# Об отроческом и юношеском чтении

Василий Васильевич Розанов

## В.В. Розанов


## Об отроческом и юношеском чтении


Всякая хоть сколько-нибудь оригинальная мысль не только долго помнится, -- но и не забывается никогда. От всякой новой мысли мы богатеем, развиваемся, -- и каким-то вечным богатством. Но так скучно жить на свете, потому что "нового" мало что попадается. Все и везде одни и те же "культурные приобретения": как турниры в средние века. Скучно, однообразно и серо.

Такую "новую мысль" о детском и вообще об ученическом чтении мне пришлось выслушать лет пять назад в речи преподавателя русского языка и словесности, произнесенной на праздновании 25-летнего юбилея женской гимназии г-жи Стоюниной. Речь шла вразрез с общими представлениями об этом чтении. Очень вдумчиво, очень мотивированно, наконец, очень заботливо (в тоне) преподаватель предостерегал от "увлечения" чтением. Не от чтения, а от увлечения в нем: и в этом смысле предостерегал как родителей, так и заведующих библиотеками, и особенно ученическими маленькими библиотечками. Обычно они руководят чтением учеников; и, обычно же, подталкивают их в чтение, поощряют и, словом, стоя у "специальности", гонятся обычным мотивом всякой специальности: "больше!", "скорее!".

"Не торопитесь", -- останавливал их всех вдумчивый, хотя и молодой еще, преподаватель словесности.

Интересны были мотивы его.

"Увлеченный" чтением (именно увлеченным), ученик очень скоро теряет чувство реальности... Оно затуманивается... Мысль и интерес ученика, прикованные к прочитанному, -- неделями, месяцами и, наконец, годами прикованные, -- так сживаются с "прочитанным", что весь реальный мир становится для него каким-то призрачным, малоценным, необязательным, наконец, даже неинтересным. Он теряет с этим миром реальную связь, координацию, согласованность с ним. Сильнейшие воздействия на такого ученика доходят до него как-то глухо. Между тем, в возрасте от 9 лет до 17-18 ученик не только ежедневно, но ежечасно находится среди воспитательных и обучающих усилий, направляемых на него и родителями, и школою: усилий обдуманных, организованных и которые если "разрушить" или "притупить", -- то вообще уничтожается всякое "образование" и "воспитание". Уничтожится самая "школа" и "родители", в зерне, в существе, в духе, в идее.

Наконец, ученик теряет, так сказать, осязание, чуткость к окружающим людям и предметам... Или видит их в фантастических очертаниях, сквозь призму "прочитанного". Сам он тоже не развивается нормально и натурально: душа его, натуральная, собственно глохнет. Естественно воспринимая все прочитанное пассивно (как же иначе?), он в собственных, врожденных дарах тупеет; но это скрадывается и от него, и от окружающих тем, что он носит в себе или, лучше сказать, носит вечно с собою массу привитых взглядов, точек зрения, наконец, сведений и знаний... Он кажется богатым, а на самом деле беден... Беден умениями. Беден реальными мотивами жизни. Беден реальными привязанностями... У него у самого и мало вкуса, и мало любви к кому-нибудь, к чему-нибудь. Но и это все скрадено от него привитыми и в сущности холодными, безжизненными суждениями и "почитаниями", взятыми из книг.

Чтение, именно увлечение чтением сыграло огромную роль в судьбах образованного русского общества. Она была двояка. До сих пор эта роль была если не всегда, то слишком часто и ярко благотворна; но иногда она бывала вредна, и в особенности она в будущем может быть вредна. Все зависит от уровня школы и от уровня окружающей жизни. Само собою разумеется, что если школа дика и безобразна (увы, еще так недавно мы имели только такую!), то "увлечение чтением", уводя мальчика из этой школы в мир хотя и фантастический, но всегда благородный, не низший, -- спасает его душу. Так были "спасены души" тысяч русских мальчиков в пору ужасной толстовско-деляновской гимназии: спасены единственно обильным чтением, "до самозабвения". Затем, не цветет и русская семья... В семьях разваливающихся, неслаженных, в семьях праздных, живущих на недобросовестные средства, кутящих или флиртующих -- чтение тоже было "единоспасительно", почти как "святая католическая вера" для "души грешника". Все это понятно само собою. Все это обширно договорит в себе каждый читатель.

В семье Кабанихи ("Гроза" Островского), Скотининых, Кит-Китыча и т.п., и т.п., само собой разумеется, что для мальчика и девушки начать "много и жадно читать" -- значило спастись из омута. Да: но если позади и ниже стоит омут.

Но если школа здорова и нормальна, если семья также чиста и светла, то разрывать с ними связь и переходить все-таки в довольно случайное руководство книг опасно; во всяком случае -- не нужно.

