# Ю. Давыдов. Савинков Борис Викторович, он же В. Ропшин

Борис Викторович Савинков

Беглые заметки вместо академического предисловия.

Юрий Давыдов


## САВИНКОВ БОРИС ВИКТОРОВИЧ, ОН ЖЕ В. РОПШИН


## Беглые заметки вместо академического предисловия


## OCR Nina & Leon Dotan (09.2002) ldnleon@yandex.ru


## ldn-knigi.narod.ru ldn-knigi.russiantext.com


Предисловие к книге: В. Ропшин (Борис Викторович Савинков). ТО, ЧЕГО НЕ БЫЛО. Роман. Москва. "Художественная литература", 1990.

На севастопольской гауптвахте он ждал петли. В камере на Лубянке ждал пули исполнителя. И виселица, и расстрел причитались в точном соответствии с законом. В молодости -- по законам Российской империи. В зрелости -- по законам Российской республики.

21 августа 1924 года он приступил к письменным показани-ям. Почерк был твердым, текст сжатым, как возвратная пру-жина браунинга.

"Я, Борис Савинков, бывший член Боевой организации ПСР (Партия социалистов-революционеров (эсеров).), друг и товарищ Егора Созонова и Ивана Каляева, участ-ник убийства Плеве, вел. кн. Сергея Александровича, участник многих других террористических актов, человек, всю жизнь ра-ботавший только для народа, во имя его, обвиняюсь ныне ра-боче-крестьянской властью в том, что шел против русских ра-бочих и крестьян с оружием в руках".

27 августа 1924 года Военная коллегия Верховного Суда СССР начала слушанием дело Савинкова.

29 августа председатель объявил заседание закрытым. Савинкова Бориса Викторовича, 45-ти лет, приговорили к высшей мере наказания с конфискацией имущества.

Имущества не было. Конфискации подлежала жизнь. К опытам этой жизни, напряженно-нервным, как снаряже-ние бомб в подпольной мастерской, обращался писатель В.Ропшин.

Ахматова сказала о чеховском "Рассказе неизвестного че-ловека": "Как это фальшиво, искусственно. Ведь Чехов совершенно не знает эсеров". Ропшин эсеров знал, ибо был Савин-ковым.

В его прозе много заемного? Пусть так. Зато фальши-то нет. Он изобразил Коня бледного. Конь вышел блеклым, но не пряничным. От него шибало потом и сукровицей погони.

Из глубины сибирских руд отозвался читатель, каторжа-нин-террорист: искренностью и силой взволнован до глубины души; все писано слезами и кровью сердца; нет ни одного не выстраданного слова.

Имя этого читателя Савинков назвал в первых строках сво-их августовских показаний 1924 года.

За двадцать лет до того они с Егором Созоновым готовили покушение на министра внутренних дел, статс-секретаря и се-натора Плеве.

Идеалом Плеве была вечная мерзлота политического грун-та. Ему говорили, что со дня на день возможна студенческая демонстрация, он отвечал: "Высеку". Ему говорили, что в де-монстрации примут участие курсистки, он отвечал: "С них и начну". Надо бы уточнить. Начинал Вячеслав Константино-вич -- и продолжал -- не розгами, а кандалами и эшафотами. Символ всего сущего он видел в параграфах инструкций. Он был столь же фанатичным бюрократом, как и свирепым шови-нистом. Именно Плеве разгромил украинских мужиков-пов-станцев. Именно Плеве подверг военной экзекуции грузинских крестьян.

Именно Плеве науськивал погромщиков на еврей-скую голытьбу. Именно Плеве гнул долу финляндцев. И желая воздать должное коренным подданным, утопил русских матро-сов в пучинах Цусимы, русских солдат загубил на сопках Маньчжурии: именно Плеве подвизался в дворцовом круге рьяных застрельщиков Русско-японской войны.

-- Я сторонник крепкой власти, во что бы то ни ста-ло, -- бесстрастно диктовал он корреспонденту "Матэн". -- Меня ославят врагом народа, но пусть будет, что будет. Охра-на моя совершенна. Только по случайности может быть произ-ведено удачное покушение на меня.

