# В родном гнезде

Василий Васильевич Розанов

## В.В. Розанов


## В родном гнезде


Мотивов, по которым живут люди в старости и в пожилом возрасте, -- вовсе не существует для молодого возраста. Все живут "привычками", но молодой человек еще ни к чему не привык... Как же спрашивать с него, "почему он не довольствовался привычною жизнью". Между тем у старших всегда есть этот мысленный полуупрек, полунедоумение; у посторонних взрослых это переходит в гнев, в осуждение, в досаду. "Жил бы, как мы", "как все"...

Но, увы: юный самоубийца никак не мог этого исполнить по отсутствию требуемой "привычной жизни". Он учился... повиновался старшим, "слушался".. . и кончил курс: к чему же тут "привыкать"? Это -- состояния, случаи, этапы на пути: а не то собственное "соизволение", в котором, "раскидываясь на софе", человек между 35-60 годами образует "привычки" и "привычную жизнь".

Ее нет у юноши, девушки. Как и нет жизни бытовой.

В ней растут дети, она есть обстановка их жизни, чаще всего даже несколько стесняющая их и потому враждебная, "несимпатичная" и проч. и проч. Но из себя бытовой жизни дети, отроки, юноши никакой не развивают, а потому и не могут отнестись вообще к бытовой жизни активно, любяще, привязчиво. Понятна наша любовь (35-60 л. возраста) к быту: мы его создали, он вышел из наших "привычек", из нашего "всего", и в этот "наш быт" прелестным пейзажем входят наши дети. Но тут ужасная наша ошибка считать для самих детей хотя бы чем-нибудь "быт нашего дома": для них он только несносен, скорее всего несносен. "Чем-нибудь" и даже "многим", "страшно важным" он станет для них только в их собственной старости, по воспоминаниям; но не раньше... Раньше -- это просто "чужое", "не мое". И тут -- закон природы.

Привязанность, любовь детей... Конечно, -- "к нам". Но тут родители и вообще родные страшно иллюзионны. Мировой закон, что из двух людей, связанных взаимною заботою, тот, который заботится, -- привязывается к предмету забот своих, и чем больше было забот, тем и привязанности больше. От этого не только несчастные дети, больные, неудачливые, но даже и дети порочные, "с которыми было страшно много хлопот и огорчений", -- до болезненности привязывают к себе родителей, до "глупости", "муки" и "смешного"; до -- "преступления". Счастливые дети, с которыми мало было хлопот, -- любятся меньше; очень талантливые дети, "преуспевающие" -- тоже любятся мало, любятся с дурным привкусом тщеславия (родительское тщеславие детьми). Что же открывают эти факты? Да то, что любовь сопутствует активности. Который из двух "во взаимной заботе" был активен -- тот и любит. Но отсюда выступает печальнейшее и роковое следствие, что "предмет забот", остающийся все время пассивным, инертным... совершенно ничего не чувствует к заботодателю... и смотрит по сторонам. Там его интерес. Там его привязанность. Там его возможная любовь.

"Свой дом", который так горячо и страстно следит за детьми, их развитием, их ростом, их судьбою, -- который вечно испуган за их сытость, тепло и одёжу, -- на самом деле, незаметно для родителей, все время остается "холодным домом" для детей. И тут просто -- судьба, без всякой вины детей. Собственно, родительскую о себе заботу дети сознают и даже тепло ее почувствуют лишь в своей старости, когда у них будут свои дети. И "благодарность своим родителям" они выразят не прямо по адресу, -- а вот в заботе о своих детях, и во всех тех теплых и мудрых словах, которые скажут им. Может быть, в этом устроении механизма связи поколений, где так много приходится родителям страдать, -- выражен старый и известный принцип экономии сил природы: ничего не расходовать непроизводительно. В самом деле, родителям, которые зрелы и сильны, которые твердо стоят на своих ногах, для чего детская любовь?.. Да, "приятно" было бы... Но природа "приятностей" не устраивает, а только неизбежности и нужное. Не расходуя детское чувство в юности, природа целиком его сберегла, чтобы бросить все и неизрасходованным по адресу беззащитных будущих их детей, которые без оберегания этим чувством не проживут, не выжили бы. Вот и все... Детям -- вечная любовь, и всякая. Родителям кое-что...

