# Стихотворения К. Павловой

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин

## СТИХОТВОРЕНИЯ К. ПАВЛОВОЙ. Москва. 1863.


М. Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 т. М.: Художественная литература, 1966. Т. 5


Г-жа Павлова занимает в русской литературе одно из самых видных мест: она чуть ли не единственная в настоящее время представительница так называемой мотыльковой поэзии. Мотыльковою поэзия эта называется по имени мотылька, самого резвого, но вместе с тем и самого легковерного из насекомых, а происходит она по прямой линии от знаменитой песни о чижике, потом проходит сквозь кн. Шаликова и г. Шевырева и заканчивается г-жою Павловой. Вся эта поэзия есть не что иное, как стихотворное применение приятных манер к случайно встречающимся на пути предметам. Встретит, например, г-жа Павлова поэта -- она пишет послание поэту, увидит И. С. Аксакова -- пишет послание И. С. Аксакову, заприметит где-нибудь лампадку из Помпеи -- и ее не оставит без песнопенья. Ей все равно, к кому бы ни обращаться, что бы ни петь, потому что не предметы внешнего мира поражают ее, а она поражает предметы внешнего мира галантерейностью своего обращения.

Главный мотив этой поэзии заключается в том, что все в природе не столько премудро, сколько прекрасно, и что единственно разумная цель человеческого существования состоит в непрерывном разыгрывании различных приятных pièces de société {любительские спектакли.}. В силу такого воззрения, и жизнь и природа представляется рядом разнообразных tableaux de genre {жанровые картины.}, равно милых по достоинству и содержанию. Картина первая: вечер; синее небо усеяно звездами; река; за рекою роща, в роще рокочет соловей; на балконе сидят графиня и Вадим и объясняются в любви:


Графиня


Вы надо мной смеетесь.


Вадим


Я?


Графиня


Немножко.


Вадим


Помилуйте, я?


Графиня


Продолжайте.


Вадим


Но...


Графиня


Смеетесь вы забавно и умно.

Извольте.


Вадим


Да поверьте...


(Графиня роняет платок. Вадим поднимает его и, подавая, говорит вполголоса.)


Что за ножка!


Прелестно. Картина вторая: полдень; небо столь же безоблачно, как и вчера, но на нем вместо звезд стоит палящее солнце; графиня и Вадим уже объяснились; они сидят на балконе несколько утомленные и смотрят, как по реке плавают белые лебеди; вдали виднеется пахарь, который всею грудью налегает на соху; но так как он далеко, то графиня и Вадим не видят его загорелого лица, не видят крупных капель пота, покрывающих это лицо, не видят испитой, ободранной клячонки, через силу передвигающей ноги в вязком черноземе; им кажется, что это лишь особый жанр, что это только милая подробность, необходимая для полноты общей картины. Под влиянием этой мысли графиня берет лиру и поет:


Труд ежедневный, труд упорный!

Ты дух смиряешь непокорный,

Ты гонишь нежные мечты;

Неумолимо и сурово

По сердца области все снова,

Как тяжкий плуг, проходишь ты,

Ее от края и до края

В простор невзрачный превращая,

Где пестрый блеск цветов исчез...

Но на нее в ночное время,

В бразды -- святое сеять семя

Нисходят ангелы с небес.


Не взыщите, что графиня поет нескладно; во-первых, она утомлена разговорами с Вадимом, во-вторых, ей жарко, и в-третьих, с мужичка будет и этого. Затем следуют картины: третья, четвертая и т. д. и т. д.

Хотя такие мотивы мало-помалу утрачивают в нашей литературе право гражданственности, однако есть еще избранные сердца, в которых они держатся упорно и которые не прочь даже подчас ими щегольнуть. Людям, отрицающим русский прогресс, чтоб убедиться в неосновательности подобного отрицания, достаточно прочесть сборник стихотворений г-жи Павловой. Они без всяких сторонних убеждений поймут, что нынче сделалось уже невозможным многое, что было не только возможно, но даже считалось довольно приятным явлением немного лет тому назад. С этой точки зрения, мы приветствуем книжку г-жи Павловой, как факт отрадный и даже достойный подражания не только в сфере поэзии, но и в различных других сферах человеческой деятельности. По крайней мере, люди, занимающиеся отрицанием для отрицания, могли бы легко удостовериться, что гиль современная все-таки имеет более складу, нежели гиль архивная.