Интервью французскому журналисту дал Плеве весной 1902 года, усаживаясь в министерское кресло. Озаботившись личной безопасностью, он, что называется, брал меры: уже возникла эсеровская Боевая организация. Отметим претонкое обстоятельство -- Плеве рассчитывал и на сверхсекретного агента-провокатора, фактического руководителя боевиков.

Эта надежда взорвалась вместе с метательным снарядом.

Июльским утром девятьсот четвертого года в Петербурге группа Савинкова настигла карету министра на Английском проспекте. Плеве сразила бомба Егора Созонова, тяжко изра-ненного ее осколками.

Эхо разнеслось всероссийское. Не станем цитировать ни революционеров, ни левых интеллигентов. Не потому, что стра-шен зубовный скрежет новоявленной генерации монархистов, а для того, чтобы рельефнее обозначить общую реакцию на чрезвычайное происшествие.

Князь М. В. Голицын, отнюдь не левый и уж, само собой, не инородец, писал в своих неопубликованных мемуарах:

"Признаться, никто его не пожалел. Он душил всякую самую невинную инициативу общества". В мемуарах Сухотиной-Тол-стой читаем: "Трудно этому не радоваться".

Если ей было трудно не радоваться, то как было не лико-вать Борису Савинкову? Нет, не ликовал.

Литератор, не раз встречавший Савинкова, резкими штри-хами портретировал Бориса Викторовича: сухое каменное ли-цо, презрительный взгляд; небольшого роста, одет с иголочки; не улыбается, веет безжалостностью. Однако подпольщица, от-нюдь к сантиментам не склонная, увидев сокрушителя Плеве, навсегда запомнила мертвенное лицо потрясенного человека. Весь его облик она сравнила с местностью после потопа: и тот, прежний, и не тот, не прежний.

Но в седле он удержался. Устремляясь в атаку, не помы-шляют о келье для скорбящей души. И не озираются в по-исках госпитального фургона.

Кровавое воскресенье девятьсот пятого года насквозь прожгло Боевую организацию. Народное шествие, осененное ликом Спасителя, торжественно-умиленное хоровым призывом к царю царствующих хранить царя православного, мирное ше-ствие просителей, стекавшееся к Зимнему, было расстреляно, искромсано, разметано, растоптано.

Еще и сороковины не справили по невинно убиенным 9-го января, как группа Савинкова изготовилась к удару по дина-стии. Кровь, пролитая на пути к Зимнему дворцу, отозвалась кровью, пролитой близ Николаевского дворца. В Кремле был убит генерал-губернатор Первопрестольной.

Бомбист, схваченный тотчас, объявил на первом же до-просе:

-- Я имею честь быть членом Боевой организации партии социалистов-революционеров, по приговору которой я убил ве-ликого князя Сергея Александровича. Я счастлив, что испол-нил долг, который лежал на всей России.

Следователь по особо важным делам Головня, вероятно, поморщился от этого пылкого: "я счастлив". А может, и не по-морщился. В архивном документе московской охранки зер-кально отразилась Белокаменная: "Все ликуют".

Бомбист, однако, отказался назвать свое имя. То было пра-вило боевиков: покамест установят твое имя, товарищи успеют скрыться. И верно, группа Савинкова не пострадала. Перели-стывая архивную связку, некогда хранившуюся в Особом отделе департамента полиции, убеждаешься в энергии розыска. Но лишь в середине марта прилетела депеша из Варшавы: "Убий-ца великого князя несомненно упоминаемый циркулярами 1902г. NN1907, 5000 и 5530 Иван Платонов Каляев, приятель Бориса Савинкова".

Иван Каляев испытывал к Савинкову не просто дружество, а "чувство глубочайшего восторга" -- утверждает боевик, вбли-зи наблюдавший и того, и другого. Восторг этот можно, конеч-но, отнести на счет натуры Каляева -- впечатлительной, чув-ствующей свежо и сильно; недаром прозвали его "Поэтом". Но ведь и Савинкову надо ж было обладать чертами, решительно несовместными ни с презрительным взглядом, ни с жестоко-сердием.

Каляева удушили на эшафоте.

Виселицу сооружали ночью на мрачном каменистом остро-ве, в Шлиссельбургской крепости. На дворе плотничали, в ка-ком-то закутке покуривал палач, а в комендантском доме уго-щались военные и статские. Барон Медем, генерал, рассказы-вал "о многих казнях, свидетелем коих он был". (Сценку за-столья воссоздал очевидец, прокурор, рукопись которого не опубликована полностью.)

