# Леонид Гроссман. Плеяда. Цикл сонетов. "Костры". Москва, 1922 г

Николай Николаевич Русов

"Возрождение", литературно-художественный и научно-популярный, иллюстрированный альманах. Том 2-й

М., "Время", 1923

Леонид Гроссман. Плеяда. Цикл сонетов. "Костры". Москва, 1922 г.

Автор этих стихотворений известен, как историк литературы и критик. Но ему этого недостаточно -- изучать и читать русских писателей. У него самого есть творческая жилка. Ему хочется воспроизвести былую литературную жизнь и самих ее деятелей живьем, наглядно, в художественном изображении. Очевидно, он сам до такой степени чувствует себя хозяином своего предмета -- истории русской литературы -- так погружен в ее ансамбль, в ее картину, со всеми подробностями, так ярко ее переживает, что в его сознании сами собой рождаются образы прошлого, облеченные в плоть и кровь. Л. Гроссман не только знает русскую литературу,-- он ее видит. Он уже показал нам сцены из жизни московских литературных салонов сороковых годов под названием "Вторник у Каролины Павловой". Теперь мы имеем второе издание его шестнадцати сонетов, рисующих портреты старых русских писателей. Это -- Веневитинов, Гнедич, Языков, Козлов, Денис Давыдов, Василий Пушкин, Жуковский, Баратынский, Зинаида Волконская, Батюшков, Вяземский, Кюхельбекер, Дельвиг, Пушкин...

Вот вам архивный юноша Веневитинов, двадцатилетний любомудр, в салоне княгини Волконской:

В тиши архивов, в говоре кружков,

За колоннадой мраморной гостиной,

Где восхищались Северной Коринной

Князь Вяземский и юный Хомяков.

Один поэт, не ведавший венков,

Но в тишине любимый Мнемозиной,

Питал свой стих премудростью змеиной,

Кормя мечту добычею веков.

Быть-может, первый пламенник Софии

Он в срубленных часовенках России

От Эллинских лампад затеплить мог.

Но рано он сошел в ладью Харона,

Успев сплести в цветущий диалог

Бред Шеллинга с виденьями Платона.

От Тредьяковского до Максимилиана Волошина, до Эриха Голлербаха редкий русский поэт не пробовал своих сил в чеканке строгих и замкнутых сонетов. И действительно, своей законченной формой сонет наиболее удобен, чтобы заключить в него законченный стихотворный портрет, в несколько выразительных штрихов. По-видимому, Л. Гроссману удаются также портреты. Перед нами Веневитинов и как застенчивый юноша, и как поэт, и как философ, поклонник Шеллинга и Платона... Для образа целого Пушкина сонет все-таки тесен. И Гроссман в последнем стихотворении дал лишь одну черту, один момент в жизни Пушкина, женатого, в 1835 г. с книжкой мудрого Монтэня в руках, тихого и чисто, уставшего на буйных праздниках Киприды...

В сонете о Козлове вся его несчастная судьба, отекшего гвардейского щеголя, и потом ночного балладника с мертвыми зрачками, но с прозревшею душею. Это редкое соединение у человека любви и знания литературы с поэтическим дарованием, которое устремлено на тот же предмет, что и научное изучение, дает в результате своеобразные художественные ценности которые и представляют нам сонеты Л. Гроссмана. Приветствую.


Н. Н. Русов.