Вот, например, какое представление составила себе г-жа Павлова о поэте:


Но проходит между нами

Не один поэт немой,

С бесполезными мечтами,

С молчаливыми очами,

С сокровенною душой.

. . . . . . . .

Им внушают вдохновенье

Не высокие труды,

Их призванье, их уменье --

Слушать ночью ветра пенье

И влюбляться в луч звезды.


Не говорим уже о том, что стихи эти не что иное, как лепет галантерейной души, по местам вовсе лишенный смысла; спрашивается, что ж в том особенно сочувственного, что человека не занимают высокие труды, а занимает луч звезды, что в том заслуживающего поощрения, что человек обуревается бесполезными мечтами и ходит с молчаливыми очами и сокровенною душой? Всякий, встретив такого человека, скажет: быть может, сей человек весьма чист душой, но что он глуп, это доказывается именно тем, что он ходит с молчаливыми глазами и сокровенною душой. За всем тем г-жа Павлова все-таки чего-то требует для людей этой категории, правда, не очень многого (asini exiguo pabulo vivunt {ослы питаются скудным кормом.}, но все-таки требует. Она обращается к толпе и требует:


Пусть им только даст она

Уголок, где шум немеет,

Где полудня солнце греет,

Где с небес глядит луна, --


одним словом, чего-то вроде дарового места в богадельне. Ну это, пожалуй, можно еще дать; но мы крепко сомневаемся, чтобы сами поэты удовольствовались такою скромною долей. Несмотря на бесполезные мечты, а быть может, именно по причине их, народ этот имеет наклонности скорее сибаритские, нежели аскетические. Вспомните, какую тревогу поднял недавно г. Фет из-за 11 рублей, чуть-чуть не пропавших у него; да это и понятно, потому что ведь он поэт, а поэт, по выражению г-жи Павловой,


Он вселенной гость, ему всюду пир,

Всюду край чудес;

Ему дан в удел весь подлунный мир,

Весь объем небес.

Все живит его, ему все кругом

Для мечты магнит;

Зажурчит ручей, вот и в хор с ручьем

Его стих журчит.

Заревет ли лес, при борьбе с грозой,

Как сердитый тигр, --

Ему бури вой лишь предмет живой


Сладкозвучных игр. Вот для того-то именно, чтобы предаваться этим "сладкозвучным играм" вполне свободно, и нужны те одиннадцать рублей, о которых хлопотал г. Фет. И затем, хотя г-жа Павлова в другом стихотворении "Мотылек" и советует поэту уподобиться этому красивому насекомому, то есть "покинуть земную обитель, упиться чистым эфиром и порхать оживленным сапфиром", но это она делает неосновательно, во-первых, потому, что поэт все-таки человек и мотыльком ни под каким видом сделаться не может, а во-вторых, потому, что если бы, вопреки всем ожиданиям, поэт сделался мотыльком, то ведь и мотылек совсем не "чистым эфиром" питается, а также находит для себя пищу более благопотребную.

Да, это действительно странное явление. Целые литературные поколения бесплодно погибали и продолжают погибать в беспрерывном самообольщении насчет того, что действительно блаженство заключается в бестелесности и что истинный comme il faut состоит в том, чтобы питаться эфиром, запивать эту пищу росою и испускать из себя амбре. Где источник этого сплошного лганья? С какой целью допускается такое тунеядное празднословие? Ведь все эти поэты очень хорошо знают, что относительно еды и других органических отправлений они не уступят никому из простых смертных; мало того что знают сами, но знают также, что и другим небезызвестно это их свойство, -- и за всем тем все-таки упорствуют в притворстве, все-таки продолжают лгать самым постыдным образом. Повторяем: это явление странное, но оно не необъяснимо. Это продукт целого строя понятий, того самого строя, который в философии порождает Юркевичей, в драматическом искусстве дает балет, в политической сфере отзывается славянофилами, в воспитании -- институтками, сосущими мел и грызущими карандаши. Тут нет ни одного живого места, тут всё фраза, всё призрак; тут одна нелепость доказывается посредством другой, и все эти пустяки, склеенные вместе, образуют под конец такую умственную трущобу, которую с трудом пробивают самые смелые попытки здравого смысла.

