# Новые события в литературе

Василий Васильевич Розанов

## В.В. Розанов


## Новые события в литературе


Прежде, бывало, умрешь -- и назначат

тризну с похвалами. Теперь будущий

покойник сам и заранее кушает собственную

тризну. И пирог, и похвалы, и все...


Каким стыдом, каким невыносимым стыдом залилось бы лицо Белинского, если бы ряд друзей-писателей, покойные Боткин, Грановский, Герцен, Грубер, наконец Гоголь и Лермонтов, войдя в его комнату, похлопали бы его по плечу и сказали:

-- Ну, неистовый Виссарион, потрудился ты! Столько лет стоял на посту критики. Можно сказать, хранил честь литератора и отстаивал достоинство литературы. И уже болен, ослаб... Но не кручинься. Нет заслуги, которая бы не наградилась, и нет звезды, которая не воссияла бы. Вот билет, детина. Приходи. Устраивается:


ВЕЧЕР В.Г. БЕЛИНСКОГО


-- Я, Герцен, беру выяснить перед публикой: 1) "Общественное значение идеалов Белинского"; Боткин прочтет эстетическое mot [слово (фр.)]: "Белинский и Пушкин". Потом одна дама поиграет на рояли... что ты любишь? чего тебе хочется? 2) Лермонтов прочтет "Пророк" -- стихотворение, где он разумеет тебя и, наконец, 3) Грановский прочтет: "Были ли критики в древнем Риме, отчего их не было и что от этого произошло", -- все с намеками на тебя и упоминаниями о тебе. Потом хор, кантата, -- и прения о прочитанном; т.е. в сущности -- о тебе.

-- Да, да! Со всех сторон! -- подтвердил бы другой приятель. -И все, Виссарион, о тебе! Все о тебе, наш великий критик, гордость нашей литературы, слава текущих дней!!

Что почувствовал бы Белинский?! Нельзя и вообразить!! Но прежде всего нельзя и вообразить, чтобы друзья Белинского, или просто писатели того прекрасного и благородного времени, задумали подобное осквернение и Белинского и литературы. Ибо Белинский, при этом предложении приятелей или при таком предприятии вообще петербургских литераторов, залился бы краскою стыда и воскликнул:

-- Позор! Позор!!... Вы с ума сошли. Неужели в целой России вы, светлые головы ее, не нашли другого предмета, чем занять внимание публики, не нашли никакого интереса, русского или всемирного, о чем бы поговорить, побеседовать между собою. Да что я, покойник, что ли, чтобы обо мне говорить: "сей человек служил верой и правдой" и проч. и проч.? Или я Нерон, который, пропев песнь, ожидал увенчания публики? Или, наконец, я -- мертвая лягушка, которую потрошат в анатомическом театре? Ругать, хвалить и, наконец, разбирать, "доискиваться смысла" и проч. и проч., можно в критике, можно в журналах, в газетах. Там можно и "разнести по косточкам" и "вознести до неба", как вот я живого Гоголя или тоже живого Фаддея Булгарина. Но


ВЕЧЕР Ф.В. БУЛГАРИНА


могли бы устроить только его приятели по негласной службе. А


ВЕЧЕР Н.В. ГОГОЛЯ


этого просто и представить себе нельзя, иначе как пародии, шутки, только на маслянице, когда ходят все ряжеными, и только у приятеля на дому, и то лишь у такого, у кого водится дома водка, чтобы можно было потом всем перепиться.


* * *


Но то было 60 лет назад! Времена переменились. Страшно изменилось существо писателя. Изменилась душа русского человека... Слиняло одно лицо на нем. И зарумянилось другое лицо. И это румяное, самодовольное, признаюсь -- глуповатое лицо, похожее на масляничный блин с завернутою в него семгою, заявляет, публикует и печатает:


ВЕЧЕР КУПРИНА,

посвященный всесторонней оценке этого писателя,

в чтениях профессора N. N., поэта М. М., критика L. L.

С музыкальным отделением. После -- прения.


