# Великорусский оркестр В.В. Андреева

Василий Васильевич Розанов

## В.В. Розанов


## Великорусский оркестр В.В. Андреева


Надели фраки, и балалайка удалась.

Это был последний инструмент, последнего русского человека, инструмент до того первоначальный, что он не только не "ожидал" от играющего слуха или уменья, но не ставит требованием даже присутствие у него всех пальцев... "Трынь-брынь" -- выходило, когда играющий просто "всей пятерней" махал по трем коротеньким струнам, издававшим коротенький звук, сейчас же умолкавший.

И им не наслаждались, а около него смеялись, гоготали. Он всегда был пьяный, этот инструмент, -- и в противоположность достопочтенной гармонии, которая ходила в смазных сапогах, балалайка ходила просто босиком или в опорках, совершенно невообразимых. На такой-то балалайке играл свою "барыню-барыню" пьяный мастеровой, завалившийся в канаву.

Мимо него проходил однажды Василий Васильевич Андреев и протянул, остановившись над пьяным:

-- Э-э-э...

Он был небольшого роста, и весь сжатый, -- с боков, спереди, сзади, -- сухой, крепкий, нервный. Волосом черен, и борода эспаньолкой à la Napoleon III. He человек, а "фрак"... Все в нем -- форма, срок и обязанность. Встает рано, ложится поздно, и все сутки в заботе, труде и неутомимости. Он остановился над канавой, услыхав "трынь-брынь", и произнес твердо:

-- Дело не в балалайке, а во фраке. Дело в том, что этот играющий на нем господин -- босиком, не трезв и не умеет работать. Если бы он умел работать, он и в балалайке отыскал бы средства и возможность художественного удовлетворения. А чтобы приучиться работать, надо прежде всего сбросить эти опорки и надеть французские штиблеты; далее -- заменить остатки рваной рубахи и штанов голландским бельем, галстуком последнего фасона, и -- главное! -- по "тугой мерке" сшитым фраком, который бы сжимал, облегал бы человека, как стальную форму, который был бы "лучше, чем застегнутый", даже не будучи застегнут. Вот когда он наденет этот фрак, мы посмотрим...

И он взял вывалившийся у пьяного инструмент и унес к себе...

И работал день и ночь над ним. Хлопотал, заботился; всюду ездил, изучал, расспрашивал. Размышлял, много размышлял. Собрал учеников, помощников, школу с непременным и единственным условием-каноном: "Никто без фрака да не приближается к балалайке".


* * *


И вышел через несколько лет "в Русь". Я слышал его, в частном доме, лет 20 назад, когда он только-только начинал: и хотя слушателями были все "люди русского направления", в халатах и полухалатах, он сам уже тогда был во фраке и в белом галстуке.

В этом и секрет.

В большом концерте 22 января в зале Дворянского Собрания ("бенефис оркестра") играли "Осень" Чайковского: закрыв глаза, вы слышали воющий ветер, такой печальный, такой одинокий, -- такой ужасный тем, что его покинули цветы и плоды, что он не ласкает никакой зелени, никакой жизни, и в нем самом нет жизни, а есть только страшная тоска стихии, несущейся над развалинами, над камнями, над бесплодной пустыней...

О, как страшно, и жалко, и пугливо! Это душа плачет, когда в ней осень, когда все потеряно, все утрачено...

Раскрыл глаза: перед замершим в благоговении залом сидит человек 70 людей в черных фраках и белых галстуках с сосредоточенностью монахов. И эти "монахи" Андреева, все с английскими проборами посредине головы, элегантные, молодые, энергичные, сидят над трехструнными балалайками, и каждый в отдельности и каждую минуту издает "трынь-брынь". Да, но и "Медный всадник" Пушкина состоит в каждой строчке и во всяком слове из "аз-буки-веди", т. е. не из большого добра.

Но


Люблю тебя, Петра творенье


... Андреев слил в шум ветра эти коротенькие, не способные к развитию звуки, звуки без тонов, звуки без теней... Тут что-то играли на "bis", в первом отделении концерта, играли "из Грига" (Андреев объявил): это был чудный шепот, -- и вы слышали, как грудь шепчущего задыхалась от какого-то волнения... Балалайки шептали...

Балалайки шептали!!!

Но разве "современный слон" не танцует, а из "счета по пальцам" древнего человека не вышла теперешняя алгебра? Все дело -- во фраке. Дело в том, чтобы не спать, думать, заботиться, на стуле сидеть прямо, а не разваливаться, чтобы вынести на чердак из жилых комнат всякие этакие "диванчики-разлегайчики", этакие "наши халатчики", сладенькие пуховички, и проч., и проч., и проч. Не туфли, а опара: нога так и тает. Андреев сказал: "Во-о-н!!!" "Это -- не туфли, а сам сатана, прикинувшийся туфлей и соблазнивший человека ко сну, лени и ничегонеделанью, за которыми он погибнет гораздо вернее, чем со всякими Мессалинами, за которыми все-таки надо еще поухаживать, т. е. потрудиться". "В туфле -- все семь смертных грехов"...