Вот отчего, когда произошло одно из "юных самоубийств", -- или вообще произошла трагедия с детьми, не спрашивайте родителей: почему это случилось? как? Менее всего они знают об этом... Именно для них это "полная неожиданность", -- совершенно чистосердечно. В подобных случаях самая жгучая, самая соленая капля капает именно на родительское сердце... о которых самоубийца в момент смерти менее всего думает и редко когда вспоминает. Разве что явилась надежда вернуться к жизни, и тогда он (или она) зовет "маму"... зовет как сиделку, как силу, как помощь, -- как пособие и средства, но, увы, не как друга... Это ужасно, но все это нужно сознать. Кто же знает "обстоятельства и причину" смерти? Непременно -- возлюбленная, если есть; будущая "жена", возможная "жена", -- теперь просто девушка. А если нет ее, -- "друг"... Товарищ по учению, по мечтам, по развлечениям. Как ни странно и до известной степени ни страшно, школьное товарищество стоит ближе, интимнее к юноше или девушке, нежели родители, день и ночь о них думающие.

Исключения из этого закона бывают, -- ибо все органическое и живое не бывает единообразным: но именно -- исключения, и только, не больше.

Юность имеет психологию, глубоко отличную от старости и зрелого возраста. И главная черта этого возраста -- необыкновенная жажда саморасширения...

-- Нет, что слава, даже всемирная... Народы умрут, история прекратится -- и с ними исчезнет вместилище моего имени... А я хочу вечно жить... хочу тоскливо... Вот если бы которая-нибудь планета или звезда самым путем своим, от века установленным и имеющим вечно продолжаться, вычерчивала на небесах мое имя... как вечное и неумирающее... никогда, никогда...

Так вовсе не в фантазии, а в действительности мне пришлось подслушать одно совершенно молоденькое желание...

А сил-то нет...

Уменья -- никакого...

И юноша (или девушка) живет, раздираемый между этою страшною жаждой расширения, собственно связанною с созреванием организма, -- и между полным бессилием. Отсюда, из этой коллизии, и рождается чаще всего в юных отчаяние. Как отсюда же рождаются и поступки героизма, необыкновенной смелости ("отчаянная" смелость) или, напротив, преступления. "Показал себя", "изведал свои силы" (с сомнением о них): это очень часто стоит единственным мотивом за спиною преступника.

Этой зимою мне пришлось пережить кое-что потрясающее в здешнем окружном суде. Пришел по делу, конечно, -- скучая и тоскливо. Хожу по тамошним бесконечным коридорам: и вдруг, встречно, прошли два солдата с саблями наголо.

-- Кого же здесь они рубить будут? -- скучая спросил я себя.

И вернулся... "Они" сидели перед камерою судебного следователя, и между ними "в арестантском" мальчик-юноша... Пройдя мимо, я спросил служителя судебного:

-- Это что? Кто это?

Он со страхом шепнул мне:

-- Убийца.

Убийца! Мальчик!! И я вернулся и опять прошел мимо.

С лицом не озлобленным, скорее ясным и счастливым, но "удалым", сидел отрок лет 16-17... Он был так красив, так одухотворен, с таким "идеальным оттенком" продолговатого, стройного лица, -- что бери кисть и пиши...

А я-то думал, по Ломброзо, что это "выродки", "врожденные" преступники, с лицом угрюмым и низким, с неразвитым лбом... С тусклым и подлым взглядом.

Но, конечно, и последние есть; но есть и эти вот исключения, "пишущие на небесах свое имя"... или идущие в пустыню "стать светочем христианства"... поднимающиеся первыми во время штурма на крепостную стену неприятеля... или уходящие с "бубновым тузом" в каторгу...

Тут кровь кипит, тут сил избыток...

Старые турниры, даже старые русские кулачные бои, какие вспоминает Лермонтов в "Купце Калашникове", или война -- приводят в определенное русло эту силушку сильную, силушку зеленую...

Но когда есть только "латынь" и "карьера" (непереносимое для "героя" понятие) -- эта "силушка" разливается в обществе и народной жизни, без форм, по всему пространству... И то течет мирно, то вскидывается каскадом. Где, как -- ни изловить, ни размерять невозможно... Невозможно предугадать и предусмотреть...

Но естественно и понятно, что этих каскадов тем больше, чем все в обществе больше застоялось, закисло, зачерствело...

Впервые опубликовано: Новое время. 1910. 29 марта. No 12229.