Так было два года назад. Просто, было мучительно читать... Неужели тогда Куприн пошел на этот вечер? И слушал 2 -- 3 часа, как его все хвалили и хвалили, т.е., конечно, под видом и предлогом якобы "критики", "разбора" и "анализа". И вот теперь, вообразите, я получаю повестку, где прописано:


Литературно-музыкальный вечер,

посвященный произведениям

ФЕДОРА СОЛЛОГУБА.


Вступительное слово Е.В. Аничкова: "Стыд и бесстыдство 80-х годов перед судом Чехова и Соллогуба. Зависимость личности от коллектива и детерминизм явлений, как основные данные миросозерцания Соллогуба. -- Поруганность Красоты. -- Надо быть злым. -- Добро и Красота в слиянии двух правд -- Правды-Обыденщины и Правды-Поэзии".

Романсы из "Ваньки-Ключника" Соллогуба. Исполн. г-жа Акцери (и еще две г-жи).

"Сказочки", его же, прочтет О.Э. Озаровская.

"Пролог" из трагедии "Победа Смерти" и сцену из новой драмы "Заложники жизни"... прочтут такие-то.

Сцены из "Мелкого Беса" и "Тяжелых слов" -- прочтут такие-то. Детские песенки и мелодекламации, -- музыка... "Гимны Родине"...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

"Чертовы качели".


* * *


По "сцене из новой драмы", которую, очевидно, можно было получить только из рук автора, нельзя не заключить, что объект "Вечера" есть до некоторой степени и субъект его, т.е. принимал хотя бы некоторое участие в его созидании, устройстве и, может быть, в самом замысле... Можно ли же представить себе Белинского, Добролюбова, Грановского, представить Лермонтова или Гоголя, представить Островского, Толстого, Гончарова, говорящими: "Господа, устроимте вечер обо мне"; или: "Господа, если обо мне хотите читать и меня класть на музыку: так вот вам новая неожиданная вещь. Будет занимательнее".

Просто, какой-то ужас... Где же это лицо у человека, -- то лицо, которое вопреки желанию, разуму, неожиданно все выдает, неудержимо покраснев... Я не говорю о Соллогубе, который, очевидно, поддался какому-то завертевшемуся около него вихрю: я говорю о коллективном "лице" всех устроителей... Как не почувствовалось того невольного сжимания горла, когда вы говорите невыносимо-неловкую вещь; или вот этой краски, застенчивости, когда делаете явную бестактность.

"Вечер об Евдокии Растопчиной"... еще кое-как можно представить. "Великосветская забава"... Можно представить себе, что Манилов согласился бы, если бы вкрадчивый Чичиков предложил устроить "Публичный вечер, посвященный рассмотрению планов Чичикова и Манилова".

-- "Очень приятно", -- проговорил бы Манилов. Ноздрев всеконечно и живейшим образом принял бы участие в "Вечере, посвященном описанию его порывов, успехов и неудач". Наконец, если перейти к писателям, то отчего не представить "Вечер о Поль-де-Коке"; но, например, "Вечер о Гизо" совершенно нельзя представить; и немыслим "Вечер о Шиллере". Вообще, это любопытно, о ком можно и о ком нельзя представить. "Вечер о веселых старичках из "Стрекозы" -- можно: но как представить "вечер о суровых юношах из "Русского Богатства"?! Что же все эти "разницы" показывают? Что ни о чем настроенном серьезно и хоть чуть-чуть торжественно -- нельзя, ни о чем озабоченном, тревожащем -- нельзя, и можно только о беззаботном, о пустом... Обобщенно: о том, что не имеет темы существования!.

Бестемное лицо!.. Бестемное время!..

Печальная разгадка и, может быть, страшные годы.

-- Не знаем, что делать... Чем заняться... Что бы почитать. Давайте друг о друге!!

Невесело лежать в могилах прежним русским писателям. Тяжелые им снятся сны...

Впервые опубликовано: Новое время. 1911. 5 марта. No 12564.