Ночь стояла белая, майская.

"Дорогая, незабвенная мать, -- писал осужденный. -- Итак, я умираю. Я счастлив за себя, что с полным самообладанием могу отнестись к моему концу".

И -- в последних строках: "Привет всем, кто меня знал и помнит".

Знали и помнили в городе Варшаве -- улица Пенкная, 13, квартира 4. Там жили Савинковы.

Мать Каляева, овдовев, осталась с детьми почти без средств. Мать Савинкова пробавлялась на мужнину пенсию и на свои, не бог весть какие, литературные гонорары. Агентур-ная справка гласит: семья Каляевых сильно нуждается; ей по-могает семья Савинковых.

В доме на Пенкной понятия "революция", "полицейщина", "деспотизм" не были отвлеченными. Старший сын погиб в якутской ссылке. Борис едва избежал участи Созонова, участи Каляева.

Его первый арест пришелся на вьюжное Рождество девяно-сто седьмого года. Ох, как нетерпеливо поджидали Бореньку, студента Петербургского университета. Он приехал. Мать ра-довалась: сыновья выходят в люди, младшие дети здоровехонь-ки. Мужем она гордилась. Поляки называли его "честным судьей", это было высокой похвалой -- легион мундирных ру-сификаторов царства Польского не блистал ни честью, ни чест-ностью.

Судья Савинков недурно изучил право. Увы, ему привелось полной мерой познать бесправие. Еще не притупилась боль от гибели первенца, как второй сын был увезен из Варшавы в Пе-тербург, на Шпалерную, в тюрьму. Савинков-старший заболел, его отчислили из министерства юстиции. Им овладела мания преследования. Самая стойкая мания там, где неизбывна ма-ния преследователей.

Тенью скользил он по комнатам, губы дрожали: "Жандармы идут... Жандармы идут..."

Не будем задерживаться на тюремно-этапно-ссылочных перипетиях Савинкова. Не ахти как трудны они в сравнении с на-шими недавними годинами. Примечательно вот что: Савинков начинал социал-демократом. В ссылке он написал статью "Пе-тербургское рабочее движение и практические задачи соци-ал-демократии". Статья, по слову Ленина, отличалась искрен-ностью и живостью. А главное, совпадала с его размышления-ми о том, что делать, ибо молодой автор прокламировал на-сущную необходимость "единой, сильной и дисциплинирован-ной организации".

Однако, внеся свой пай в изначальный капитал "партии но-вого типа", Савинков вскоре изменил социал-демократии. Не овладели ли душой будущего Ропшина эмоции, созвучные замятинским? Евгений Замятин признавался: я был влюблен в Революцию, пока она была юной, свободной, огнеглазой лю-бовницей, и разлюбил, когда она стала законной супругой, рев-ниво блюдущей свою монополию на любовь. Что-то эдакое чу-ется и в Савинкове, разве что в обратном варианте.

Расхожие представления угнетают одноцветностью. В та-ких представлениях большевик как бы держатель контрольно-го пакета с акциями-истинами, он на дружеской ноге с тока-рями-слесарями. Меньшевик -- пенсне на местечковом но-су -- суетлив, труслив, трухляв, токаря-слесаря над ним поте-шаются. А эсер, этот взбесившийся мелкий буржуа, прикиды-ваясь другом народа, носит косоворотку, и такой уж нервный, такой нервный, будто за пазухой у него адская машинка; он либо бомбист, злонамеренно мешающий развитию массового движения, либо нахал, дергающий за бороду Карла Маркса.

Да, эсеры держали курс на "обычную" парламентарную рес-публику. Да, чаяли демократического самоуправления. Круп-ное коллективное землепользование видели лишь за горизонта-ми всевозможных коопераций. И смели полагать, что россий-ский "капитализм еще не исчерпал своих положительных воз-можностей", а государственный социализм, учрежденный по-спешно и судорожно, "провалится с треском".

