# Где "болото", там и "черти"...

Василий Васильевич Розанов

## В.В. Розанов


## Где "болото", там и "черти"... (К делу Ольги Штейн)


О деле этом гораздо более говорят, чем пишут; и больше им интересуются, чем можно судить по газетным отчетам. И не только сейчас, но и гораздо ранее, чем оно начало трактоваться в речах прокурора и защитников обеих сторон...

Около всего "сказанного" стоит много "невысказанного", и, вот, это-то и привлекает внимание, любопытство и, наконец, серьезный интерес. Тут есть даже интерес исторический. Мы читаем в летописях и древней и новой истории о лицах, "ничего исключительного не представляющих", но которые сыграли исключительную роль... Они умерли. В летописи остался сухой рассказ, из которого ничего понять нельзя. "Личность ничтожная и порочная", как единственно может ухватить умом поздний историк, коему летописец оставил для "разжевывания" сухой перечень фактов, -- пользовалась в свое время, "с живою душою и в живом теле", колоссальным влиянием на людей, несравненно более ее умных, гениальных, чистых, мужественных, героических... Пример -- m-me Крюденер, без которой едва ли бы произошел "Священный союз" европейских государей, победителей Наполеона, -- вот разительный пример подобного влияния. Что известно о гениальности Крюденер? Оставила ли она хоть одну замечательную мысль? Или великий поступок? "Ничего особенного"... Умерла, и все рассеялось. Вспомнить нечем. Да... но пока жила? Были "живое тело и живой дух": и Александр I, даже не захотевший ее принять при первом появлении, -- никак не сказал бы после 9-й, 10-й беседы с нею глаз-на-глаз: "Ничего особенного"...

Около молитв, интриг, крови, убийств и разврата византийских дворцов, около французских королей XVIII века -- мы видим целую толпу "ничтожеств", пьющих, едящих, кутящих... которая смрадно и безлично умирает; но из них порою выделяется имя, с виду ничем решительно от этих "ничтожеств" не отделяющееся, но которое при жизни пользовалось огромным влиянием на императора или короля, -- влиянием, которое, по необъяснимому характеру, хочется назвать "гипнотическим". Тут менее всего разума; полная "неосновательность"... Тут -- много такого, почему жених берет в "невесту" одну определенную девушку, из ряда всех, -- за нее стреляется, умирает, когда для всех, решительно, прочих она "не представляет ничего особенного", и никто за нее не только бы не "умер", но и не сделал бы шага ради нее. Я хочу сказать, что в этих связях есть что-то глубоко личное, вот как в браке: "гипнотизатор" берет в свой "гипноз" не всякого, не может взять всякого, но берет и имеет силу взять того, кто с ним вступает в какой-то "невидимый брак", "духовный брак", что ли, в глубочайше интимную связь, иногда без всего телесного, без подлинно брачной телесной связи. Мир психологии вообще совершенно не исчерпан, не зарегистрирован со стороны всех своих фактов в науке; гораздо больше, чем ученые, о нем знают романисты и поэты. Отшельники пустынь, жития святых открывают в себе бездны духовности и ее изгибов, неведомых психологии; и, с другой стороны... мир преступности и порока содержит в себе другие, нижние, части той же духовности, совершенно неведомые никому, кроме в ней "упражняющихся".

Тут -- истерия.

Тут -- гипноз.

Тут -- степени притворства, совершеннейшие всякой действительности...

В человеке нет лица, -- никакого: тогда он совершенно натурально и легко надевает на себя какие угодно лица, маски.

Серия лиц... И ни одного подлинного. Постоянный пафос, увлеченье: и все -- ложь.

Наконец, воля: неуравновешенный, вечно "падающий" человек вешается на крепкого, сильного, именно по контрасту вступившего с ним в "духовный брак", и топчет его в болоте своих пороков и безвольности. Факты, что безвольный овладевает волящим, слабый -- крепким, наконец, безумец -- разумным, казалось бы, совершенно невозможны по существу своему; каким образом "нет" овладевает "да"?! Но тут и получает свое место космическая мефистофелевщина: именно "нет", туман, призрак, ничтожество сваливает столпов воли, энергии, выразителей и представителей мирового "да".

Тут -- туман, болото, болотные огни.

Тут -- ничего разумного!

И -- страшная сила!

