# О Баратынском

Борис Александрович Садовской

## Борис Садовской


## О Баратынском


"Баратынский не поэт в единственном, истинном, в пушкинском смысле, но нельзя не уважать его благородную художническую честность, его постоянное и бескорыстное стремление к высшим целям поэзии и жизни. Ума, вкуса и проницательности у него было много, может быть, слишком много -- каждое слово его носит след не только резца -- подпилка, стих его никогда не стремится, даже не льется" 1.

---------------------------------------

1 Письмо И. С. Тургенева С. Т. Аксакову, 31 мая 1854 г. "Вестник Европы", 1894. No 2. С. 484.


В этих словах Тургенева любопытнее всего заявление, что Баратынский "не поэт в истинном, в пушкинском смысле". Не задаваясь определением того, что подразумевал Тургенев под "поэтом в истинном смысле" (причем истинный и пушкинский в глазах его синонимы ), припомним, что подобные сомнения возникали и у Белинского, который вынес автору "Сумерек" крайне суровый приговор. Позднейшая критика умалчивала о Баратынском. Как литературное явление, этот поэт был едва ли не первым в своем роде на Руси. Подле вдохновенных, полубезумных певцов выступил строгий, задумчивый созерцатель, художественно облекавший свои размышления в изящную форму. Пушкин так отозвался о нем: "Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем, как чувствует сильно и глубоко. Гармония его стихов, свежесть слога, живость и точность выражения должны поразить всякого, хоть несколько знакомого со вкусом и чувством".

Из приведенных отзывов видно, что Пушкин и Тургенев, смотрящие на Баратынского с совершенно разных сторон, оба выдвигают на первое место в его поэзии "мысль", "ум", "вкус". О "вдохновении" нет у них и помину. Правда, Пушкин добавляет еще, что Баратынский "чувствует сильно и глубоко", но разве можно безусловно доверяться дружеским критикам Пушкина? Благодушие и снисходительность свойственны царям и великим поэтам в равной мере. Пушкин всегда бывал щедр на чрезмерную похвалу тем, кого любил, и готов был, подобно своему Моцарту, говорить о друзьях: "Он гений, как ты да я". Дельвига, например, он искренно ставил ничуть не ниже себя, восторгался языковской шумихой, поощрял стихотворные упражнения Подолинского, Теплякова. Эта черта так понятна в Пушкине, который, как всякий гений, переросший свою эпоху, в творчестве и в жизни был мучительно одинок. Ему хотелось не только создавать самому, но и наслаждаться плодами чужого творчества. Между тем близких ему по духу людей было так мало, что уже смерть Дельвига, наименее значительного из всех, сразу "разрознила плеяду". Да и вся эта пушкинская плеяда, восторженно превознесенная Гоголем и принятая нами от него на веру, признается теперь единственно из уважения к самому Пушкину. Без него не было бы ни самой плеяды, ни памяти о ней: он создал ее единолично. Люди, никогда не читавшие хотя бы Дельвига, имеют о нем совершенно определенное представление из посланий Пушкина к этому маленькому поэту. Серьезно восхищаться Дельвигом, конечно, трудно. Стихи его, как говорится, в рот не лезут. Баратынский, как и Дельвиг, в значительной степени обязан своей славой дружбе с Пушкиным; без него оба они немыслимы, хотя сам Баратынский всегда тяготел скорей к Дельвигу, который был ему более близок и понятен 1. Думается, что ежели бы какой-нибудь Трилунный числился "другом" Пушкина, как Баратынский, или был одобрен им печатно, как Тепляков, он, наверное, не был бы так незаслуженно и прочно забыт.

---------------------------------------

1 Вообще пресловутая "дружба" Пушкина со множеством разнообразнейших лиц, дружба, за которую его нередко упрекали, кажется, была только маской: как поэт и человек он не мог не сознавать своего полного одиночества.


Многие альманашные звезды и звездочки, вращавшиеся вокруг славного созвездия, вовсе не так уже смехотворно-плохи, как принято у нас думать с половины сороковых годов. Всех их смела одна неумолимая комета -- Белинский, а вслед за ним широкое течение "натуральной школы" умчало в Лету Трилунного и Бороздну вместе с Бенедиктовым, Глинкой, Кукольником и Марлинским. Однако посягнуть на плеяду даже у "неистового Виссариона" не хватило духу.

Перечитывая Баратынского, ясно чувствуешь, что поэзия никогда не была для него неприступным храмом, убежищем в мире житейских треволнений, уходить от которых ему не представлялось никакой нужды. Философ в душе, он смотрел на поэзию только как на изящное ремесло, как на средство для удобнейшего высказывания прекрасных и светлых мыслей. Баратынский не забывается ни на минуту. При своей склонности к резонерству, он бывает порой как-то неприятно умен. Он, в сущности, везде одинаков, и так же ровен, ясен и прост в скорбных элегиях и изящно-холодных мадригалах, как и в скучнейших своих поэмах. В самом складе стиха его замечается напряженность: это нелегкое парение, а тяжелый труд, работа в поте лица.

Существует предание, что Пушкин в "Моцарте и Сальери" изобразил Баратынского и себя. Исследователи поняли эту параллель в том смысле, что великий поэт подозревал в Баратынском завистника своему гению. В пушкинской литературе это предположение справедливо опровергается, и действительно, подозревать Баратынского в личной зависти к Пушкину нет никаких оснований. Надо думать, что Пушкин, создавая Сальери, имел в виду косвенную цель: показать, во сколько художник-труженик ("не поэт в единственном, истинном, пушкинском смысле") при своем "уме", "вкусе" и "проницательности", при всей усидчивости и способности к труду, в тщетных усилиях воспарить неизмеримо ниже вдохновенного, Божиею милостью, поэта, того самого, кто


Крылатый слова звук

Хватает на лету и закрепляет вдруг

И темный бред души, и трав неясный запах.

Фет


А потому знаменитые слова Сальери:


Ремесло

Поставил я подножием искусству;

Я сделался ремесленник: перстам

Придал послушную сухую беглость

И верность уху. Звуки умертвив,

Музыку я разъял, как труп. Поверил

Я алгеброй гармонию --


ежели не могут относиться лично к Евгению Абрамовичу Баратынскому, то должны звучать несомненным осуждением холодному "статическому" творчеству его Музы. "Искусственности в искусстве" -- вот чего никогда не было у Пушкина. Можно восхищаться стихами Баратынского и их внешнею красотой, как прекрасным мраморным телом изваяний, но петь их, жить ими, любить, как любят живого человека, со всеми его особенностями и недостатками -- невозможно.


1910


## Примечания


Впервые под заглавием "Поэт-мыслитель Е. А. Баратынский" -- "Нижегородский листок", 1911, 17 января. Публикуется по тексту книги "Ледоход".


--------------------------------------------------------------------


Источник текста: Садовской Б. А. Лебединые клики. -- М.: Советский писатель, 1990. -- 480 с.