Спору нет, они вели политический террор -- и против тузов режима, и против мелких козырей с шевронами за беспороч-ную службу режиму. "Террорную работу" (тогдашнее выраже-ние) считали они партизанскими действиями, прологом дейст-вия регулярных сил. Всю эту "работу" осуществляла одна -- не единственная, -- а одна из эсеровских организа-ций -- Боевая. Вот она-то и была огнеглазой любовницей Бориса Савинкова.

Ровно год спустя после гибели Каляева, в мае девятьсот шестого Савинкова изловили. Арест произвели так, словно "по-ручик Субботин", прибывший в Севастополь, вот-вот взорвет и город, и корабли на рейдах. Филеры заломили ему руки, поли-цейский офицер уткнул в грудь дуло револьвера, солдаты вкру-говую ощетинились штыками.

Савинкова доставили на главную гауптвахту. Был наряжен военный суд. Это ничего иного не означало, как только бли-зость виселицы. Но все дальнейшее произошло словно в тю-ремных снах, пресекающих дыхание: верные товарищи, побег из-под стражи, парусный бот, бравый лейтенант и два дюжих матроса.

Счастливо разминувшись с броненосцем и миноноской, су-денышко направилось к берегам Румынии.

Об одном из боевиков Савинков писал: "Он не представлял себе своего участия в терроре иначе, как со смертным концом, более того, он хотел такого конца: он видел в нем, до извест-ной степени, искупление неизбежному и все-таки греховному убийству".

Такое же желание владело и Пьером Безуховым, решив-шимся заколоть Наполеона. "Пьер в своих мечтаниях не пред-ставлял себе живо ни самого процесса нанесения удара, ни смерти Наполеона, но с необыкновенною яркостью и с груст-ным наслаждением представлял себе свою погибель и свое ге-ройское мужество".

Но Пьер и не помышлял о греховности убийства. На войне как на войне. А боевика, сколь бы он ни внушал себе -- ты в тылу врага, -- боевика пригнетало то, что он выслеживает жертву и нападает словно бы из-за угла. Э, усмехнутся скепти-ки, бесы они, и шабаш. Полноте! И бесы веруют, говорит апо-стол. Интеллигентная девушка объясняла Савинкову: "Почему я иду в террор? Вам неясно? "Иже бо аще хочет душу свою спасти, погубит ю, а иже погубит душу свою Мене ради, сей спасет ю". -- И, помолчав, прибавила: -- Вы понимаете, не жизнь погубит, а душу".

Признавай иль не признавай религиозную струну в душе русского террориста имярек, но вот уж что решительно нельзя признать, так эт-о русского почина в "террорной работе". И вовсе не потому, что апологеты родных осин клеймят русскую революционность печатью чужеродности. Кстати сказать, фи-лософ Н. Бердяев, ныне читаемый поспешно и жадно, числил национальной чертой и консерватизм, и революционность.

В конце 40-х годов текущего столетия дали команду бороться за приоритет во всех "регионах" бытия. И боже мой, где только не носились мы выше всех, дальше всех, быстрее всех. Однако о первенстве в таком деле, как экстремизм, не заикались. Хотя именно здесь-то и достигли в сравнении с 1913 годом неслыханного энтузиазма и невиданной деловито-сти. Нет, не заикались. Но годы спустя такой "приоритетен" подарил нам американский историк Ричард Пайпс.

Ужасаясь современному западному экстремизму, и это естественно, он, будто привстав на цыпочки и вытянув шею, расслышал глухой гром над Петербургом -- народовольцы убили Александра II. Расслышал и указал: вот откуда все по-шло. (Сейчас, когда плюрализм цветет, как вешняя черемуха, нашлись в наших палестинах его единомышленники. Без них-то, говорят, без этих-то народников и прочих масонов, мы бы ого-то где бы уж были.)

Так вот, если историк забывчив, то История злопамятна. Спросите, и она назовет множество террористов, множество террористических актов, явившихся городу и миру задолго до кроваво-динамитного морока над Екатерининским каналом.

И совсем уж поразительно, что Р. Пайпс слона не приме-тил. Ведь императора убили в марте 1881 года, а в июле 1881 года убили президента США. Суть не в хронологии, а в сущности. Ее выставили народовольцы открыто, публично:

"Выражая американскому народу глубокое соболезнование по случаю смерти президента Джеймса Авраама Гарфильда, Исполнительный комитет считает своим долгом заявить от имени русских революционеров свой протест против насиль-ственных действий, подобных покушению Гито".

