# Сны

Борис Александрович Садовской

## Борис Садовской


Приложение


## Сны


Была коза и в девушках осталась.

Случевский


Переодетый, в статском платье, прохожу Варваркой мимо института.

Там идет обедня; становлюсь за дверью, но все узнают меня.

Товарищи начинают шептаться.

Громовой голос инспектора: "Сюда, поди сюда!"

Выскочив на улицу, пускаюсь бежать; оглянулся -- вижу: учитель Голан с какою-то барышней.

Хочу поклониться и не могу. Ну, теперь не миновать мне карцера.

Дома встречаю того же Ролана; он беседует с мамой; кланяюсь.

-- Давно бы так.


1894


Шелест крыльев, щебетанье, нежный свист.

Я в Щербинке в саду выпускаю из клеток малиновок, зябликов, щеглят.

Напоследок и сам я, радостно взвившись, лечу за ними. Солнце, птицы, весна. Какое счастье!


1894


На мне малиновый с застежками кафтанчик; по переходам и лесенкам гоняюсь за девушкой в голубом сарафане.

Вбежал в светелку и остановился.

Девушка, сидя на полу, закрывшись руками, горько плачет.

Крупные слезы бегут из-под смуглых пальцев, падают, льются, стучат по крыше.

Проливной дождь.


1899


Гуляю по Откосу; за мной мерные удары.

Не оборачиваясь, знаю: это гроб чиновника, схороненного утром.

Гроб стоймя догоняет меня; вероятно, и покойник кажется стоящим.

Осторожно прибавляю шагу; гроб отстал.


1905


В ясную морозную полночь на Плющихе в доме Фета звякнула парадная дверь; он вошел в шубе и шапке, сделал несколько быстрых шагов, расправил белую бороду, оглянулся, подпрыгнул и полетел.


1907


У моей кровати при тусклом ночнике садятся знакомые покойники; тут и недавно умерший Петр Николаевич Званцов.

На всех мертвецах погребальные саваны, все мертвецы неподвижны; между ними суетится Яворовский; он в черном сюртуке.

-- Петр Николаевич, ведь Яворовский не умер; зачем же он с вами?

-- У него прогрессивный паралич.


1908


Стая кобчиков, сорвавшись с телеграфных проводов, кидается на меня, кричит, терзает грудь когтями, расклевывает сердце.


1908


Невероятная кавказская гроза, с раскатами, с молнией, с потоками, разбила мой послеобеденный сон.

О, как понятны мне теперь и Лермонтов и дуэль его!

Сон оправдал, а гроза перестроила мистический ход роковых событий.


1908


Вечерней порой в Ореанде у развалин садится иногда бесформенный гигант. Он точно из дыма слеплен. Я на него не гляжу. Цикады стихают, и море перестает шуршать.


1908


...вся в жарких слезах, распустив роскошные косы, прижимаясь мокрыми щеками к моему лицу, умоляет, жалуется, шепчет, зовет куда-то...


1912


Сгорбленный, дряхлый старичок в широчайших белых панталонах заковылял из бакалейной лавочки мне навстречу. Мы поравнялись, и я узнаю себя. Как я постарел!


1913


-- Михайлушка, что ты? -- По-русски...

Это голосок поэтессы Львовой; стихи обрывает стон.

-- Подражание Некрасову, -- шепчу я в полусне.

За утренним чаем известие: Львова застрелилась.


1913


-- Сколько вы платите за все?

-- Рублей четыреста.

-- Не может быть! Четыреста за белье!

-- Ах, за белье! Pardon, madame! Мне показалось, вы спросили "за все". За белье немного.


1914


[-- Ну что, жилки жизни растягиваются?

-- Растягиваются, профессор.


1914]


...и вот он кинулся в воздушный океан; блеснуло раз голубое крыло, два голубое крыло; какая свежесть и сила!


1914


Старый чиновник в поношенном фраке, в черепаховых очках, грозит мне пальцем.

Лица не разобрать: сливается с туманом.

-- Да ведь это Вознесенский проспект: тут и Гоголь жил!


1916


Я бегу по московским улицам голый, в чем мать родила, под косым холодным дождем.

Тверская будто вымерла: ни души.

Скачу через лужи, подпрыгиваю, кривляюсь. Чего бояться?


1917


Наш институтский батюшка отец Николай подвел меня к отцу Иоанну Кронштадтскому.

Молча отец Иоанн достает из кармана в свертке артос и высыпает мне в подставленные пригоршни.


