# "Свои люди" поссорились...

Василий Васильевич Розанов

(против Н. Минского в ссоре с Д. С. Мережковским).

Розанов В. В. Собрание сочинений. Около народной души (Статьи 1906--1908 гг.)

М.: Республика, 2003.


## "СВОИ ЛЮДИ" ПОССОРИЛИСЬ...


Сидели, сидели в одном гнезде и -- рассорились. Я говорю о Д. С. Мережковском и Н. Минском, которые, сидя оба в Париже, присылают в петербургские газеты статьи друг против друга. А еще давно ли, в зале Географического общества, у Чернышева моста, в Религиозно-философских собраниях 1902 -- 1903 гг., они витийствовали за одно дело, нападали на то же, защищали то же! Почти. Разница была только в том, что Мережковский критиковал церковь или, как он называл, -- "историческое христианство", особенно нападая на аскетизм, а Минский был более ортодоксален, защищал церковь и особенно прекрасным находил монашеское отречение от мира. Только он подпирал его не ссылками на отцов церкви, а на Леопарди, Шопенгауэра и вообще мизантропических и неженатых поэтов и философов. Но это были оттенки, не жесткие. Минский до того увлекался в то время "прекрасностью" монашества, что, испросив у одного высокопоставленного монаха-иерарха дозволения или "благословения", прочитал целый доклад перед его лицом и перед лицом со-иерархов об "истине идеалов церкви, и в особенности монашеского". Мы ожидали тогда, что он крестится, так как Минский -- еврей. Но так как он вместе с тем и адвокат, то не очень удивились, что он не крестился: ибо адвокаты крещеные и некрещеные -- все равно. И о чтении его перед лицом высокого иерарха в защиту монашества мы тоже стали думать, что это -- так, красноречие. Всякая птица носит свое оперение, и куда же Минскому девать свое красноречие, раз оно у него есть?

О чтении Минского я имею право печатно упомянуть, потому что оно никогда ни от кого не скрывалось и потому что на нем присутствовало очень много лиц, писателей и духовных. О нем не упоминалось в газетах единственно для того, может быть, чтобы не поставить в неудобное положение высокопоставленное духовное лицо, внимавшее поучениям еврея. Впрочем, "поучения" были так идейно льстивы или лестны для монахов, что их можно было принять и за "покаяние в вольнодумии"; кажется, иерархи, медленно шевелившие губами во время чтения и ничего решительно не "изрекшие" после чтения, так, вероятно, и поняли, что Минский, "Бог ведает какой веры", кажется поэт и во всяком случае брюнет, читает что-то в похвалу "вам", в оправдание "нас". И как "мы" собственно ни в каком оправдании не нуждаемся, а к похвалам слишком привыкли, то в "неизреченном милосердии" и проч, и проч, "решили снизойти к просьбе" сего незнакомого человека и битый час слушали или, точнее, не слушали этого чтеца, который оказался "жидом". Так, мне представляется, произошло психологически и идейно это дело, и такие оно получило лестные отражения. Несмотря на пафос чтеца, все именно ничего не "изрекли", и было непонятно, для кого и для чего совершалось чтение. Пришел человек, похвалил, а его даже не поблагодарили!

И вдруг такая перемена! Вместо того чтобы, живя в одном Париже, просто прийти ночью к Мережковскому и зарезать его, Минский старается сделать то же самое, но мучительно, медленно, посылая статью за статьей в газеты, где доказывает все литературное ничтожество и идейную зловредность его, Мережковского, который только сеет "суеверия". В разряде "суеверия" оказывается вся религия, все христианство, все основные линии его, его построения, какова, напр., идея о Христе и Антихристе, которою особенно занят Мережковский, разрабатывая ее, можно сказать, во всей своей литературной деятельности, очень долговременной и значительной. Куда же все девалось у Минского? Как еще недавно он громил в зале Географического общества меня за Христа! Он сравнивал меня с вором, около того времени выкравшем лучший бриллиант из образа в Исаакиевском соборе: это -- за то, что Христа я признавал суровым Судией мира. "Нет, Он -- не судия, Он -- только любовь", -- возражал Минский. Думая, что и это все -- красноречие, я не очень обижался.

Ни о каком "переломе в убеждениях" Минского ничего не было слышно, литературно это ни в чем не выразилось, он не издавал никакой "Исповеди", которой так естественно было бы ожидать от него, раз уже он так радикально переменился. По-видимому, сам он не ощущает в себе перемены. Писал, писал об одном -- и вдруг о другом. На вопрос: почему? Он едва ли имеет другой ответ, чем тот, что стал макать перо в другую чернильницу. "Вот и все".