Чтобы читатель не подумал, что мы пристрастны относительно г-жи Павловой, мы охотно укажем еще на несколько стихотворений, в которых высказывается ее задушевная мысль. Заслышит ли г-жа Павлова о перевороте 1848 года, он кажется ей чем-то вроде холеры; вычитает ли из газет о попытке Ломбардо-Венециянского королевства освободиться из-под австрийского ига, попытка эта представляется ей детскою вспышкой. Все это излагает она в послании к С. К. Н., где прямо так-таки и говорит, что знать ничего не хочет: ни


...про сейм немецкий,

Давно стоящий на мели...


ни


О вспышке этой детской,

С которой справился Радецкий...


О мотылек! да о чем же вы хотите знать, чем вы интересуетесь? чем вас можно утешить, милое, невинное создание? спрашивает несколько озадаченный читатель. На все эти вопросы мотылек отвечает самым удовлетворительным образом. Мы, мотыльки, говорит он, не станем обращать внимания на историю, в которой, того гляди, нас невзначай раздавят, а лучше уберемся-ка мы восвояси от всех этих обидчиков и


...будем жить, свой пыл смиря

И предаваяся хоть вере,

Что свидимся, по крайней мере,

В Москве, в начале октября.


Как видите, желание не выспреннее, но ведь много ли мотыльку и нужно? Порезвиться на Арбате, попорхать на Спиридоновке и ужаснуться своей смелости, залетев на Живодерку...

Точно таков же взгляд г-жи Павловой и на молодое поколение, выраженный ею в послании к И. С. Аксакову. Поколение это кажется ей толпою "пламенных невежд", по поводу которой приличествует сказать:


И, может, ляжет им на темя,

Без пользы, времени рука.

И пропадет и это племя,

Как богом брошенное семя

На почву камня и песка.


Одним словом, все живое представляется ей мертвым, все мертвое живым. Какой фокус-покус происходит в это время в ее сознании, посредством какого ряда умозаключений приходит она к такому неестественному результату -- это тайна из категории тех самых тайн, при помощи которых человек делается мотыльком.

Только и можно отдохнуть на стихотворениях вроде "сцены графини с Вадимом", да еще на "Монахе". Это последнее стихотворение до того прелестно, что мы не можем воздержаться, чтобы не выписать первый куплет его. Вот этот драгоценный перл:


Бледноликий,

Инок дикий,

Что забылся ты в мечтах?

Что так страстно,

Так напрасно

Смотришь вдаль, седой монах?


Далее этого мотыльково-чижиковая поэзия идти не дерзает.


## ПРИМЕЧАНИЯ


"Совр.", 1863, No 6, отд. II, стр. 311--316.

Рецензия посвящена сборнику стихотворений Каролины Павловой 1863 г., который, по существу, подытоживал ее творчество (в последующие годы она занималась почти исключительно переводами). В 60-е годы, когда в общественных настроениях господствовала "политика", а не "эстетика", элегические "раздумья" и салонно-светские "Послания" К. Павловой, ее взгляды на творчество и назначение художника в духе "чистой поэзии" воспринимались как анахронизм. Выход сборника был отрицательно встречен не только в "Современнике", но также в "Русском слове" (1863, No 6, отд. II, стр. 28--31 -- отзыв В. Зайцева) и "Библиотеке для чтения" (1863, No 8, стр. 80--86). Лишь газета "День" (1863, No 17, 27 апреля) -- орган славянофилов, с которыми К. Павлова была тесно связана, выступила с положительным отзывом о сборнике и поддержала тяготение поэтессы к славянофильской этико-религиозной и философско-исторической романтике.

