# "Се человек"

Василий Васильевич Розанов

## В.В. Розанов


## "Се человек"


На мрачный гроб русской духовной цензуры, очерченный г. Котовичем, мне хочется положить одну маленькую незабудку.

Это из личных воспоминаний.

Ах, русское духовенство, русское духовенство: и ненавидишь его, -- иногда ненавидишь всеми силами души, -- и любишь. И нельзя оторвать одного, нельзя заглушить другое.

Приезжаю я в Александро-Невскую лавру. В бумаге завернут том первый моей книги "Около церковных стен", только что отпечатанный. Насовал я там всяких колючек духовенству под пазуху. Только напечатал и думаю: "Не пропустит цензура, сразу же не пропустит".

Издание стоило страшно дорого. "Все затраты пропали". Жаль и мыслей: многие были чрезвычайно дороги мне, не по самолюбию, а деловым образом.

"Умрет моя бессмертная мысль. Книга горит: это душа моя горит".

Горюю. И боюсь. И стучусь в дверь цензора.

Долго не отпирали. Потом отпер какой-то засаленный мальчишка. Должно быть, послушник. В длинном.

Учтиво спрашиваю:

-- Отец архимандрит дома?

-- Гуляют!

-- Гуляют?..

-- В монастырском саду.

Ах, Боже мой. Что же теперь делать.

-- Да где сад?

-- А вот тут недалече. За стеной.

-- Да почему же они гуляют?

-- А пообедали и гуляют.

"Пообедали!" Но ведь я приехал еще утром и был всего час дня.

-- Может, пройдете туда? -- это он спрашивает.

-- Ну, что же. Попробую.

Прошел. Приотворил калитку. Сад огромный и красивый. Весь пустой, тихий. Приглядываюсь: и вижу далеко-далеко бредет по аллее темная фигурка.

Не будь я с "виной" под мышкой, -- подошел бы, поздоровался. Но я держу в руках книгу, обвиняющую меня: как же я пойду тревожить с нею начальство? Конечно, рассердится и не пропустит!

Затворил калитку и вернулся в келью. Сижу мрачнее тучи. На душе мысли скребут. "Целых две тысячи рублей пропало".

Чей-то голосок спрашивает:

-- Вам что?

Поворачиваюсь. Еще монах.

-- Книгу надо пропустить. -- Называю фамилию и заглавие книги (полный криминал). -- Вот и жду старшего цензора.

-- Зачем?

-- Чтобы он подписал. Билет там что ли выдал. Вообще, что духовная цензура не препятствует.

-- Ну? -- точно не понимает.

-- Боюсь, цензурна ли. Дорого стоило печатание. Вдруг запретят.

-- Так зачем же запрещать?

-- А если не цензурна.

-- Пустяки. Отчего не цензурна. Давайте сюда.

Я подал.

-- Отец архимандрит, при котором я состою помощником, высокой созерцательной жизни человек, и его отвлекать по-пустому не подобает. Он занят богомысленными размышлениями...

Он взял перо и попробовал о бумагу качество. Обмакнул в чернильницу.

-- Вот мы ее и пропустим.

Так красиво растянул слова.

-- Не читавши??!

-- А для чего же читать. Ведь вы хорошо пишете?

И чуть-чуть смеется. Я взглянул на него. Не старый, почти молодой. Волосы белокурые. "Брада" и все такое, как следует. Полон. Бел. Но не очень, в меру.

"Се человек", -- подумал я. И сказал вслух:

-- Как бы вам в ответ не попасть. Ведь закон... правила.

Он улыбнулся совсем широко:

-- А какие же мне "правила", когда я монах. Мы живем по благодати, а не по правилам. Закон -- для внешних.

И смеется. Чуть-чуть с лукавством, но добрейшим. И весь он вообще имел что-то деликатно-русское в себе. Ни тени грубости; о цинизме и вспомнить было нельзя.

-- Только вы мне за это вот что: напишите рецензию на сочинение моего товарища по семинарии, священника (такого-то, имя забыл) -- "Об Арсении Мациевиче". Основательный труд, деньги затратил, а он -- семейный. Писал же по первоисточникам.

И он "одобрил к обращению" мою -- "Около церковных стен".

Я взял серенькую книжку об Арсении Мациевиче с самым пылким желанием написать рецензию. Прочел -- полна интереса и труд, конечно, компетентный. Начал я писать рецензию... И лишь оттого, что таковое писанье "по просьбе" мне пуще ада противно и тягостно, я так и не исполнил все-таки долга перед добрейшим отцом А. Вскоре он был переведен куда-то на юг, настоятелем монастыря: и оттуда еще раз напомнил о своем семинарском товарище.

И еще раз захотел я исполнить. И еще раз не исполнил. Верно, он меня осуждает теперь...


* * *


Так что на смертных полях цензуры есть и цветы. И когда Господь призовет на Страшном Суде всю духовную цензуру к ответу: "Что ты сделала с русскою религиозною мыслью", то седые старцы и строгие, изможденные постом лица, выдвигая вперед отца А., скажут:

-- Господи! Но ведь и Содом обещано было пощадить, если в нем найдется десять праведников! Вот отец А., вот и еще...

И, найдя несколько таковых же, возопиют хором, "соборне":

-- Не все мы были грубы и жестоки. Были и милостивцы среди нас... Ради сих добрых не взыщи, Боже, и с остальных...

Впервые опубликовано: Новое время. 1909. 29 ноября. No 12112