# Цензор впопыхах

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин

(Лесть в виде грубости)

## М.Е. Салтыков-Щедрин


## ЦЕНЗОР ВПОПЫХАХ. (Лесть в виде грубости)


Воспроизводится по изданию: М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 т. М.: Художественная литература, 1966. Т. 5


## ПРЕДИСЛОВИЕ


Я давно уже помышляю, любезный читатель, о возможности предъявить публике такое произведение человеческого слова, в котором грубость (грубиянство, обличение) являлась бы в приятном сочетании с лестью и которое, в одно и то же время, удовлетворяло бы требованиям современности и не противоречило намерениям начальства. Если существуют на свете прогрессивные ретрограды и ретроградные прогрессисты, то почему же не существовать лести в виде грубости и грубости в виде лести! думал я, и думал, надеюсь, правильно. Нет сомнения, что грубость в диком состоянии, грубость абсолютная, в государстве, пользующемся покровительством законов, не возможна; по, с другой стороны, не подлежит сомнению и то, что публика настоятельно требует, чтобы писатели грубили как можно сильнее. Посему задача писателя знаменитого обрисовывается сама собою. Он должен действовать, так сказать, двуутробно: одною утробою изливать яд и хулу, другою -- источать тонкую паутину лести. Я знаю, что и до меня некоторые отличнейшие писатели выказывали в этом смысле намерения, заслуживающие всякого поощрения, но считаю, что опыты их были не совсем удовлетворительны, ибо лесть буйствовала в них слишком исключительно и притом во всей своей наготе. Я же, напротив того, думаю, что в литературном упражнении лесть должна быть распространена в виде тончайшего эфира. Поэтому, замечая за собой такой правильный образ мыслей, я решился. Я нарочно взял, для испробования своих сил на этом поприще, предмет самый, по-видимому, неприступный: думаю, пусть выйдет, что выйдет, но пускай же ведают россияне, что для россиян ничего неприступного не может быть. Вышло хорошо.


Примечание редакции "Свистка". Все примечания к этой статье составлены самим автором.


Бьет час ночи {Намек на то, что цензора обременены работами, но вместе с тем и на то, что цензора производят свои работы ночью, когда добрые люди занимаются только колдовством.}. В одной из блестящих частей города, в великолепной и роскошно убранной квартире {Намек этот дает понятие о получаемом цензорами достаточном содержании, но вместе с тем внушает, что содержание это едва ли ими заслужено.}, развалясь на гамбсовском мягком пате, полулежит цензор и читает журнальные корректуры. Глаза его следят за корректурой, а мысли витают в эмпиреях государственного благоустройства {Показывает, что цензор человек мечтательный и что мечтательные люди, по большей части, отличаются добросердечием. Но вместе с тем показывает, что и мечтательность в некоторых случаях не может считаться признаком добросердечия.}. Он думает о серьезном характере лежащих на нем обязанностей; он думает, что, с одной стороны, он не должен стеснять силы верноблагонамеренных излияний, а с другой стороны, не должен стеснять самого себя в мерах к ограждению молодых и неопытных писателей от могущих последовать для них неприятностей {Означает, что, несмотря на добросердечие, сей человек тверд. Комментарий обоюдуострый.}.

-- Моя задача двойственна, -- говорит он, лениво опуская руку, державшую корректуру, -- и между тем она единотождественна. Я преследую две цели, а между тем обе эти цели составляют, в сущности, одну и ту же цель.

Успокоенный этою мыслью, цензор снова принимается за корректуру и вдруг вскакивает как ужаленный.

-- Что это они пишут! что это они пишут! -- вскрикивает он и, как бы не веря глазам своим, подносит корректуру к богатой бронзовой лампе, в которой весело пылает блестящее пламя фотогена. Чтобы лучше увериться, он начинает читать вслух, с точным соблюдением всех знаков препинания.

"И потому, принимая в соображение, что, в существе вещей, общество привлекается к обсуждению сего предмета в размерах весьма благонадежных, мы думаем, что упомянутый выше проект представляет залоги преуспеяния весьма изрядного..." {Ничего не означает.}

-- "Мы"! кто это "мы"? -- прежде всего восклицает {По-настоящему, следовало бы сказать "неистовствует", но боюсь, не пройдет. Пусть так и остается "восклицает", но пусть читатели все-таки знают, что я не прочь был сказать и "неистовствует".} взволнованный цензор, -- ты, ты, ты -- и никто больше!

