этот клобук или клобук опустится книзу и покроет всю голову до губ. Почему-то на портрете этого не кажется (я на него смотрю сейчас), но "в натуре" все боишься, что он провалится в свою широкую одежду, и она закроет его всего, с лицом и сапогами, а посох монашеский он сам потеряет и не останется от "отца Михаила", такого милого и живого, ничего, кроме одежды и воспоминания.

Я сказал: "такого живого" -- и перехожу к главной его черте. Как известно и как само собою понятно, сан "архимандрита" довольно степенный и требует медлительности и важности движений, поз и положений. "Архимандрит" -- это что-то сонное, или больное, или умирающее, полуумирающее. Если он "умирает" или "полуумирает", то он "свят"; если он сонный, то "все, как следует". Архимандрит Михаил решительно перескочил через эти "оглобли", в которые у нас запряжен монашеский чин; перескочил и понесся и донесся до высылки его из Петербурга. Но первый шаг этой "неладности" заключается просто в его живости, в благородной человеческой живости, впечатлительности, в отсутствии сана, поз и манер. С этим, конечно, гармонирует его психология, но ранее всего -- физиология. Он всегда, ежеминутно, страшно возбужден, и кажется или хочется думать, что эта его возбужденность имеет что-то родное с приостановившимся в 13 лет ростом. Он не умеет оставаться недвижным: губы, глаза, лицо, плечи, ноги -- все шевелится, поводится, "перебирается по жилкам" и решительно не может "стать в форму". Не "формальный человек" -- это главная его особенность, для меня -- лучшая его особенность! Сидеть он может на месте, только тогда и только пока длится нужный или интересующий его разговор; стоять на месте может только пока произносит речь. Все остальное время он выполняет какие-то нужные ему намерения: поговорить с одним, спросить о другом, позаботиться о третьем. Четвертая его забота, напр., лежит вне дома, в котором он находится; тогда неожиданно для всех присутствующих он надевает или, скорее, набрасывает на себя "летучую мышь", как мысленно называешь его широкий с крепом клобук, и, наскоро сунув всем присутствующим руку, выбегает из квартиры. Не забуду, как раз я вышел его проводить на площадку 4-го этажа, на котором я жил: от. Михаил, тогда еще иеромонах, забил такую "дробь" по лестнице с ее восемью заворотами, как будто это торопился гимназист II класса от наказания или к пирогу. Кажется иногда, что от. Михаил находится вечно между "наказанием" и "пирогом". Его что-то вечно трясет, манит или пугает, приводит в гнев или умиляет. Но гнев его -- не сильный; умиление его гораздо длиннее, и это -- глубоко благородная в нем черта.

Мне нужно было зачем-то его видеть, и я зашел в его академическую квартиру. Он читал лекцию, и мне пришлось его прождать целый час. Две большие, почти огромные комнаты. Первая не знаю, чем была, вроде приемной; на полу второй комнаты, в ящике и без ящика, лежали какие-то непереплетенные книги. Их было так много, что они закрывали 1/3 пола. Я присел, -- и первое, что мне попалось в "растерзанной" книге, с вырванной серединой и без заглавия, -- это размножение растений. Я стал читать, и было так интересно и, с моих точек зрения, важно, что, -- не ожидая встретить этих нужных сообщений в другом месте, -- я вырвал всю статью и положил в карман себе. Да не осудит меня читатель: я не делал никакого вандальства или, точнее, я только продолжал то вандальство, которое начал уже сам хозяин. Книга была действительно полуразорвана и не цела, и хозяин, очевидно, тоже ее откуда-то "захватил на ходу", не дочитал или полупрочитал и кинул. Впрочем, этих кинутых на пол книг было половина всех, находившихся в комнате. Остальные лежали на окнах, на стульях; не помню, был ли книжный шкап. В составе книг были по медицине, путешествия, богословие, журналы, романы, гинекология; передо мною был какойто Парацельс-монах, который размышлял и писал, или хотел бы писать "de omni re scibile", "обо всякой познаваемой вещи". На столе лежала рукопись какой-то драмы с мужскими и женскими персонажами. "Откуда монах может знать театр и театральное?" -- подумал я. Да, монах не может знать, но Парацельс должен интересоваться, а тут Парацельс явно перерастал монаха. Самовар на столе не был убран, стакан -- не выпит, с кружком спитого лимона на дне; коробка с финиками начата; на окне, раскатившись, лежали апельсины. Около стола и на столе было мокро. Чайного полотенца, как и салфетки, на столе не было.

-- Парацельс или свинья, и не знаю, которого больше, -- бормотал я. Да простит мне о. Михаил, -- как он мне и многое прощал, -- это выражение. Пишу для полноты, и резкое выражение пусть будет поставлено в минус мне, а не ему.

-- Женщину, женщину бы сюда, -- домовитую, с полотенчиком, в чистом фартучке, с крепко заплетенною косою, не простоволосую, миловидную, аккуратную, зоркую, неутомимую! -- продолжал я размышлять, и, все дивясь, подошел к кровати.