1917


На кресле у стола государь в тужурке без погон, задумчивый и грустный. А я на коленях, обливаясь слезами, целую его руки, клянусь ему в верности, обещаюсь умереть за него.


1918


Над очарованным снежным Тобольском лазурное небо и полный блестящий месяц.

Проходя по дворцовому залу в полонезе с великой княжной Марией Николаевной, вдруг вспоминаю: ведь этот роскошный месяц светит теперь на мою постель.

Открываю глаза, но месяц в окне безжизненный, побледневший.


1918


[К. Р. в расстегнутом военном сюртуке за пианино поет:

-- Ликуйте, христиане,

Назначен Ориген.


1918]


...с высоты Голгофы и Гете нуль...


1918


В огромадной квартире Бориса Никольского ни мебели, ни картин, ни книг.

От зимнего солнца глаза режет.

Мы вдвоем в опустелой яркой столовой. Никольский громко толкует о писателях, о придворных сплетнях, хохочет, острит.

Между тем ослепительный солнечный блеск начал сменяться зловещим вечерним заревом.

Никольскому все равно.

Страшно подумать, как он проведет эту долгую ночь.


1919


Бывший полковник в рваном мундиришке с ощипанными эполетами, нагло глядя мне в глаза, назойливо твердит:

-- Лобик-гробик!

Рядом приплясывает молодая полковница в грязной короткой юбке. Она готова на все.


1920


Едет лысый на плешивом,

Едет чистенький на вшивом.


1920


В пустой нечищеной ванне коротконогий кретин: как есть резиновая кукла. Скрипучим голосом он повторяет убогую фразу; больше ему ничего не дано сказать.


1920


Я в гостях.

У хозяина каждый седой волосок в бороде легко сосчитать; без труда различаю тончайшие морщинки на лице хозяйки; их молоденькая дочка раскрывает коробку конфет: мне издали виден розовый детский пушок на ее щеках.

Зеркало, диван, конфеты так и лезут в глаза; невозможная, болезненная четкость. И кажется, готов заговорить большой портрет государя в красном гусарском мундире.


1920


В Нижнем у нас семейное торжество.

Торопясь одеваться, ищу панталон: их нет. "Все подвенечное платье украдено!" -- доносится голос мамы.

Накинув пальто, отправляюсь просить панталон у графа Хвостова; по дороге целуюсь с какой-то толстой барыней.

Хвостов в меблированных комнатах; у него застал Крылова и еще двух-трех старинных литераторов.

Получив насмешливый отказ, клянусь отмстить эпиграммой и спешу в Ермолаевские бани. Банщица подозревает во мне жулика, но банщик заступается и очень любезно дарит свои штаны.


1929


Я уезжал; охранять мою комнату взялась Дунаева.

Вернувшись, вижу в переднем углу портрет Брюсова и декадентские картинки; рву их, топчу и тотчас же вместе с Дунаевой перелетаю в Третьяковскую галерею.

-- Как она лежит! -- патетически восклицает рослый блондин с великолепными усами, глядя на голую некрасивую натурщицу.

-- Вы поляк?

-- Да. Почему вы догадались?

-- По вашему тону. Вы знаете Налепинского?

-- Знаю. Он теперь уже старик.


1929


В носу у меня новый мир: предвкушение счастья.

Тщетно пытаюсь я что-то припомнить: счастье со мной, розовато-нежно-лилейное, травянисто-лебяжье. Райские птицы с кривыми хвостами, китайские вазы, гусли Алеши Поповича и неизъяснимый аромат.


1931


Митя Кузнецов разделся и бросился в печку. Я в ужасе.

Голос Лидии Васильевны: "Сгорел?" -- "Сгорел".

Немного погодя заглядываю в печь. Митя живой и одетый спит, положив голову в ладони; тороплюсь разбудить.

Лидия Васильевна и тут равнодушна.


1931


Дождик прошел; палисадники, крыши блестят; переулок умылся; сиреневый дым выплывает из труб; в сенях шипят самовары.

У калитки лежит лицом вниз застрелившийся студент.


1931


Спускаюсь по отвесной глинистой горе.

Мне страшно, но я начал молиться и уверенно спустился, слегка запачкавшись глиной.

-- Ну, это Надя отчистит.


1931


Владимир -- надломленная плитка шоколада; на серебристую облатку брызнул румяный сок переспелого королька.


1932


Захожу, как бывало, в подвальный кабачок, на мне сюртук с атласными отворотами, но в подвале уже все не то.

Меня, улыбаясь, встречают незнакомцы; начинается чтение реферата и как будто обо мне.