Что за притча? Простая, все определяющая по своим местам. Там, где существуют политические свободы, демокра-тическая государственность, там "политическое убийство есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого в России мы ставим своей задачей".

Коль скоро дух деспотизма упорствовал, то бомба, убившая царя, оставила в живых идею цареубийства. Савинков, мягко выражаясь, был ей не чужд.

Литературные критики правы: Л. Н. Толстой оказал силь-ное влияние на В. Ропшина. Может быть, и мы не ошибемся, указав на некоторое влияние автора "Не убий" на Б. Савин-кова?

Когда венценосцев, писал Толстой, убивают по суду или при дворцовых переворотах, то об этом обыкновенно молчат. Когда убивают без суда, то это вызывает в династических кру-гах величайшее негодование. (Как выяснилось, не только в ди-настических. Но об этом чуть ниже.) "Самые добрые из уби-тых королей, как Александр II или Гумберт, -- продолжал Толстой, -- были виновниками, участниками и сообщника-ми, -- не говоря уже о домашних казнях, -- убийства десятков тысяч людей, погибших на полях сражений". И далее: должно удивляться, что их, королей, так редко убивают "после того постоянного и всенародного примера убийства, который они подают людям". Толстой перечисляет: ужасные усмирения крестьянских бунтов, правительственные казни, замаривания в одиночных камерах и дисциплинарных батальонах. И вот эти убийства, утверждает Толстой, "без сравнения более жестоки, чем убийства, совершаемые анархистами".

"Не убий" написано в девятисотом. Без малого 90 лет спу-стя крестьянский сын, московский писатель, предложил со-бравшимся единомышленникам почтить вставанием память Николая II. Нас не шокирует ни это предложение, ни это вставание. Вот только один вопрос. Отчего вслед за тем крестьянский сын, московский писатель, не предложил по-чтить память усмиренных мужиков, солдат, умученных в дис-циплинарных батальонах, питерских фабричных, убиенных 9-го января?

С Николаем II расправились в Екатеринбурге летом во-семнадцатого года. В наши дни встрепенувшаяся обществен-ная мысль столь резва, что нет-нет да и бежит по кругу, так сказать, отбеганному. Имеем в виду пресловутую погоню за вездесущими "масонами". Иные ловцы, наделенные специфи-ческим нюхом, усматривают в екатеринбургском изуверстве (ведь и детей изничтожили) ритуальное действо нехристей. Вот только опять вопрос.

Не привлечь ли к ответу Александра Сергеевича Пушкина? Алиби у него есть, но есть за ним и криминальная угроза: "Тебя, твой трон я ненавижу,// Твою погибель, смерть детей// С жестокой радостию вижу". Макси-мализм молодости? Положим, так. Однако как же быть со слезинкой ребенка? Каляев, террорист, оглашенный, дваж-ды подступал с бомбой к жертве своей, но в первый раз, заме-тив в карете великокняжеских детей, -- отшатнулся...

Сторонники "ритуальной версии" указывают: над трупами царской семьи глумились; такое невподым крещеному челове-ку. Да, глумились. Не только расстреляли, а и горючим обли-ли, и... Язык немеет. Кромешный, как черная дыра, ужас.

А невдолге после екатеринбургской трагедии труп Фанни Каплан, облитый бензином, жарко пылал в железной бочке под сенью Александровского сада. Кремацию спроворил матрос, комендант Кремля П. Д. Мальков. Пособлял ему случившийся рядом пролетарский стихотворец Демьян Бедный. Оба, ка-жись, не инородцы.

А куда было податься коменданту, ежели еврей Свердлов не хотел осквернить нашу землю погребением еврейки Каплан? Тут-то, надо полагать, матросу и вспом-нилось, как в марте Семнадцатого заживо кремировали в ко-рабельных топках кронштадтских офицеров.

Нет уж, граждане, плуг истории, ржавый от крови, вспахи-вал не этнические, а совсем иные сущности.

Если Пушкин "видел", то Лермонтов предвидел: "Настанет год, России черный год,// Когда царей корона упадет; //Забу-дет чернь к ним прежнюю любовь,// И пищей многих будет смерть и кровь; //Когда детей, когда невинных жен //Низверг-нутый не защитит закон".