-- Да, --


Люблю тебя, Петра творенье...


... И, зажмуривая и открывая глаза, я все обдумывал на концерте "петербургский период русской истории", и Андреев дал ему такую изумительную иллюстрацию в своем концерте. Кстати: впечатлению помогали и немецкие голоса, а до начала концерта при входе -- речь французская и английская. Сзади же я по всей линии четвертого ряда кресел (позади себя) слышал сплошную немецкую речь "до" и "после" музыки. Иностранцы, очевидно, полюбили "Великорусский оркестр балалаечников В. В. Андреева", как одну из удивительных виртуозностей, какие достигаются над русским материалом его европейскою обработкой.

Слава -- Андрееву.

Но прежде -- слава Петру.

И очень большое "nota bene" нашим славянофилам.

22 января 1913 г.


Post scriptum


M. M. Иванов всегда логичен, всегда исторически-учен, и потому речь его всегда убедительна. Но он имеет esprit mal tourné {ум, направленный на дурное (фр.).}, -- и оттого его речи могут иногда получать разрушительное, вредящее значение. Такова его последняя длинная речь о В. В. Андрееве, который не для себя отнюдь, а для дела, предпринятого им на музыкальное просвещение всей России, ходатайствует перед Г. Думою о субсидии.

Дело это -- создание по городам и городишкам русским, при учебных заведениях, при воинских частях, при всевозможных маленьких сообществах, технических, промышленных, ремесленных и проч., великорусских оркестров, с употреблением древнейших и вместе простейших инструментов, балалайки, домры и гуслей. Учиться на таком инструменте всего недели две; всякий это сможет; и вместе с тем сам В. В. Андреев показал на своем оркестре, что "оркестр на этих инструментах" может давать волшебную музыку. Он имеет вдохновение к этому делу, -- то вдохновение, которого до него никто не имел, и после него мало надежды, чтобы кто-нибудь с такою же силою, с равным талантом и с таким же успехом получил, выразил и осуществил такое вдохновение.

Дело это вполне национальное, народное. Он дает талант, натуру, "врожденное"; пусть казна приложит свой "рубль" -- и дело сделается.

M. M. Иванов возражает:

1) Но ведь не давали же субсидии Славянскому, устроителю народного хора, и семья его чуть не гибнет с голоду. M. M. Иванов пишет это с негодованием и горечью. Но делает вывод: "Следовательно, не надо давать и Андрееву". Напротив, именно "надо дать". Зачем же делать сплошь два скверные дела.

2) Балалайка, домра и гусли -- не скрипка, "с ее тягучим волшебным звуком". И как "при железных дорогах" глупо заботиться о старых и несовершенных мальпостах и дилижансах, так точно незачем бросать деньги на ветер ради балалайки.

Да. Есть дороги. Но есть еще тротуары. И нельзя пренебрегать тротуара на Невском, "потому что есть железная дорога между Москвой и Петербургом". Явно, что скрипку не воспримет население, берущееся за балалайку, -- не воспримут солдаты, не воспримут приказчичьи клубы, не воспримут ученики ремесленных и реальных училищ, которые музыке могут отдать небольшие и короткие досуги, могут отдать ей невысокие музыкальные способности. В. В. Андреев все построил на небольших и на совершенно маленьких способностях, на небольшой привязанности к музыке: в том его гений, в том и величие его народного дела. Это действительно редчайшее сочетание огромного личного дарования с самым скромным требованием от других.

Германия, когда "возрождалась" после наполеоновского разгрома, поддерживала все подобные предприятия, клонившиеся к художественному, к умственному, к всяческому духовному возрождению народных масс немецкого племени. Не дать "зачервиться" народному телу, зачервиться в пьянстве, в разгуле, во всяких гадостях, -- это первое дело, первая забота государства. В этих намерениях построены и "Народные дома" у нас и во всей Европе, но, -- увы, -- сами, кажется, "зачервившиеся" нахлынувшим сюда потоком разгульного люда. Музыка Андреева, народная и элементарная, если бы она везде привилась (а она уже в сотне глухих и далеких городков привилась), дала бы множество узелков благородного притяжения народному духу и народным нравам, требуя, однако, от каждого участника не пассивного слушания звуков, но некоторой выучки и постоянного упражнения, которое приятно. Это сбережет множество народных душ, народных жизней, биографий; сбережет для трезвого труда и семейной жизни, для здорового и ясного быта.

Я думаю, и сам M. M. Иванов, в конце концов добрый и благожелательный человек и просвещенный музыкант, согласится с этим. И его esprit mal tourné обратится, "поворчав", в esprit bien tourné. Пусть и он пожелает доброго покровительства народных представителей истинно народному делу.

1913 г.