Кланяюсь, но тотчас соображаю, что прославляется писатель Петров-Водкин.

Какой-то мальчишка глядит на меня в упор. "Садовской -- Хитров рынок". -- "Да, я вас там встречал". Все хохочут.

Между столиками вертится Суворов в потертой визитке, гримасничает, объясняет фокусы.

-- Объясните табачок. -- Не могу, слишком страшно.

Высокая загорелая красавица шлет мне воздушный поцелуй.

-- Да разве я могу изменить моей Наде?

Незаметно удаляюсь; в передней вижу: у меня украдено пальто. Хочу снять с вешалки чужое, но не могу решиться.


1932


Всю ночь играли в дураки с Куропаткиным и его кухаркой. Вместо карт -- пожелтевшие старые письма из моего архива. Как я их теперь подберу?

Расспросить Куропаткина о Скобелеве мне так и не пришлось.


1933


...религия есть соотношение явлений к Богу...


1933


-- Что это за странные леденцы? -- Финоги. -- А, понимаю: из фиников.


1933


Ранняя весна. В уголке кладбища резвым столбиком вьются мошки.

Маленький кудрявый купидон, добродушно улыбаясь, налетел на мошек, разогнал их, покружился над могилами, задел крылом березовую ветку и утонул в розоватой полумгле.


1934


Занимается заря.

Буренин провожает меня по лестнице. Это не бельэтаж на Надеждинской, где был я когда-то, а кирпичный крымский домик, обвитый плющом.

Щурясь на багряные лучи, Виктор Петрович меня убеждает напомнить о чем-то.

Заря разгорается.


1936


Давид -- ветка крупного синего сладкого изюма; филолог -- блинчатый пирог с малиновым вареньем; прокурор -- слоеный ливерный пирог.

1936


В пароходной столовой первого класса все трясется: стулья, люстра, бутылки, бумажные цветы на длинном столе.

У пианино Чехов в pince-nez внимательно читает.

От непрерывной тряски pince-nez ползет с носа и летит под стол.


1938


Осеннее небо; на сером заборе цепь мокрых ворон; на дворе рядами строятся солдаты в серых шинелях.

Карканье снявшейся стаи, крики бегущих солдат.


1939


[Дверь на почту то и дело хлопает. Мне уже известно, что скрывается за ней.

Так и есть: на деревянной скамейке задыхается маленький, дряхлый, как лунь седой Фет в черном суконном картузике.

Сию минуту он умрет.


1939]


...в Екатеринин день на канале завсегда парад. И государь, бывало, раздавал солдатикам лук да картошку. А нынешний год государя убило бомбой...


1939


Волк с лицом писателя Пяста пробил головой мне грудь, застрял и начал биться между ребрами.

Я делаю усилие; волк выскочил из спины.


1940


Незнакомая комната. В дверях -- Константин Леонтьев, на ходу, картавя, договаривает что-то. Толстенький, быстрый, седой, в буржуазном пиджачке.

А в комнате компания учтивых москвичей.

Долго беседую с моложавым, поседевшим Черногубовым; наконец, замечаю: передний зуб у него вставной.


1941


Где-то в яицких степях разрывают могилу Пугачева.

Земляной пласт легко отвалился; под ним деревянный квадратный ящик с пунктирным изображением истлевшего трупа, схожего с обликом Пугачева, немного жидкости и неразрезанная новая, изящно отпечатанная книжка: 1924 год.

-- И здесь побывали!


1941


Кружок писателей сороковых годов.

Распознаю силуэты Григоровича, Тургенева, Панаева. Ко мне подскакивает Писемский:

-- Зуб замучил!

-- Попробуйте полоскать холодной водой.


1941


Неужели это Коля Алфераки? Молодой, сияющий, веселый, в красном костюме испанского гранда с кружевным воротником.

-- Ну, как же ты жил эти двадцать пять лет, рассказывай.

-- Рассказывай прежде ты.

Торопимся, перебиваем друг друга, смеемся и все никак не начнем.


1941


Кто-то сообщил мне под величайшим секретом, будто император Николай Павлович отбывает в один из отдаленных городов; окольными дорогами скачу туда.

В неуютном, как сарай, дворянском собрании низкий потолок, деревянные стены. Смущаюсь, разглядев на себе истрепанный сюртучок. Но и стоящие полукругом дворяне одеты точно так же.

Смотрят они на меня неодобрительно и сурово.


1942


Роскошно изданная книга Лескова. Она только что вышла и прогремела на весь мир.