Ведь в народе же и говорят про "наваждение", про "нечистую силу", -- откуда-нибудь взялись термины. Их "так" не выдумаешь. Народ, в веках наблюдения, заприметил эти необъяснимые, темные обаяния, эти "ночные чары", противоположные "дневной очевидности", где разумное охватывается безумием, порядочное и регулярное вовлекается в вихрь крутящегося порока и грязи.

Слово "разврат" решительно ничего не объясняет: мало ли молодого, красивого, что предлагает какой угодно разврат. Улицы полны им. Но почему с улицы поднимается одно, поднимается определенное имя, один образ, -- который начинает "чаровать и волхвовать". Явно, что разврат здесь осложняется чем-то: и в этом осложнении и лежит разгадка всего. Но чем осложняется? Как? Никто не знает, кроме погибших, погубленных.

Воображать, что Победоносцев вошел бы в первый попавшийся дом, потому что там ему предстояло бы вкусить некоторое щекочущее нервы удовольствие, -- значит совершенно не иметь понятия о лице его. Он входил к покойному Полонскому. Принимал у себя для уединенных разговоров Достоевского. Но зачем он входил к Штейн? Омут... Омут, который тянет. Но мы ничего не поймем, если предположим, что тут причина лежала в коротеньком, сухом, вписуемом в протокол "удовольствии". А Пергамент? -- Свежий, молодой, без старческой расслабленности?.. Если этот "омут" тянет двоих столь несродных лиц, если он тянет в себя Победоносцева и Шульца, -- то уже эта гамма, это растяжение говорит о чем-то исключительном. И непременно -- не только телесном.

"Ольга Штейн замечательно говорила"...

"Она была замечательно умна"...

Так мне приходилось выслушать в Петербурге...

Что такое "ум"? Это -- не система мысли, какую найдешь во всякой книге. Живой ум, ум живого человека чарует без "системы" -- какими-то недоговоренностями, обещанием, блеском догадок, каких не найдешь в "книге". "Ум" может "околдовать", будучи очень мало последовательным и логичным. "Напечатать" мысли этого "ума", -- получится чепуха: а слушая, -- заслушаешься. А "слово"? Его тайну выразил поэт, сказав:

Есть речи -- значенье

Пусто иль ничтожно,

Но им без волненья

Внимать невозможно.

И в особенности это относится к "речам" женщины: тембр голоса, задушевность, интимность, -- все это манит к себе, вовлекает в себя, независимо от смысла речей. "Милая чепуха, без которой мы не можем обойтись". Разве Пушкин не подпадал очарованию этой "чепухи"? Не знал чар ее Гейне? Оба они были безумно увлечены какими-то "щебетуньями", которые ничего не понимали в поэзии одного и другого и даже нисколько не интересовались этою поэзией. "Подруги жизни" того и другого были так далеки внутренно от сокровищ их ума и сердца, что одна из них называла своего мужа по фамилии, как совершенно далекого, совершенно чужого человека, а не по имени.

Все это я привожу как пример, без малейших аналогий с Ольгой Штейн. Аналогии не было в существе. "Омут" Ольги Штейн был совершенно другой, -- опасный, грязный и черный. Но я привожу эти примеры для того, чтобы разбить то предположение, будто 1) притягивать человека может только разумное и добродетельное, притягивать гения, притягивать твердую волю, и что 2) Ольга Штейн, несомненно, начинала не с прямого действия на чувственность, но вовлекала жертвы в сети своего ума, притворства, ловкости, где "натура" и "искусство", врожденные дары и их обработка, были смешаны почти гениальным образом. Опять вспомним: Победоносцев вместе с Шульцем.

Совместимость невероятная!

-- Теперь эта шельма не ускользнет у меня...

И с этими словами судебный пристав, поднявшись в 8 часов утра, с исполнительным листом в руках, поехал описывать ее имущество. Она, разбуженная, вышла к нему в утреннем капоте, неглиже. И когда, в час дня, он уходил от нее, -- он низко кланялся ей, говоря:

-- Не беспокойтесь, утешьтесь, ничего не будет. Ваше имущество останется в целости, и сами вы не будете подвергнуты ни малейшей неприятности.

И затем погиб, как Пергамент, покончив самоубийством, разоренный и искалеченный в службе, в жизни, в семье.

Так мне был передан коротенький рассказ человеком, стоявшим близко к Пергаменту.