Но мало-помалу чувства цензора утихают и принимают серьезное направление. Дело в том, что нынче "мальчишки" так писать изловчились, что сам черт их не разберет. Хвалят они или издеваются, сочувствуют или только так время проводят -- определить это можно разве только посредством "Ключа к таинствам природы". Мало того что сами писать изловчились, но и цензуру к такому своему противоестественному слогу приучили и постепенно (вот где пригодилась постепенность!) достигли наконец того, что вещи отлично благонамеренные, но писанные слогом размазистым, весьма часто не проходят, а вещи противоестественные, написанные слогом, так сказать, вывороченным наизнанку, проходят весьма благополучно {Означает, что всякое дело надо делать умеючи. Сверх того, означает, не следует ли издать закон, которым вменялось бы авторам в обязанность выражаться понятно и категорически? И еще сверх того означает, не следует ли предоставить авторам свободу выражаться, как им хочется?}.

-- О черт возьми! что он хочет сказать этим? -- рассуждает цензор, ходя по комнате и зажавши себе обеими руками уши. Он знает, что когда человек желает пристальнее сосредоточить на чем-нибудь свое внимание, то непременно должен зажать себе уши {Обозначает внимание, с которым цензор исполняет свои обязанности.}.

-- Что он хочет сказать этим? -- повторяет цензор, -- "сего предмета"! какого это предмета!

Некоторый тайный голос шепчет цензору, что для того, чтобы знать, какое значение скрывается в словах "сего предмета", надобно прочесть фразу с самого начала. Он следует совету тайного голоса и читает.

-- Ну, "сего предмета" -- это ничего; это просто означает: "предмета сей статьи"... но что он хочет сказать посредством: "в размерах весьма благонадежных"? Любезничает он или ругается? {Обозначает: и этого-то ты понять не можешь!}

С одной стороны, слово "благонадежный", как доказывает это присутствие в нем слова "благо", имеет смысл совершенно благонадежный. С другой стороны, мало ли случалось в истории примеров, когда слова самые благонадежные оказывались впоследствии самыми неблагонадежными? Так, например, в древности, Тиверий (см. драму. г. Костомарова "Кремуций Корд") всегда выражался, по-видимому, весьма благонадежно, но впоследствии всегда же оказывалось, что он принадлежал к тайной секте "свистунов".

"А какое имеешь ты право давать словам автора непрямые толкования?" -- шепчет тайный голос {Обозначает, что закон (тайный голос) сам по себе всегда благодетелен, но исполнители не всегда следуют внушениям его. Объяснение для всех удовлетворительное.}.

-- Черта с два! "право"! -- отвечает цензор тайному голосу, -- чай, у меня жена и дети есть! {Обозначает, насколько узы естественные сильнее уз государственных. С другой стороны, обозначает, что и естественные узы, при силе воли и строгом исполнении предписаний начальства, можно препобороть.}

В голове его зреет проект: для рассмотрения нигилистских сочинений определить цензора из нигилистов; разумеется, такого нигилиста, который понимал бы нигилистские диалоги, но, в сущности, был бы человеком благонамеренным. Посредством такой комбинации достигалась бы двоякая цель: во-первых, всегда был бы под руками человек, который нигилистскую кабалистику мог бы читать à livre ouvert, и во-вторых, в лоно благонамеренности поступала бы лишняя заблудшая овца {Проект сей столь полезен, что говорит сам за себя. А потому обращаю на него внимание гг. командующих на заставах. С другой стороны, внезапное возникновение подобного проекта не доказывает ли вообще легкость, с какою такие проекты возникать могут!}.

-- А что, если никто не пойдет?

Ну, тогда можно прибегнуть к другому средству; можно, например, взять малолетнего сына каких-нибудь бедных родителей и отдать его в обучение к нигилистам, а когда он всем их приемам научится, то определить в цензоры.

-- А что, если он так там и погрязнет?

-- Ну нет! шалишь! этак и проектов, пожалуй, совсем нельзя писать будет! -- рассуждает цензор и снова принимается за корректуру.

-- "Залоги преуспеяния весьма изрядного"! гм... "изрядного"! Что такое "преуспеяние изрядное", да еще "весьма изрядное"! Что они со мной делают! Не пропустить -- не могу!.. ну, нет, врешь, могу!

Цензор опять обращается к корректуре и начинает выправлять ее. Вследствие поправок выходит следующее: "И потому, принимая в соображение, что, в существе вещей, общество привлекается к обсуждению сего предмета, мы думаем, что упомянутый выше проект представляет"...

-- И точка, -- говорит цензор, -- ну да, и точка. Дальше! "а так как при сем имеется в виду учредить надлежащий бдительный надзор, то, взирая с доверчивостью на настоящее, не теряем упования и в будущем".

-- Вон куда метнул! те-те-те... знаем, как вы "не теряете упования в будущем"! И ведь как он это подвел!

Цензор уже не задумывается и зачеркивает властною, уверенною рукою, оставляя только "упование в будущем".