На богато разукрашенной пестрой обложке -- Лубянский пассаж; фигурки людей шевелятся.

-- Вот Некрасов, -- замечает Лиза.

Действительно, одна из чуть видных фигурок имеет сходство с Некрасовым.

Внезапно пассаж принял соответствующий размер, совпадая в то же время с обложкой книги.


1942


Я -- Гринев; сейчас меня повесят.

Плачет обо мне не Савельич, а какая-то старушка.

Но, зная, что Гринев не должен умереть, я смело лезу в петлю.

Она из ваты и мгновенно расползается.


1942


Я и мой покойный учитель истории медленно проходим необозримое мелководное озеро, похожее на лужу.

Укорив историка свободомыслием, яростно кричу:

-- Будь проклят Александр II с его дурацкими реформами!

Обернувшись, вижу стоящего в черном пальто, со свернутым зонтиком Константина Петровича Победоносцева. Он осторожно улыбается.


1942


В рассказе Грина кто-то снимает комнату, где вещи рассматривать можно, но трогать нельзя. Под конец выясняется, что вся обстановка была зеркальным отражением.

Впросонках придумал заглавие: "Зеркало".


1942


Аукцион. Распродаю гравюры в ценных рамах; покупатели -- армяне.

-- Вот портрет моего законоучителя.

-- Да вы нам что-нибудь армянское покажите.

-- Я сам армянин.

-- Как так?

-- Я учился при Делянове.

Общий хохот.


1942


Проезжаю проселочной дорогой и вижу в сторонке озаренный нежно-розовый полудворец, полухрам; восхищенно любуюсь им.

А сбоку сидит на скамье пожилой бородатый Фет и тоже любуется.


1942


Развешивая у себя в кабинете царские портреты, говорю тоном няньки стоящему подле мальчику:

-- И поехали цари на войну и взяли с собой Пушкина, чтобы им сказки рассказывал...

В руках у меня неизвестно откуда пушкинский портрет.

И вот уже вместо царей красуется Пушкин.

-- Вся комната загажена!


1942


[-- Цявловский похож на каскад: он вечно рассыпается. А надо бить сильной струей прямо в рот.

Мой собеседник молчит. Присмотревшись, узнаю самого Цявловского.


1942]


Лиза разрезала пышный, горячий пирог с говядиной.

-- Принеси-ка портвейну: подлить в начинку.

Пока она ходила, я не вытерпел и с жадностью съел жирный, душистый ломоть.


1942


У меня званый вечер.

Юноша в смокинге рекомендуется:

-- Фияксен, покойник.

Меня разбирает смех, хотя я отлично вижу, что юноша не лжет.

Обращаюсь к гостям:

-- Фияксен, покойник.

Юноша всех их обходит, жмет каждому руку. Мне смешно.


1942


"Долиновская" -- значится на углу широкой пустынной улицы.

-- Это не в честь ли актера Долинова? -- спрашиваю графа Павла Сергеевича Шереметева. Вместо ответа граф на глазах у меня расплывается туманом.

-- Однако, где я?

Подхожу к оборванному смуглому парню, лежащему в траве.

-- Какой это город?

Грызя соломинку, он скалит белые зубы:

-- Коли бутылку осадишь, не то покажется.

Неторопливо бреду по Долиновской; со мной незнакомец.

-- Я здешний церковный староста.

Лавочки, пассажики, будки. У киоска беседует с продавцом сухощавый красивый старик в белом дамском платье.

-- Это наш архиерей.

Из клетушки вышла стройная блондинка тоже в белом. На груди -- большая круглая брошка, в этой брошке весь смысл и разгадка земной жизни.

-- А вот блаженная.

С улыбкой она смотрит на меня. Проходит дальше. На террасе пьет чай другая блаженная, брюнетка, злое лицо. Горничная недовольно замечает хозяйке:

-- От этой много не наживешь.

...после смерти вы узнаете, что время есть вечный момент...


1942


У Фета на Плющихе.

Выходит он в коричневой паре, здоровый, коренастый; дышит тяжело.

Молодой человек, половиной лица похожий на Цявловского, представил меня.

Бросаюсь поцеловать Фету руку.

-- Уж больно ты порывисто целуешь; скромнее надо, -- качает головой Полуцявловский.

-- Скромно целуют только у высочайших особ.

Фет смеется, берет мою руку и крепко, с одышкой жмет.

Один миг -- и мы в Воробьевке. Вдруг я превращаюсь в Фета, но он исчез не совсем и порой появляется; при нем я опять становлюсь собой.