Бакунин, дворянин, и Желябов, крестьянин, не разногласи-ли: в груди народной -- лавина ненависти. Ой ли, всполохнутся ревнители корней и почвы, ведь когда эти-то, как их бишь, убили Александра Освободителя, опечалилась, пригорюнилась избяная Русь... Так точно, соотечественники, и опечалилась, и пригорюнилась, больше того -- прокляла желябовых. Но вот почему: сочла желябовых за господ -- царь нас от крепости избавил, царь бы и черный передел учинил, а господа-то и по-решили царя.

Не так уж и много лет минуло, "чернь" сбежалась к месту происшествия: убит сын царя-освободителя, великий князь Сергей Александрович. При виде его останков, еще как бы ды-мящихся, никто не обнажил голову. "Все стояли в шап-ках", -- сообщал в охранку уличный филер. Он же зафиксиро-вал и похвалу злодеям: "Молодцы, ребята, никого стороннего даже и не оцарапали, чего зря людей губить". Какая-то салоп-ница подобрала не то косточку, не то палец убитого, мастеревой прикрикнул: "Чего берешь, чай не мощи!" Кто-то пнул но-ском сапога студенистый комок: "Братцы, а говорили, у него мозгов нет!"

Что же это такое?

Известный в ту пору бунтарь, священник Григорий Петров предупреждал: "Николай Романов ни полушки права народу не даст. И тогда уже кровь. Море крови. Ожесточение". Так вот, ожесточение, пока еще огражденное частоколом штыков, но уже предвещающее екатеринбургское остервенение восемна-дцатого года.

По поводу последнего -- теперь, задним числом -- все можно: и морализировать, и экранизировать, и тиражировать, и эпатировать. Но куда важнее владеть чутким сейсмографом, подмечающим работу закона исторического возмездия, пока она, эта работа, происходит в недрах вулкана. А футболисты, играющие в одни ворота после того, как игра сделана, мало че-го стоят.

Если уж говорить о "ритуальности", то в розановском смы-сле: "дай полизать крови". В. В. Розанов писал об этом А. А. Блоку. Блок отвечал: "Страшно глубоко то, что Вы пише-те о древнем "дай полизать крови". Но вот: Сам я не "терро-рист" уже по одному тому, что "литератор". Как человек, я со-дрогнусь при известии об убийстве любого из вреднейших госу-дарственных животных... И, однако, так сильно озлобление (коллективное) и так чудовищно неравенство положений -- что я действительно не осужу террор сейчас".

Летом девятьсот шестого года в тумане моря голубом белел одинокий парус, уносивший Бориса Савинкова, сорвавшегося с виселицы. А далеко на севере, в Гельсингфорсе, раздался клич:

"Виселицу Николаю!" -- на трибуне громокипящего митинга был Леонид Андреев.

Боевая организация изначально ощущала себя душеприказ-чицей Исполнительного комитета "Народной воли". И потому если народовольцы "устранили" Александра II, то эсеровские боевики помышляли об "устранении" его внука.

Повторено сто-крат: в истории все приключается дважды -- один раз как тра-гедия, другой раз как фарс. Социалисты-революционеры не были ни фарсерами, ни фразерами. Иное дело, не иллюзорной ли была преемственность?

Можно не мешкая выложить "пакет" с цитатами из выска-зываний политических оппонентов, как большевиков, так и меньшевиков. А можно прислушаться к сторонним голосам. И притом несколько неожиданным. Например, Лескова Николая Семеновича. К нему на сей счет никто, кажется, не обращался.

Многие боевики еще пешком под стол ходили, когда он, со-временник и отнюдь не сторонник народовольцев, горестно размышлял как раз о преемственности: "Сколько будет жертв, сколько самоотверженного мученичества!" Спрашивал: "Но верна ли сама тактика?" Отвечал: нет, ибо отзовется свире-пой реакцией.

Позже именно о тактике высказался автор "Не убий". И не то чтобы менторски, а скорее деловито-практически. "Короли и императоры давно уже устроили для себя такой же порядок, как в магазинных ружьях: как только выскочит одна пуля, другая мгновенно становится на ее место". Но не на пулю, как таковую, возлагал Толстой ответственность, а на ружье, т. е. на "устройство общества".

