# Проводили

Василий Васильевич Розанов

Розанов В. В. Собрание сочинений. Русская государственность и общество (Статьи 1906--1907 гг.)

М.: Республика, 2003


## ПРОВОДИЛИ


14 февраля, в половине 1-го часа дня, громадное здание Варшавского вокзала в Петербурге начало наполняться народом. Публика: простолюдины, учащаяся молодежь обоих полов, писатели.

Разве не знаете: провожают свящ. Гр. С. Петрова.

И полиции много. Нет, однако, провожаемого. Недоумение, ожидание. И вот минут за 20 до отхода поезда, поднимаясь серой шапкой над громадною толпой, показалась фигура любимого священника: в оленьей дохе, молодая, здоровая, крепкая, народная. Точно "дегтем" пахнет от человека, селом. А лицо образованное, книжное; только не утомленно-книжное, а подвижно-книжное, деятельное. И от проводов "деготком" попахивало: один мужичок, все тыкая пальцем в доху священника Григория, кричал ему в спину: "Спасибо за проповеди! Большое наше спасибо! Не оставили словом! Никогда не забудем!" Другой, с огненными глазами и цыганским лицом, кажется сектант (я видел его возражающим на миссионерских собеседованиях), говорил, обращаясь к народу, окружающим:

-- Кабы тридцать или сто таких священников, как батюшка Григорий, -- большое бы дело можно сделать.

-- Какое дело?

Глаза его бегали, лицо улыбалось. Почти наверное это был хлыст, хлыстовский пророк: я видал его в прениях именно по поводу "заблуждений" хлыстов.

-- Это что, -- смеялся он, оглядываясь на собравшийся народ. -- Цветочки! Да и цветочков мало! Но есть! Будут ягодки, поверьте, будут.

Он совсем уходил. Движения быстрые, нервные.

-- Будут, но какие яблоки!

Он хотел сказать что-то лукавое и неуловимое. Что-то грозящее, но именно неуловимое. -- "Большой бы человек был, да жаль, -- жулик", -- подумал я.

Я протеснился к священнику Петрову и взял его под руку.

-- Ничего?

Смеется. У него нет громкого смеха, а улыбка, переходящая в смех, зато почти постоянно на лице.

-- Значит, благополучно. Ну, а выборы в Думу? Сохранено право?

Он сделался упорно серьезен.

-- Сохранено. Я оставил доверенность, и лидеры партии (названы имена) мне твердо сказали, что для кассации нет никакого основания. Сказали юристы.

-- Значит, все исправно?

Смеется.

-- Пишите, батюшка. Не забывайте нас! -- гудит народ.

-- Ждем весточки!

-- Ждем слова!

-- Прощайте!

-- Возвращайтесь!

-- Шшш... Шшш... Стой! Куда? Билеты, вынимайте билеты: без билетов нельзя выходить на платформы.

Громадная толпа была остановлена шеренгой жандармов, выстроившихся перед узеньким и коротеньким коридорчиком, ведущим к выходу на дебаркадер вокзала. Точно Фермопилы. И знали же, где перехватить толпу! Как перед камнем текучая вода, -- она закружилась и забурлила.

-- Ваши билеты, господа!

Вдруг все догадались и массой бросились к кассе 3-го класса брать билеты до "Александровской" (1-й полустанок). Это чтобы только получить право выйти к поезду и проводить "вплотную".

Дебаркадер моментально был залит народом.

Пищала какая-то старушка, и басил старый генерал:

-- Эти дамы! Эти дамы! Пройти к поезду нельзя. Позвольте! Пропустите! Задавили!

Я оглянулся: и "дам" совсем немного, да и то чуть ли не родственницы свящ. Петрова. Да и что в "даме", разве не душа? Разве она не христианка? И почему "дама", если жертвует на монастырь, кладет на церковное блюдо за обеднею или ставит восковую свечку, купленную у ктитора, -- это "благопотребно" и "дама" представляется как жена мироносица, а вот если она читает книжки свящ. Петрова: "Долой пьянство!" или "Зерна добра", -- то она уже просто "дама", и притом, в противоположность гоголевской, "неприятная во всех отношениях".

И я любящим взглядом оглянул и "дам", и мужиков, и студентов (было много из духовной академии), мешая всех в кучу и думая, как в детской игре: "Мала куча".


* * *


Проводили. И хочется мне вслед доброму священнику бросить листок из его же книжки. Это только что появившийся сборник его статей под общим заглавием: "Камо грядеши?" Тут, мне кажется, сказалось у автора что-то автобиографическое: как бы анонимное его исповедание. Вот эти строки:

"Я прошлым летом познакомился с одним молодым священником, талантливым проповедником, писателем и ученым богословом. Он был ранее на завидной дороге: занимал профессорскую кафедру, имел блестящие знакомства среди высшей аристократии, ему пророчили редкую карьеру, сулили кардинальство.