Под подушкой была заткнута книга. Около кровати -- стул и на нем загашенная в ночь свеча и книги же; около кровати -- книги. Одеяло не было задернуто; оно, вместе с простынею, являло до того искомканный, какой-то "истертый" и "протертый" вид, точно тут -- говоря по-простонародному -- "черти в свайку играли". "Ах, хозяйки нет у профессора: высекла бы она его за проказы, высекла да и приласкала потом". Я был в академии, ученом учреждении, и в квартире профессора, со следами везде именно профессуры, и чуть-чуть, краешком ума, помнил, что он вместе с тем и монах. Этим объясняется ход моей мысли. Но в этой комнате я ярче, нежели когда-нибудь, почувствовал, до чего ненормально, до чего неэстетично разделение полов в жизни, в быту, в каждой биографии, в каждом доме. И я донесу до слуха читателя одну мысль, совершенно просто и серьезно сказанную, какую с удивлением выслушал от одного епископа, притом (кажется) совершенно чистого по этой части, но без pruderie {лицемерие (фр.).}:

-- Монаху без бабы никак нельзя.

Кажется, он хотел сказать об экономке, о бонне, о чистоте и приветливости всего вида монашеского жилья; он не хотел ни обвинять, ни клеветать, ни соблазнять. Просто он сказал факт; просто он вздохнул, но вслух; а я подслушал вздох и не передал бы его читателям, если бы глубочайше не сочувствовал этим словам. Этот "жеваный" вид постели о. Михаила, это "свинство" около стола, -- все говорило, шептало, кричало о тех епископских словах, чуть внятно выговоренных. И для меня, для которого "безбрачие по обету" есть только религиозное преступление, борющееся против божественного заповедания: "плодитесь, множитесь", -- для меня эти слова епископские есть только возврат к наивной и детской покорности воле Божией. Не забудем, что ап. Павел, давший девственные идеалы христианству, оговорился в конце, что это он дает их от себя: "О девстве (говоря) я не имею повеления Божия". Но общины христианские двинулись по этому частному и человеческому указанию пламенного апостола, забыв или закрыв глаза на то, что этим оне выступили против основного, главного и первого заповедания Божия, сказанного сейчас после сотворения человека, еще в раю и в невинном состоянии человека. Монашество объявило "заповедь Божию" вне Бога, т. е. оно объявило какой-то свой частный человеческий институт "божественным"... И так это искажение прошло века, дошло до нас и сморщило, исказило, перекроило "по-своему" весь план церкви, весь дух ее, вплоть до этих наших дней, когда гордые епископы не принимают "в совет с собою" вообще всех "женатых людей", никого из "семейных", ни мирян, ни даже священников... Гордыня и злоба, выросшая из изначального и гордого семени бракоборства, богоборства.

В наше время относительной свободы я имею право сказать это; в наше время свободы религиозной совести я имею право сказать, что белому духовенству давно пора переместить поле споров с угнетающим его епископством, поднять речи не против монахов и их частных личных недостатков, против способов их администрации, но против монашества как принципа и идеи. Здесь они будут гораздо сильнее. Здесь за ними Бог, Божеское слово.

Все эти соображения я привожу для оправдания себя в том простом и сердечном согласии, каким внутренно ответил на приведенные выше епископские слова, о которых, позднее расспрашивая, я узнал, что это -- обычный в мужских монастырях афоризм. "Зачем здесь нет женщины?" -- думал я, оглядывая квартиру профессора. Но о. Михаил -- он монах "по зову Господню". Хотя он много писал и публично говорил о таинстве брака, говорил с глубоким сочувствием к семейной жизни и пониманием ее, и отнюдь без монашеских тенденций, но говорил он это со стороны, как "пастырь добрый, полагающий душу за овцы". Сам лично он монах по психологии и, может быть, монах по физиологии: живой, как огонек в ночи, -- он то мигает, то тлеет, то ярко вспыхивает пламенем "церковным, святоотеческим, вселенско-соборным", -- без всяких перекраиваний церкви, выступая -- в лекциях и в печати -- ревностнейшим апологетом "свято-отеческого строя" церкви византийской. Исключение его из академии и высылка из Петербурга есть потому недоразумение приблизительно такое же, как если бы Кронштадт изгнал от себя о. Иоанна Кронштадтского.


## КОММЕНТАРИИ


РС. 1907. 6 янв. No 4. Подпись: В. Варварин.

...в No 50-м журнала "Искры"... -- Иллюстрированный художественно-литературный еженедельник "Искры" выходил в Москве в 1901-1917 гг. в качестве воскресного приложения газеты "Русское слово"; на обложке (No 50, 17 дек. 1906 г.) -- портрет: "Архимандрит Михаил, лишенный профессорской кафедры в С.-петербургской духовной академии". Фото К. К. Булла.

...ап. Павел: "о девстве (говоря) я не имею повеления Божия"... -- 1 Кор. 7, 25.