Не нужно просто потому, что это -- не природа, разумея слово это в обширном смысле. "Природа" -- это не одна ботаника и зоология, не только стадо животных и лес. "Природа" -- для каждого своя, во всякое время -- своя и особенная. Для детей "природа" -- это именно семья; и как продолжение и развитие семьи, как начальный шаг перехода от семьи к обществу -- школа, училище, учителя и воспитатели. Всему этому мальчик и девочка должны отдавать не только пассивное повиновение, "послушание и внимание" прежних лет и кондуитных тетрадочек: со всем этим дети и отроки должны находиться в живой, сочной связи, т.е. постоянно ярко осязать все это, слышать все это, видеть все это, думать над этим. Но условие этого -- свежая впечатлительность, незатуманенность головы. Т.е. прежде всего -- незатуманенность ее "чтением с увлечением". Последнее все-таки есть искусственный мир; мальчик читает о вещах, а не видит их; читает о предметах, явлениях, событиях, -- не имея с ними никакой реальной связи, никакого к ним реального отношения. Он читает вымысел и о вымышленном: и это чтение растит в нем силы вымысла, фантазии, воображения, в то же время подавляя реальную восприимчивость, заглушая и засоряя способности видеть, осязать и особенно любить реальный мир, привязываться к реальному миру...

На гения, как Пушкин или Лермонтов, на великий талант Жуковского или гр. А. Толстого, -- такое чтение произведет благотворное влияние. В автобиографии последнего поэта мы можем прочесть любопытные строки о таком "запойном чтении". Но когда в деле воспитания мы говорим о "примере", то всегда должны помнить, что это именно "пример" и только "пример", чаще всего противоположный правилу, общему закону. Пример -- это единичность, один случай. Странна и даже дика была бы гимназия, приноровленная к тому, чтобы в первый класс "принимать все Жуковских". Явно, что каждой гимназии суждено принимать в первый класс "обыкновенных мальчиков", детей горожан, обывателей, духовенства, купечества, свободных профессий, которые приблизительно тем же самым будут заниматься и сами. Сын адвоката, вероятно, будет тоже адвокат: и странно было бы подготовлять из него, по рецепту Манилова, -- "Фемистоклюса", или по другим рецептам -- мудреца, воздухоплавателя, поэта или общественного героя. Если есть дар ко всему этому, дар ко всем этим великим вещам и естественно сам великий дар, -- то он прорвется через все условия, прорежется через всякую обстановку школы и семьи. Ну, и пусть прорывается, одолевая ее... Льву -- и препоны львиные. А то у нас большею частью с силами и задатками ягненка рвутся к львиному положению, но как сил-то нет, силы -- ягнячьи, то и охают и стонут на "препоны"... Нет, уж продерись через них, как лев... Продерись через обыкновенную школу. "Обыкновенная школа", т.е. все школы всей России, оставя мысль "воспитывать Пушкина", должны воспитывать обыкновенного хорошего человека, с упорядоченными нравственными, умственными и физическими привычками, с добрым и положительным отношением к реальному миру...

Первый шаг к этому -- доброе и положительное отношение ребенка и отрока к его "природе", к своей детской и ученической комнатке, к кругу семьи своей, родителей, братьев, сестер; к кругу товарищей своих, сверстников; к кругу наставников и наставниц. Вот его "природа", которую он должен почувствовать, понять и привязаться к ней.

Но если от 10 до 16 лет он все "странствует по горам Кавказа" (повести Чарской в "Задуш. Слове"), или с индейцами сдирает скальпы с "светлокожих", или погружается с Жюль-Верном на дно океана, взлетает на луну и опускается в потухшие вулканы: то его "комнатка", его родные, его уроки, все учителя и воспитательницы покажутся ему до того "неинтересными"... Раньше, чем что-нибудь в этих родных понять, он их мысленно отвергнет; начнет смотреть на них тем полувысокомерным, полунебрежным взглядом, к какому все в России слишком привыкли от героев 12-14 лет... Ну, какой папаша-адвокат сравнится с капитаном Немо... Мальчику никогда не придет на ум, что и сам-то Жюль-Верн, автор торопливо написанных книжек, был тоже ужасно скучен сравнительно с Немо и его судьбой... В разгоряченном воображении мальчика капитан Немо -- герой, и притом живой герой, пусть даже мальчик и знает о вымысле; но через книгу он узнает столько о капитане Немо, так знает его интересную черту и гениальные замыслы, сколько он никогда не узнает о жизни и о душе своих сереньких "папы и мамы", которые все трудятся то на кухне и в детской, то около письменного стола и на службе, и ни на какую "луну" не взлетают... Мальчик никогда не поймет серьезно жизни своих родителей, он никогда не почувствует серьезно своей школы, наконец, и это главное, он сам не проживает серьезно своей жизни, увы, для тысяч мальчиков "обыкновенной", будучи с детства отравлен гипнозом, в сущности ложным и вымышленным, гипнозом страшных преувеличений и "печатной" идеализации, которой ничто реальное вообще не соответствует и ничто реальное не может же сравниться с ним. Из мальчика вырастет "бумажный герой", сам бессильный что-нибудь сделать, даже сделать обыкновенное хорошее, например честно исполнить всякое дело: но с преувеличенной требовательностью ко всякому, с жестокой критикой людей, с высокомерным взглядом на все окружающее...

И... несчастный из несчастных. Что может быть столь жалкое, как "обыкновенный Иван", махающий бумажными крыльями, которые его никак не поднимают к солнцу.

А ведь весь русский юношеский героизм таков...

Впервые опубликовано: Новое Время. 1910. 15 марта. No 12215.