Сын каменщика, молотобойца, который всю жизнь дробил щебень при дорогах, он был желанным гостем в княжеских и графских домах. И когда, несколько лет тому назад, в стране поднялось сильное народное движение в защиту угнетенного труда, он все бросил и пошел к народу. Высшие круги общества рассчитывали найти в нем сладкоречивого и успокаивающего погонщика для народного стада, надеялись видеть в нем духовного охранителя своего материального благополучия и, обманутые в своей надежде, озлобились сверх меры на него. Они его корили, клеймили волком в овечьей шкуре, обливали грязью, осыпали угрозами. Иные его молили опомниться!

-- Одумайтесь. Вернитесь к нам. Вы так нужны были нам. Мы так любили вас. Куда, на что идете вы? Подумайте, что вы теряете!

-- Не теряю, а нахожу>, -- отвечал он им. -- Здесь, с вами, я действительно потерял бы самое дорогое и высокое. Я потерял бы себя. Да и начинал, пожалуй, терять среди вашей сытости и довольства собой. Теперь довольно. Я -- сын народа и иду к моим братьям. Вы все от них взяли. Взяли довольство, взяли ум, взяли вдохновение, взяли даже религию. И наука с ее профессорами служит только вам, -- к народным массам не доходит. Вы пристроили к себе на службу, как лакея, и искусство: музыка, пение, картины, статуи, театры, опера, концерты, музеи, -- все это вам служит, а народу неведомо и недоступно. Вы и религию обрекли себе на службу: народу оставлено одно суеверие. Теперь вы и мою душу хотите взять на послуги вам. Из служителя Божией правды вы хотите сделать меня вашим слугой, утехой вашей духовной, приятным гладильщиком и ласкателем вашей себялюбивой души. Нет, я не с вами, я с народом. Народ страдает, и я хочу страдать за него. Я хочу этих страданий за народ. Мне они будут в радость. Я буду ими гордиться. Встречу их как сверхмерную награду".

Так он говорил.

Когда я познакомился с ним летом в маленьком селенье на берегу Неаполитанского залива, он отдыхал там, лечился после многомесячного тюремного заключения. И нужно было видеть, с каким спокойным, светлым выражением лица говорил он о своих мытарствах.

-- Одна беда, огорчение, -- мило улыбался он, -- моя мать, чудная, но простая темная старушка, не понимает меня, все вздыхает:

-- Ах бамбино, бамбино (дитя мое), как ты глупо сделал. Был на такой дороге. Так хорошо начал. И так кончил...

-- Я еще не кончил, мам, -- утешаю я ее. -- Я еще начинаю. А кончу я, мам, хорошо.

-- Дай Бог, помоги Матерь Божия, -- успокаивается простодушная старушка".

Нельзя не заподозрить, что под именем итальянского профессора наложил легкий грим на себя священник Петров и прокричал горькую и дерзкую правду в лицо тем, которые тысячными толпами съезжались в каретах к артиллерийскому училищу, -- где он был преподавателем, -- слушать его публичные чтения, речи, а теперь грязными брызгами от этих же карет хотят забросать его, когда он так явно "перешел улицу" и пошел не по барскому правому тротуару, а по левому народному. В борьбе, -- как в борьбе. И он уже перебрасывает ядовитые стрелы на правый тротуар. В той же книжке есть строки:

"Я получил только что письмо от одного прекрасного сельского священника, которого давно знаю и глубоко уважаю. Прекрасный пчеловод, устроил хорошую школу, завел библиотеку, сам выдает книги и весь горит духовно, как Божия свеча перед ликом Спасителя.

Пишет мне из тюрьмы.

"Порадуйтесь, я с моими прихожанами. Вы знаете, какие были у меня хорошие мужики. Лучшие из них сейчас в тюрьме. И я с ними. Знаю, как вы заняты. Не отрывайтесь от дела, мне не пишите. Напишите лучше моей жене. Успокойте ее; разъясните, что нет никакого ужаса для меня в тюрьме".

После этого, полагаю, ясно, почему, думается мне, нет оснований приходить в ужас от участившихся якобы политических арестов одного лишь духовенства. Место пастыря с труждающимися, с обремененными и страдающими".

И в заключение -- эта мысль, с которою человек идет в ссылку, идет на это исповедание, не ad hoc сказанное:

"Но совместного пребывания еще мало, одной заступы за угнетенную паству недостаточно. Это долг всякого доброго и честного христианина-гражданина. Долг пастырский идет выше. Пастырь должен быть провозвестником высшей, Божьей правды. Его призвание -- расширять и углублять религиозное понимание жизни, под все новые явления изменчивого общественного быта и совершенствующегося государственного строя подводить вечные основы евангельской истины".

Ну, отец Григорий, вам с этими мыслями и в ссылке будет весело. А у тех, кто вас сослал, скучно, скучно на душе...


## КОММЕНТАРИИ


РС. 1907. 17 февр. No 38. Подпись: В. Варварин.

...провожают свящ. Гр. С. Петрова. -- 9 января 1907 г. духовная консистория издала указ о высылке Г. С. Петрова на послушание в Череменецкий монастырь. 14 февраля Петров отбыл туда из Петербурга.