Множество поклонников и все молодые; между ними дряхлый, в лохмотьях Лев Толстой.

-- Поэт Тентелелеев.

-- Фамилия дворянская: проси.

-- Как вы думаете, сколько Борису Александровичу лет? -- говорит Полуцявловский какой-то поэтессе. -- Ведь он ровесник Льва Николаевича Толстого.

Надя недовольна; она вообще не любит, когда заходит речь о моих годах.


1942


Получаю предложение участвовать в газете.

С кипой номеров стою на перекрестке; торговля идет бойко: газета нарасхват. Только вместо денег мне дают какие-то билетики.

Принимаюсь неистово хохотать; от хохота падаю и катаюсь по мостовой.


1942


Коля Садовский и я рассматриваем ярко раскрашенный лист, киноварью подписанный: Иоасаф, епископ Белгородский.

Перевернув страницу, входим в келью. Против окна спиной к нам сидит святитель Иоасаф; светлая ряса, прекрасные густые волосы. В углу жестяной плоский ящик.

-- Вот скрыня.

Коля указывает на потолок:

-- А это кривля?

-- Да, кровля, -- поправляю я, держа ладонь наготове: при первом кощунственном слове дать Коле затрещину.

Коля молчит.

Между тем святитель продолжает стоять неподвижно лицом к окну, спиной к нам.


1942


В книжной лавке сочинения Ивана Коневского с моим экслибрисом, черновые манускрипты Сковороды.

Еще магазин. В дубовом шкапу немецкие журналы, солидно переплетенные; тут же читальня; много народу. И все кто-то нет-нет да погладит меня по голове.

Оборачиваюсь: это хозяйка-немка, немолодая, не лишенная приятности.

-- Бедный мальчик.

-- Ошибаетесь: я только кажусь худощавым.

-- Бедный.


1942


На подоконнике огромный паук с лицом старого шляхтича. Касаюсь его концом трости; он, вспыхнув, сгорает, но неподвижный взгляд обугленных глаз все так же угрюм и зол.


1942


Могильная надпись: родители неделимому сыну.


1943


Скворцова привезла сорочки

В подарок для мамзель фон Л.

На них узорные листочки

Вырезывает Даниэль.


1943


...снежинка, коснувшись земли, превращается в грязь...


1944


## Примечания


Публикуется впервые по рукописи с карандашной правкой Садовского. В квадратных скобках восстанавливаются некоторые зачеркнутые автором фрагменты

Подзаголовок "Приложение" может говорить о том, что "Сны" должны были дополнять издание "Записок" либо "Дневника" Садовского.

Эпиграф -- Из вариантов к "Апокрифическому преданию" К. К. Случевского "Элоа".

С. 441. Львова -- Надежда Григорьевна, автор книги стихов "Старая сказка". Виновником ее самоубийства современники называли В. Я. Брюсова. Судьба Львовой отразилась в поэме Садовского "Наденька" (сборник "Морозные узоры") и стихотворениях "В санатории" ("Самовар") и "Невеста" ("Полдень").

Артос -- большой пшеничный хлеб, сохраняемый всю Святую пасхальную неделю в церкви и раздаваемый кусками в следующее за Пасхой воскресенье приходящим в церковь.

С. 442. К. Р. -- поэтический псевдоним великого князя Константина Константиновича. При посещении великим князем Нижнего Новгорода в 1900 году Садовской поднес ему свои стихи.

Ориген (ок. 185--254) -- христианский богослов и философ, оказавший огромное влияние на формирование христианской догматики и мистики; в 543 г. его учение было осуждено как еретическое.

С. 444. Митя Кузнецов -- писатель Д. Кузнецов, из нижегородского кружка молодых литераторов, собиравшихся в 1920-е гг. у Садовского. Автор романа "Елизавета", написанного по мотивам брюсовского "Огненного ангела" с перенесением действия в Россию времен гражданской войны; роман посвящен Борису Садовскому.

С. 446. Черногубов -- Николай Николаевич, хранитель Третьяковской галереи, владелец коллекции, где были и рукописи Фета. Садовской посвятил ему стихотворение "Самовар в Москве" (сборник "Самовар").

Коля Алфераки -- гимназический товарищ Садовского, которому посвящено немало страниц в "Записках".

С. 450. Коля Садовский -- младший брат Садовского, умерший 5 сентября 1912 года.


--------------------------------------------------------------------


Источник текста: Садовской Б. А. Лебединые клики. -- М.: Советский писатель, 1990. -- 480 с.