# Л.Н. Толстой о юбилее Гоголя

Василий Васильевич Розанов

## В.В. Розанов


## <Л.Н. Толстой о юбилее Гоголя>


В "Рус. Слове" напечатана беседа сотрудника газеты с Л.Н. Толстым об юбилее Гоголя. Попутно Толстой высказал и общие мысли свои о великом юмористе и бытописателе нашем. К чествованию столетия со дня рождения Гоголя Толстой отнесся отрицательно и даже с великим негодованием, "как относился и к своему юбилею". Он сказал:

"Я не могу сочувствовать этому чествованию, так же как не могу сочувствовать своему, так как не могу приписывать вообще искусству того значения, которое принято приписывать ему в нашем так называемом высшем, но в действительности низшем по нравственному складу, обществе. Поэтому, по моему мнению, если бы каким-нибудь чудом провалилось и уничтожилось все то, что называется искусством, художеством, то человечество ничего бы не потеряло. Если бы оно лишилось каких-нибудь хороших произведений, то зато избавилось бы от той ужасной и зловредной дребени, которая теперь неудержимо распространяется и заливает его".

Взгляд известный и никого не трогающий. Искусство есть уже в детских играх. Хотел ли бы Толстой остановить всех детей, превратить детский играющий мир в монотонную школу протестантского типа? Но и все человечество, к счастью, похоже отчасти на детей, и с искусством оно проводит самые светлые свои часы. Интереснее его мысли о творчестве Гоголя, о влияниях на него, и вообще о всей его загадочной личности:

Гоголь -- огромный талант, прекрасное сердце и небольшой, несмелый, робкий ум.

Отдается он своему таланту, -- и выходят прекрасные литературные произведения, как "Старосветские помещики", первая часть "Мертвых душ", "Ревизор" и в особенности -- верх совершенства в своем роде -- "Коляска". Отдается своему сердцу и религиозному чувству, -- и выходят в его письмах, -- как в письме "О значении болезней", "О том, что такое слово" и во многих и многих других, -- трогательные, часто глубокие и поучительные мысли. Но как только хочет он писать художественные произведения на религиозно-нравственные темы или придать уже написанным произведениям несвойственный им нравственно-религиозный поучительный смысл, то выходит ужасная, отвратительная чепуха, как это проявляется во второй части "Мертвых душ", в заключительной сцене к "Ревизору" и преимущественно в письмах.

Происходит это от того, что, с одной стороны, Гоголь приписывает искусству несвойственное ему высокое значение, а с другой -- еще менее свойственное религии низкое значение церковной веры и хочет объяснить это воображаемое высокое значение своих произведений этой церковной верою. Если бы Гоголь, с одной стороны, просто любил писать повести и комедии и занимался этим, не придавая этим занятиям особенного, гегельянского, священнослужительского значения, и, с другой стороны, просто признавал бы церковное учение и государственное устройство, как нечто такое, с чем ему незачем спорить и чего нет основания оправдывать, то он продолжал бы писать свои очень хорошие рассказы и комедии и при случае высказывал бы в письмах, а может быть, и в отдельных сочинениях свои часто очень глубокие, из сердца выходящие нравственно-религиозные мысли. Но, к сожалению, в то время, как Гоголь вступил в литературный мир, в особенности после смерти не только огромного таланта, но и бодрого, ясного, не запутанного Пушкина, царствовало по отношению к искусству -- не могу иначе сказать -- до невероятности глупое учение Гегеля, по которому выходило то, что строить дома, петь песни, рисовать картины и писать повести, комедии и стихи представляет из себя некое священнодействие, "служение красоте", стоящее только на одну ступень ниже религии, -- служение, продолжающее иметь значение даже и после того, когда религия уже признана чем-то отжившим и ненужным.

Со всем этим можно спорить, но это во всяком случае интересно. Перечитывая "Переписку с друзьями", Толстой отмечал по пятибалльной системе, принятой в гимназиях, "успехи и поведение" морализующего Гоголя, т.е. насколько тот "преуспевал" в тех идеалах и заповедях, какие Толстой, взяв в урок себе, хотел бы навязать целому миру. Приведем некоторые из этих любопытных отметок, выставленных Толстым под отдельными "Письмами" Гоголя:

Женщина в свете -- 5. Значение болезней -- 5+. О том, что такое слово -5+++. О помощи бедным -- 2. Об Одиссее -- 1. Несколько слов о нашей церкви и духовенстве -- 0. О том же -- 0. О лиризме наших поэтов -- 1. Споры -- 4. Христианин идет вперед -- 5. Карамзин -1.0 театре -- 5. Предметы для лирического поэта -- 5. Советы -- 5+. Просвещение -- 0+. Нужно любить Россию -- 1. Нужно проездиться по России -- 1. Что такое губернаторша -- 0+. Русский помещик -- 0. Исторический живописец Иванов -1. Чем может быть жена для мужа -- 1. Страхи и ужасы России -- 4. Близорукому приятелю -- 5. Занимающему важное место -- 1. Чей удел на земле выше -- 5 за начало, до слов: "последний нищий". Напутствие -- 1. В чем существо русской поэзии -- 2. Светлое Воскресенье -- 1. Письмо к Россети -- 3. О "Современнике" -- 2. Авторская исповедь -- 1.

И здесь, как в отметке "1" за письмо "Об Одиссее", сказалось то же упорное непонимание поэзии, какое Толстой выразил в своих статьях о Шекспире. Вообще Толстой игнорирует церковь, поэзию, литературу, историю (отметка о Карамзине). Но всем этим выгнанным из его кабинета-кельи музам не может быть вместе скучно, не может быть и опасно: ибо церковь будет поддержана поэзией, поэзия церковью и все они подопрутся историей.

Впервые опубликовано: Новое Время. 1909. 26 марта. No 11867.