-- Ну вот и прекрасно! и с предыдущим связь соблюдена! стало быть: "упомянутый выше проект представляет упование в будущем". Отлично! Но ведь как он подъехал! и статью-то, злодей, как озаглавил! "Сомневаться или верить"! а! (Зачеркивает заглавие.) Верить, милостивый государь, верить! (Пишет на место зачеркнутого: "И еще предлог к сочувствию".) Ну-с, что ж дальше? А дальше: "Ну, конечно". Эту фразу я полагаю оставить... да, ее надо оставить! Что она обозначает? О черт возьми... что она обозначает? Ну да, она обозначает... "ну, конечно"... то есть "конечно"... ну да... фу ты, черт! (Зачеркивает.) {Намек этот дает понятие о варварстве цензора, но, с другой стороны, не оставляет без обличения и варварства нигилистов, которые, во всех своих изворотах, имеют в виду одну цель: помрачение умов.}

-- George! ты будешь с нами завтракать, друг мой? -- спрашивает в эту минуту жена цензора, входя в его кабинет {Читателю может показаться странным, что я заставляю героя моего завтракать во втором часу ночи, но эта поэтическая вольность нужна была мне в двух отношениях. Во-первых, я сообразил, что ведь не скроешь же ни от кого, что действие происходит днем, а не ночью, и во-вторых, ночь мне была нужна для того, чтобы показать, какую страшную пертурбацию могут произвести занятия цензурой не только в жизни самого цензора, но и в жизни его домочадцев.}.

-- Мой друг! я голоден, но я есть не хочу! {Это также несколько странно, но если читатель вспомнит лекции г. Юркевича о самодеятельности души, то найдет, что это странность весьма еще умеренная.}

-- Это странно, George!

-- Я сам знаю, что это странно, мой друг, но если б ты прочитала вот эту статью (указывает на корректуры), то поняла бы, что можно потерять аппетит, не потерявши его!

Жена цензора очень миленькая, белокуренькая немочка, с быстренькими, голубенькими глазками, в которых выражается любознательность. Она берет корректурные листы и не столько читает, сколько играет ими.

-- George! что такое "упование"? -- спрашивает она.

-- "Упование", мой друг, -- это такое слово, которое нарочно пишется, чтобы показать, что упования не должно быть!

-- Зачем же ты, George, такие слова пропускаешь?

-- А разве я пропустил? (Читает.) "представляет упование в будущем"... гм... да!

-- Ведь этак мы, друг мой, можем нашего места лишиться! -- соображает жена {С одной стороны, обозначает, что женщина есть фиал всякого ехидства и что так называемые эмансипаторы суть самые пустые люди; с другой стороны, -- что женщины, по своей прозорливости и сообразительности, вполне заслуживают, чтоб их сравняли в правах с мужчинами, и что, следовательно, эмансипаторы совсем не пустые люди.}.

-- Что ж, стоит только вычеркнуть!

-- Ведь этак мы, друг мой, легко можем нашего места лишиться! -- пристает жена.

-- Ну что ж, и вычеркну!

-- Потому что ведь этак, друг мой, мы очень легко можем нашего места лишиться! -- повторяет жена.

-- Отстань, сударыня! зачеркну! (Зачеркивает.) {Обозначает, с одной стороны, доброту, с другой -- недозволенное слабодушие. Как кому угодно.}

-- Но этого для меня мало!

Цензор начинает сердиться.

-- Что ж тебе нужно, сударыня?

-- Но этого для меня мало!

-- Да объяснись же, мой друг!

-- Ты меня запер в четырех стенах этой великолепной квартиры! ты заставил меня бодрствовать по ночам!

-- Что же я должен сделать, мой друг?

-- Что ты должен сделать? ты спрашиваешь, что ты должен сделать? он спрашивает!

Вбегает Коля {Это доказывает, что у цензора могут быть дети, и еще доказывает... что мне надоело писать примечания и что читатель обязан доходить своим умом. Предупреждаю, однако ж, что мною ни одного слова не употреблено без умысла.}, розовенький и свеженький мальчик, очень похожий на мамашу; в глазах его также выражается любознательность.

-- Папаша! ты будешь завтракать? -- спрашивает он.

-- Коля! друг мой! -- говорит взволнованный цензор.

-- Ты спрашиваешь, что ты должен сделать? -- пристает жена.

Вбегает Джипси, резвая и милая левретка; она не спрашивает цензора, будет ли он завтракать, но лижет ему руки и веселыми прыжками, очевидно, доказывает, что ей было бы приятно, если б цензор пошел завтракать.

-- Вот все мое семейство! -- задумчиво грезит цензор, -- что с нами будет, если мы лишимся нашего места!

-- Ты спрашиваешь, что ты должен сделать? -- опять надоедает жена.

И она ловким движением руки разрывает корректуры пополам.

-- Блаво, мамаса! -- кричит Коля, хлопая ручонками.

