# Еще о стиле вещей

Василий Васильевич Розанов

## В.В. Розанов


## Еще о стиле вещей


Замечательно, что в тот ожидаемый и маленький образ священника, которого вы хотели бы увидеть в смертный час, не входит и очень большая, "до подробностей знания", доходящая ученость, и проницательный, "до язвительности", ум.

-- Не надо этого, не хочу! -- скажете вы в смертный час. Но почему? Вот странность.

"Язвительно" проницательный ум колеблет душу. А перед смертью вы хотели бы не колебаться. Смерть, сама она -- есть колебание всех вещей: я ухожу из жизни, и через это все вещи -- уходят от меня. Полное колебание, разрушение. Тут ухватываешься за что-то, и это "что-то" должно быть абсолютно твердо. Около этого пункта и закипел собственно спор об "автономии" духовных академий и даже о том, нужна ли в этой области большая наука, большая ученость.

"Стильные" архиереи, вроде Антония волынского, сказали:

-- Не нужно. Вредит.

Хотя "почему" и особенно кому "вредит" -- едва ли разобрали. -- А тут нужно именно разобраться.

Приходскому священнику, народному священнику, "большая наука" если и не вредит особенно, то и не очень нужна. Но в стране, но в России и для России, для самой церкви, наконец, как "столпа истины" -- огромная и даже огромнейшая наука совершенно нужна, и совершенно она допустима и желательна, если церковь вполне уверена, что она есть "столп истины". Поэтому возражения против высоты науки в духовных академиях частью бесспорно истекают из скептической мысли о неполной правоте православия, каковой скептицизм тяжело видеть в еп. Антонии волынском или Димитрии херсонском. Но другой источник споров против высоты и независимости науки правилен и понятен. Суть церкви в священнике, богомольце. И ему это практически не нужно, жизненно не нужно. И говорят:

-- В академиях это не нужно, потому что не нужно.

При этом слово "церковь" суживается до службы при постели умирающего. Повторяем: это -- главное. Но главное -- всегда есть не все. Между центром круга и его перифериею -- большая разница.

Для "периферии" церкви наука нужна, и притом высочайшая и непременно абсолютно свободная. Без этого нет ее достоинства, ее величия исторического. Без блеска, и притом ослепительного и изумляющего, -- богословия и богословствующей философии, церковь in pleno [полностью (лат.)] меркнет, гаснет, превращается в уездное, захолустное явление, хотя и очень теплое, глубокое и милое. Она теряет историческое положение, исторические ноги под собою. Поэтому "прижимки" или гонения, каким в наше время подвергнуты проф. М. Тареев, первенствующий в философии религии в наше время, или епископ Никодим, лучший ректор, вытесненный после больших заслуг церкви из московской духовной академии, -- бессмысленны, унизительны для достоинства церковного и показывают полное отсутствие большого церковного ума в наших иерархах, смешивающих нужды прихода с мировым положением церкви. И епископ Никодим, и проф. М. Тареев с силою и блеском служили церкви in pleno, церкви в ее периферии, русской православной церкви в ее "миродержавном" значении. Но власти в Москве просто не понимают самых этих терминов, имея ум исключительно епархиальный (не общерусский, не всероссийский), немножко консисторский, немножко деревенски-кладбищенский.

Но практически они правы:

-- Наше дело -- готовить священников. А священнику большая наука не нужна. Поэтому большая наука не нужна в академии.

Ряд силлогизмов без всякой связи. Лиц, готовящихся крестить, исповедовать, венчать, хоронить, нужно наставлять превосходно в этом именно деле, и вовсе не для чего таких посылать в духовную академию, где изучается все "досконально", с большим скепсисом (непременное условие науки), изучается умом "язвительным", до всего "достукивающимся" и проч. Духовная академия, пусть же одна на всю Россию, должна существовать для "ученых справок" самой церкви, ее иерархии, -- которой некогда же самой и рыться в книгах, -- для теоретического и полного и притом доказательного оправдания церковных утверждений, тезисов, практических шагов, всего учения и догмы; и самое последнее -- для подготовки преподавателей семинарий, т.е. людей светских, отнюдь не священников. Вот для чего нужна духовная академия. Как для подготовки учителей гимназии нужен университет. Что касается семинарий, где и должно заканчиваться подготовление священника, то в них все должно быть сконцентрировано около этой одной задачи: т.е. действительно может быть выкинуто все, до священнических обязанностей не относящееся, и углублено, развито и одухотворено все, связанное с этими обязанностями.

Вот полная мысль.

Свой стиль у семинарии.

Свой стиль у академии.

Они не имеют между собою ничего общего. Любовь и привязанность к богослужению, к службе; высокое художественное развитие в этом отношении; тонкое знание запахов ладана, мерцания свеч; тончайшее уловление и чуткость ко всем этим линиям греческого образа, к чудным художествам вытканного Византиею; понимание состояний души человеческой, и проч. и проч., -- вот что нужно в семинарии. Вон физику и "ахростатику" (все это теперь есть в семинарии) и подавайте историю христианского зодчества, историю церковной музыки. Народные былины, народные сказки, народные обрядовые песни, надгробные народные "причитанья" -- уместны и даже непременны в семинарии; но Тургенев и Гончаров совершенно неуместны и не нужны. К этому прибавим непременно добрый нрав, ясную и спокойную душу, хорошую, четкую речь, непременное отсутствие явной большой корысти. Вот "определители", по которым "постановляется священник". Без всех этих качеств, и умственных и сердечных, без этих качеств и характера невозможно ставить на священный сан: пусть иные идут в иную службу, в консисторию, в светские канцелярии; пусть идут в духовную академию. Но без мягкого характера невозможно делаться священником!!

А без алгебры можно. Теперь наоборот: без алгебры -- нельзя, а хоть при зверском характере -- можно. Семинарии и обратились в "собак" в отношении священнических задач, как их перед смертью назвал Победоносцев. Но для чего же именно он оставил эту мешанину стилей, этот винегрет вкусов, этот хаос понятий и наук.

Мне, и нам всем предсмертно, понадобится священник твердый в вере, добрый в жизни, правдивый (без этого нет священника!), разумный в меру, без тонкостей, ученый умеренно, "друг души и жизни", -- и больше ничего. Зачем нам алгебра в нем? Философствование, как у Канта, ученость, как у Деллингера, критицизм, как у тюбингенцев, душепытание, как у иезуитов?

Не нужно.

А в академии все это нужно. Но у нее совсем другой стиль, на котором мы не останавливаемся.

Впервые опубликовано: Новое время. 1909. 8 дек. No 12121.