Другой человек, серьезный присяжный поверенный, мне передавал о присяжном же поверенном, что это был человек корректный, счастливый семьянин, отец нескольких детей. Но, не то что "сблизившись", а прикоснувшись к Ольге Штейн, -- а всякое такое "прикосновение" вело и к "сближению", -- он оставил любимую жену и детей, забыл долг и честь, разорился в прах, истратив до двухсот тысяч рублей, и кончил самоубийством же, несчастный и опозоренный.

Что это такое? Назвать голым образом это "развратом" -- нельзя. Если это и назвать так, то нужно разуметь разврат какой-то духовный. Тут наступали пьянство души, отрава души, разврат души -- прежде, чем доходило до разврата телесного.

Но кончалось и развратом телесным. Года за два до поднятия дела об Ольге Штейн, и потому вне связи с ее именно именем, ко мне приходит один из самых восторженных почитателей престарелого государственного человека и говорит:

-- Поразительную новость узнал. Вообразите, у него была любовница... Зная этого старца за влюбленного в свою жену человека, в жену молодую, властную и, действительно, красавицу, -- я только рассмеялся:

-- Не может быть. Сказки. Никакой нужды... Да, ведь, он под башмаком у своей жены-красавицы. Чего же ему еще нужно? Любовь, обладание любимой женщиною... Ну, и кроме того, ум и лета.

-- Верно. Сын его друга рассказывал: "Отворяю я нечаянно дверь в кабинет отца и вижу -- отец мой с этим старым чертом сидят, а перед ними ходит голая женщина... Я захлопнул дверь и плюнул".

Сомневаться было нельзя. Все имена были названы.

И сюда могли присоединиться цели шантажа: вдруг подобная сцена, секретно от участников, но по указанию главной виновницы, закрепляется фотографическим аппаратом. Да и не эта только сцена, а нечто большее, скрытнейшее, унизительнейшее. Мало ли что может быть "задокументировано" фотографией, письмами, записочками? Любитель "сладостей" после года "интимной дружбы" мог очутиться в полной власти, -- до зареза, до петли, до пули, -- в руках любой шайки шантажистов и, отдав сперва имущество за молчание, мог потом, в страхе разоблачения, покончить и с жизнью. Повторяю, об этом случае мне было рассказано вне связи с именем Штейн, и его я привожу только для примера, как делаются или как могут делаться эти черные дела. Вариантов, конечно, бесчисленное множество. Но мирному обывателю нужно показать хоть какой-нибудь пример, чтобы он мог развить его умом и воображением...

И, в конце-концов...

Все это сфера богатства, власти и "значительности". "Незначительные люди" сюда не попадают. Они не нужны. "Какой в них жир". Пауки ловят жирную муху и высасывают из нее весь сок. Мертвую шкурку бросают. Но общее условие этого?

Излишество средств, пусть даже временное, в виде "гонораров", -- и незанятое время, по крайней мере, время нерегулярно занятое, имеющее в себе свободные промежутки, -- вот общее условие, питающее это "болото". Здесь разыгрывается фантазия, экстравагантные вкусы, как, с другой стороны, в "пауках" здесь культивируются соответственные таланты, не одни физические, но и духовные. Вся атмосфера становится гнилостною, пряною и пропитанною своеобразным электричеством. В "рабочей атмосфере" ничего подобного бы не зародилось. Нет досуга. Ни таких лишних средств. Ни -- самое главное -- утонченных нервов, сплетенных из челюстей паука, бархатного пуха с крыла бабочки и из прозрачного крыла стрекозы, как это описывает Шекспир, -- говоря о колеснице волшебницы-царицы Маб. Процесс Ольги Штейн характерен для нашего времени, как процесс Стенель, как процесс панамцев, как страницы скрытых до времени хроник Версальского дворца и дворца Юстиниана Великого, который построил Софийский собор и около которого стояла куртизанка Феодора, -- наездница в цирке и затем супруга греческого императора... Все эти вещи гораздо сложнее, чем они кажутся. "Простыми" они кажутся только тем, кто не барахтался в этом "омуте", кто видел со стороны борьбу мухи и паука: но в этой борьбе, в самом деле, проходят "тайны вечности и гроба", и они всегда любопытны. К сожалению, истинного, подлинного и подробного их изображения, с полным постижением дела, не было никогда дано. Имеем схемы и протоколы, показания полиции и усталых -- врача и судьи, которые рассматривают "очередное дело"...

Впервые опубликовано: Русское слово. 1910. 16 февр. No 37.