# Записки лысого дурака

Иван Савин

(глава из повести)

И. Савин


Записки лысого дурака

(глава из повести)


Савин И. "Всех убиенных помяни, Россия...": Стихи и проза

М., "Грифон", 2007


Мемуары оставляются в назидание потомству и вразумление, а Екатерина Матвеевна с этим не согласна. (Екатерина Матвеевна -- жилица наша, спальню бывшую снимает за три пуда муки в месяц. Кроме того, если жене моей постирушки какие, всегда с удовольствием.)

Выходит, будто примета такая есть: кто записки ведет, в дневник секретнейшие мысли вносит, гроб тому скоро, вольный или невольный. И, говорит Екатерина Матвеевна, ведением записок можно свою фортуну вконец извести.

Но, между прочим, такое умозаключение действительной обстановке жизни не только не соответствует, но и противоречит. Архипенко Павел Фомич, третьей гильдии купец и крестный моего Гриши, тихой души был человек, мемуаров отродясь не заводил.

А принял-таки мученический конец в соответствующем учреждении за бессознательность элемента. Упокой, Господи, его душу.

И примеров тому превеликое множество. Часто гроб нисходит на тех, кто к дневникам несклонны и даже грамоте не обучены, а всех прочих минует. Федя, расстрельщик губчековый, каждодневно, говорят, в книжечку в бархатном переплете вписывает, и даже каллиграфическим почерком: сколько людей в расход вышло, сколько на очереди и какие при этом мысли Федину голову забавляют. Целый мемуар уже составился, скоро другую книжку приобретать, а Федя жив и еще повышение по расстрелам получил.

Я так думаю, что кому как положено, и каждый по пути своему идет. Пуля тебя подстерегает, или голод, или тиф -- умрешь, как ни вертись. А нет -- выживешь, хоть сто пудов бумаги дневниками испиши. Все, воистину, в руце Божией. Осмелюсь также присовокупить: многое и от руки властителей земных зависит, ежели в смысле высшей меры наказания.

По вечерам на столе у нас нынче коптилка мигает. Прыг огонек по жестянке, прыг -- прояснится и опять замигает. Свет жидкий, тени по потолку ходят. На стене, от герани, будто пальцы шевелятся. Нехорошо на душе становится. В такой безвыходный, можно сказать, момент на гитаре сыгрануть бы, песню старую хором исполнить, почаевать.

За окошком, скажем, буран, а тут тебе самовар голос подает, посвистывает. Дементий Алексеевич, делопроизводитель наш, по учету векселей работал, смешное что рассказал бы, про восточного человека. Начнет, бывало, представлять -- все с хохоту так и падают. Настя, жена моя, колбаску бы зажарила, с капусткой, с перчиком.

Напрасно человеку память дана, только мучишься больше. Гитару еще позапрошлой весной на петуха обменяли (петух возьми и сдохни к вечеру, а гитара наигранная была, цены ей не было). Чаю не пьем, на сахаре туго. Дементий Алексеевич в деникинцы определился, с ним и ушел. Были слухи, что в Ростове застрял и там на веки вечные успокоился.

Присел это я сегодня к столу, коптилка трещит. Видно, керосин кончается. Завируха ставни рвет, а самовар неизвестно кто украл. И вздумалось мне все происшествия жизни записывать. Писака я плохой, слово к слову клеить не умею. И то сказать, по всей откровенности: такая жизнь кого не опаскудит. То по мозгам тебя треснет, то по чувствам. Какой уже год белкой в колесе крутишься, бежишь, бежишь, а куда и зачем бежишь -- никто объяснить не может.

Мысли у меня теперь все прыгают, рвутся. Но в отношении писания записок складности выражений, по-моему, и добиваться не следует. Тут надо, чтобы каждое слово правдой было и слезами окроплялось. К тому же для самого себя пишу да, кажется, для Гриши. Подрастет сын, пусть прочитает, увидит, что неспроста папаша в сорок девять лет совсем седой, лысый стал, люди над ним по жестокосердию своему потешаются.

Снял я с полки тетрадку, клеенчатую, в мелкую клетку... А писались в той тетрадке, когда еще в Обществе Взаимного Кредита служил, черновики месячных ведомостей, векселя к протесту. И карандаш в ней сохранился. Фабера, нумер два, и на конце перочинным ножичком художественно выцарапано: А.Р. -- буквы мои.

Ведомости я резинкой стер, хоть жалко сперва было, будто всю жизнь свою стираю. Потом в чернильную бутылку воды теплой налил, гущу разбавил, с мухами вместе. Ни к чему она была уже сколько лет, бутылка-то. Писем не пишем, стояла себе в чулане, в банке от варенья, а на банке наклейка: "Райское яблоко 1915 года". Много у нас тогда всяких варений водилось: красная и белая черешня, крыжовник (Василий Иванович, женин брат, каждым летом, бывало, целую корзину презентовал), малина, всего и не упомнишь. А больше всего я любил сливу-венгерку, с грецкими орехами сваренную.

Перо у Екатерины Матвеевны попросил (удивилась и мнение свое про мемуары высказала). И начал так, наверху тетрадки, где раньше графа значилась "Оклады жалованья. Руб... коп...":


"Сыну моему Григорию посвящаю нижеследующие строки.

Отец и автор Андрей Никодимовин Рясов, бывший помощник

делопроизводителя Трубовского Общества Взаимного Кредита".

(Новые русские вести. 1924. 30 ноября. No 288)