Джипси радостно лает.

Цензор стоит в некотором изумлении.

-- Что ты сделала, несчастная! ты обезобразила казенную вещь! -- шепчет он, приходя наконец в чувство.

Не знаю, как ты, читатель, но я положительно нахожу, что цензура очень полезная вещь. Охраняя общество от наплыва идей вредных, она вместе с тем предостерегает молодых и неопытных публицистов от могущих случиться с ними неприятностей. Все это так верно, так верно, что у меня даже слезы навертываются на глазах от благодарности. Но для того, чтобы она достигала своей высокой цели, для того, чтобы устранить из ее решений характер случайности, я полагал бы: цензоров, во время исполнения ими обязанностей, запирать на ключ.


## ФЕЛЬЕТОНЫ И ЮМОРЕСКИ ИЗ "СВИСТКА" 1863 г.


Двадцать восьмого апреля 1863 г. вышел в свет девятый, и последний, номер "Свистка" ("Свисток. Собрание литературных, журнальных и других заметок") -- нерегулярного сатирического приложения к "Современнику" (No 4, ценз. разр. -- 20 апреля). "Свисток" был создан в 1859 г. Добролюбовым по идее Некрасова.

Главное участие в девятом номере принял Салтыков, ранее в "Свистке" не сотрудничавший. Ему принадлежат статьи, стихотворения и заметки -- напечатанные без подписи и под псевдонимом "Михаил Змиев-Младенцев", -- занимающие почти треть всего выпуска. Рукописные источники материала Салтыкова в "Свистке" неизвестны. Авторство Салтыкова установлено на основании его переписки с Ип. А. Панаевым (В. Евгеньев-Максимов. Новые материалы о сотрудничестве М. Е. Салтыкова-Щедрина в "Современнике. -- "Литературное наследство", т. 13--14, стр. 61, 70). Из письма Салтыкова от 26 апреля 1863 г. следует, в частности, что ему в "Неблаговонном анекдоте о г. Юркевиче" принадлежат лишь первые шесть страниц (журнального текста), остальные же восемь -- М. А. Антоновичу. Длительное время эта статья ошибочно приписывалась Салтыкову полностью (А. Н. Пыпин. М. Е. Салтыков-Щедрин, стр. 236).


## ЦЕНЗОР ВПОПЫХАХ


Эта юмореска -- одно из выступлений Салтыкова, направленных на дискредитацию царской цензуры и цензоров в их борьбе с революционно-демократической литературой и публицистикой. Непосредственным поводом для выступления явилась, по-видимому, реформа политического контроля власти над печатью, предпринятая в связи с общим реакционным курсом правительства, а также с польскими событиями. С января 1863 г. цензура из подчинения министерству народного просвещения перешла в ведение министерства внутренних дел. Тем самым она стала, по отзыву современника, "не чем иным, как полицией в области мысли и знания" ("Отечественные записки", 1863, No 2, стр. 67).


Стр. 276. ...на гамбсовском мягком пате... -- Гамбс -- старинный мастер мебели; пате -- род кушетки.

...посредством "Ключа к таинствам природы" -- теософски-алхимическое сочинение Карла Эккартсгаузена, пользовавшееся большой известностью в России (первое издание на русском языке -- в 1804 г.).

Стр. 277. ...в древности, Тиверий (см. драму г. Костомарова "Кремуций Корд") всегда выражался, по-видимому, весьма благонадежно, но впоследствии всегда же оказывалось, что он принадлежал к тайной секте "свистунов". -- Критика сразу же обнаружила сходство ситуаций в драме Н. И. Костомарова с жизненными коллизиями недавнего времени и прежде всего с процессом Чернышевского и другими сходными с этим процессом правительственными "мерами" (см., например, "Наше время", 1862, 13 октября, No 220, стр. 3--4). Сам же Костомаров позднее сообщал, что "Кремуций Корд" написан был им еще в 1849 г., то есть в пору саратовской ссылки ("Автобиография Н. И. Костомарова", М. 1922, стр. 357). Сближая исторические события, рассказанные в драме, с современностью, Салтыков распространяет это сближение и на одного из главных героев пьесы императора Тиверия, убийцы ни в чем не повинного, мужественного историка Кремуция Корда. Тиверий употребляет самые недостойные (под видом весьма благопотребных) средства для расправы с трезво, критически мыслящими людьми. Здесь несомненна салтыковская ирония по поводу принадлежности Тиверия "к тайной секте "свистунов". Не указывая инициалов автора драмы, Салтыков давал возможность современникам правильно воспринять язвительный намек и на Вс. Костомарова, позорно известного своими доносами на Чернышевского.

Стр. 279. ...лекции г. Юркевича о самодеятельности души... -- см. прим. к "Неблаговонному анекдоту о г. Юркевиче".