"Религия есть суеверие и плодит задержку жизни". Когда это говорит гимназист III класса, утомленный катехизисом, тогда это понятно: но как это понять у зрелого писателя, который знает же то место из Геродота, где этот "отец истории" говорит, что "на земле встречаются разные народы с разным политическим устройством и вовсе даже без устройства: но что нет ни одного народа, который не имел бы вовсе религии". Опыт от Геродота до нас что-нибудь значит. На слова Минского: "Религия -- суеверие и несчастие" -- можно ответить: "Религия есть самая постоянная истина и высшее счастье". О "высшем счастье, которое он находил в молитве", говорил и Магомет. Правда, он был пастух и торговец; правда, Геродот не учился в наших гимназиях. Это были люди поля и странствий, натуральные человеки. Но тем драгоценнее. Не вправе ли мы видеть в тезисе Минского то убогое мечтательство души, до которого доходит человек в условиях теперешней нашей образованности, мотаясь между стихами, адвокатурой, журналистикой и архиереями? "Все и ничего"...

Человечеству безмерно многое нужно, и во главе всех вещей нужно чтото глубокое и интимное, нежное и внутреннее, прекрасное, вместе и тревожное и успокоительное, что все в высшей мере своей, в своей совершеннейшей форме находится в религии, в религиозности. Где-то мне попалось выражение, что благочестивые люди всех вер наследуют в будущей жизни блаженство. Судя по упоминанию о загробном блаженстве, это явно есть изречение не философское, а изречение религиозное из какой-то священной книги. Смотрите же, какая тут гуманность, какое достижение универсализма! Можно без преувеличения сказать, что в религии одной содержится более благородных и воспитывающих чувств, мыслей, надежд, пожеланий, нежели во всем человеческом искусстве, поэзии, науке и философии.

От этого-то так и больны, и странны повреждения религии и начинающиеся явные недочеты в ней, которые приводят к новым исканиям. И трижды благословенны все, здесь ищущие!

Но оставим это. Вернемся к Минскому.

Чем же он заменит всемирную потребность молитвы? Не религия придумала молитвы, а скорее сама религия возникла и стала расти из молитвенности души человеческой; явилась как некий синтез их, как сумма из слагаемых. Кто не знал молитвы, не знает вовсе и религии, хотя бы вызубрил все катехизисы и "прошел" все богословие. Молитва -- первее религии, молитва-- душа ее, зерно ее. Кто же молится? О чем? Молятся все, кто знал утраты, и дорогие утраты, кто боялся, кто смущался, кто тосковал. Молятся все слабые и ограниченные: и Бог не знает молитвы (к кому?), а мы все --люди -- знаем молитву как помощь своей слабости, как поддержку своего ничтожества. И она нужна нам, как кислород задыхающимся. Будем "боги" -- и не станем молиться; будем счастливы, окончательно станем здоровы, не умирающи -- тогда зачем молитвы? Но пока?..

Вот источник религии. Минский скажет, и у него есть на это намеки, что "цивилизация все всем заменит". Позвольте, да есть неисцелимые болезни, а вот мне близкий, дорогой человек, без которого я не могу и не хочу жить, болен этою неисцелимою болезнью. На утешение, что "цивилизация в будущем станет помогать", я отвечу только: "Ха-ха-ха!!!" Мне не в будущем нужно и не вообще, а вот сейчас, в моей комнате и у моей постели. Тут мне "будущее", и "все люди" решительно ничего не значат, гроша медного не стоят: мне или жить (с больным), или умереть (без него), или вот еще третье -- молиться за него и после него. Пусть не поможет, часто не помогает увы -- почти всегда не помогает, но "когда-то кому-то помогло", "рассказывают", и у меня в этот ужасный миг, когда я абсолютно больше не могу жить, является еще возможность не умирать, а молиться. Или -- умер: и я мыслью, всеми желаниями, пламенной верой лечу "за ним", "туда", чтобы жить еще "с ним". Повторяю, может быть, -- иллюзия: но без нее абсолютно невозможно человечеству жить; и отнимать религию у человечества -- все равно, как если бы кто-нибудь вдруг выбросил хлороформ из операции.

Не измеряйте человечества своею пустотою, -- вот что нужно ответить Минскому, и ответить вообще на все писания против религии, аналогичные его писаниям. "Вам не нужно, нужно человечеству". К великому сожалению, религия кроме молитвы уснастилась еще всяким богословием, которое опровергать очень легко; легко холодным умом разрушать эту холодную постройку. Но в религии есть теплота: и вот ее-то всю никаким умствованием не заденете. Просто нет соответствующего крючка. Знаете ли, что все пламенные души, даже когда они и называли себя атеистами, были, в сущности, религиозны: только не пришло им время опознать себя, не было случая? Это как смерть: "не настала", но "будет". Так и вечная всемирная жизнь религиозности, она "будет" для каждого живого человека, хотя ее "нет" еще у многих.


## КОММЕНТАРИИ


НВ. 1908. 21 апр. No 11532.

Поводом к статье послужила публикация: Минский Н. Леонид Андреев и Мережковский // Наша газета. 1908. 16 марта.

...Христа я признавал... Судией мира. -- Розанов В. Христос -- Судия мира // Новый Путь. 1903. No 4 (вошло в книгу Розанова "Темный лик". СПб., 1911).