Памфлетная рецензия Салтыкова подвергает резкой критике бедность идейного содержания поэзии К. Павловой и ее эстетические взгляды, "освобождавшие" искусство от общественного содержания и больших тем современности. Называя К. Павлову представительницей "мотыльковой поэзии", Салтыков ведет ее литературную генеалогию от сентиментализма кн. П. И. Шаликова и писателя "казенной", по определению Чернышевского, народности С. П. Шевырева. Он усматривает в творчестве поэтессы "продукт целого строя понятий... который в философии порождает Юркевичей, в драматическом искусстве дает балет, в политической сфере отзывается славянофилами, в воспитании -- институтками". Другими словами, Салтыков связывает поэзию К. Павловой с враждебной демократии идеологией романтизма и идеализма. В борьбе Салтыкова с этими системами его выступление по поводу стихов К. Павловой занимает важное место.


Стр. 363. ...послание поэту... послание Аксакову... лампадку из Помпеи... не оставит без песнопенья. -- Речь идет о стихотворениях К. Павловой "Поэт" (1839), "И. С. Аксакову" (1847), "Лампада из Помпеи" (1850).

...сидят графиня и Вадим и объясняются в любви. -- Далее приводятся фрагменты из драматического стихотворения "Сцена" (1855).

Прелестно. Картина вторая... берет лиру и поет. -- Картина вторая вымышлена Салтыковым в памфлетно-сатирических целях.

Стр. 364. "Труд ежедневный... Нисходят ангелы с небес". -- Салтыков намеренно присоединяет к отрывку из "Сцены" самостоятельное стихотворение К. Павловой "Труд ежедневный" (1862). "Заставляя" графиню произносить стихотворение самой К. Павловой, Салтыков как бы отождествляет поэтессу с ее светской героиней.

Стр. 365. "Но проходит между нами..." и дальше "Пусть им только даст она...". -- Оба отрывка взяты из стихотворения К. Павловой "Есть любимцы вдохновений" (1839).

...какую тревогу поднял недавно г. Фет из-за 11 рублей, чуть-чуть не пропавших у него. -- После реформы 1861 г. А. А. Фет выступил в печати с очерками "Из деревни", в которых упрекал власти за то, что они будто бы плохо защищают помещичью собственность от крестьян. В одной из статей ("Русский вестник", 1863, No 1, стр. 448--451) Фет рассказал о том, как он сумел только через мирового посредника получить от работника Семена неотработанный долг 11 руб. Жалобы Фета в печати по этому поводу долго служили предметом насмешек в демократических кругах (Д. Минаев. -- "Русское слово", 1863, No 6, стр. 7--11; В. Зайцев -- там же, No 8, стр. 62--67; Д. Писарев. "Русское слово", 1864, No 11. -- Собр. соч. в четырех томах, т. 3, Гослитиздат, М. 1957, стр. 95--96; см. также сатирические выпады Салтыкова в "Нашей общественной жизни", т. 6 наст. изд.).

Он вселенной гость... сладкозвучных игр. -- Процитировано стихотворение К. Павловой "Поэт" (1839).

Стр. 366. ..."покинуть земную обитель... порхать оживленным сапфиром" -- перифраза строк из стихотворения "Мотылек" (1841): "Упейся же чистым эфиром, /Гуляй же в небесной дали,/ Порхай оживленным сапфиром, /Живи, не касаясь земли.../ Покинь же земную обитель /И участь прими мотылька"... С этим стихотворением связано определение "мотыльковая поэзия", которое Салтыков присвоил творчеству представителей "чистого искусства".

Все это излагает она в послании "К С.К.Н.". -- Стихотворение "К С.К.Н.", написанное в революционном 1848 г., содержит декларацию общественной индифферентности поэтессы: "Годины этой многосмутной /Хочу не слышать крик и спор,/ Не спрашивать про сейм немецкий, /Давно стоящий на мели, /Не знать о вспышке этой детской, /С которой справился Радецкий".

Ломбардо-Венецианское королевство -- часть Северной Италии, находившейся с 1815 г. под властью Австрии. Восстание в Милане (центре Ломбардии) -- одно из основных событий буржуазно-демократической революции 1848 г. в Австрии. Кровавым усмирителем революционного Милана, а затем и всех областей Италии был генерал-губернатор Ломбардского королевства, участник жестокой расправы над революционерами, австрийский фельдмаршал, князь И. В. Радецкий.

Стр. 367. ...будем жить, свой пыл смиря... В Москве в начале октября -- последние строки стихотворения "К С.К.Н.".