"Нетеррористическая сторона революционной борьбы эсе-ров заслуживает и давно ждет специального исследова-ния", -- отметил в своем недавно опубликованном реферате студент Дмитрий Троицкий, трагически погибший в 1982 году. И верно, на прокрустовом ложе очень уж кратких курсов про-грамме эсеров отрубили не ноги, а голову. Читателю времен перестройки и плюрализма было бы небесполезно познако-миться с их социально-экономическими концепциями.

Вернемся к тактике. Продолжая народовольческую, эсеры не замечали капитальное различие стратегической ситуации. Террор народовольцев -- шаровая молния. Террор эсе-ров -- спички, чиркающие во время грозы. Народовольцам до-сталась пора ледостава. Эсерам -- досталась пора ледохода. Не будем иллюстрировать картинами общеизвестными. Спросим о частности: куда бы девался Леонид Андреев, выкликни он свой призыв в годины минувшие, а равно и нечто подобное в годи-ны грядущие?

Но нет, эсеры не отрекались от тактики предшественников. А социал-демократы, признавая героизм народовольцев, писа-ли и говорили: нам повторять их нельзя.

Этот решительный отказ от повтора весьма утешал охран-ку. Одним из первых спохватился жандармский генерал А. И. Спиридович. Читая по долгу службы "Искру", полную, по его собственному определению, "огня и задора", он, человек весьма неглупый, заключил, что "террор целого класса неизме-римо ужаснее группы бомбистов".

Тем временем, как уже говорилось, группа бомбистов ста-вила на повестку дня "центральный акт" -- цареубийство. Он был сорван не столько потому, что в верхах партии нет-нет да и склонялись к пресечению террора, сколько потому, что был "центральный агент".

Заглавную роль сыграл случай, который не был случайно-стью, ибо всегда таится в лабораториях алхимиков революции. Маркс давным-давно предупреждал: заговорщики находятся в постоянном соприкосновении с полицией; небольшой скачок от профессионального заговорщика к платному полицейскому агенту совершается часто; заговорщики нередко видят в своих лучших людях шпиков, а в шпиках -- самых надежных людей.

Именно так и произошло в Боевой организации. Лучшие люди, не выдерживая подозрений, накладывали на себя руки. А шпик-провокатор ходил в супернадежных.

Но вот что действительно поражает: он был вдохновителем и организатором всех побед. Он был нетороплив в поступках, и это казалось мудрой осмотрительностью. Он скупо ронял сло-ва, и они казались весомыми. Он никого не любил, а казалось, что он любит всех. Низколобый и вроде бы сальный, он казал-ся величественным.

В подполье его называли разными кличками. В департа-менте полиции его подлинную фамилию -- Азеф -- держали под семью замками. Ни подполье, ни департамент не проника-ли до дна его "конспирации". Он плевал на теории правые и левые. Он обвел вокруг пальца охранку, спланировав убийства и своего шефа Плеве, и великого князя Сергея Александрови-ча. Он околпачил Боевую организацию, отправив на эшафот многих боевиков. Кредит доверия и кредит денежный он чер-пал разом из двух корыт. Гибрид шакала и вепря? Зверь из бездны? Такие определения были бы в духе литературы черного романтизма, махровые цветы которой расцвели одно-временно с азефщиной. Никакой бездны, никакого романтизма, ни красного, ни черного, никаких психологических сложностей и надрывов -- циничный мерзавец с неисчерпаемым запасом мерзостей, и только.

Разоблачение Азефа кончилось публичным партийным признанием кровавых мерзостей столпа партии. Культ Азефа лопнул, распространилось зловоние.

Но важнее факта изобличения, важнее анафемы было то, что нашлись люди этим неудовлетворенные. Они сказали пар-тии, кто она есть, их партия. Централизм породил верховников. Верховникам не прекословя внимали низы. Между первыми и вторыми возникла каста бюрократов. Искательство перед ка-стой называлось "любовью к партии", холопское подчинение касте -- "партийной дисциплиной".

Это не было ни отступничеством, ни ликвидаторством, ни ренегатством. Мужественные критики, соединившие ее с само-критикой, не устранялись от борьбы за демократическую Рос-сию. Но, справедливо говорили они, необходимо "помнить, что перед тем, как эмансипировать других, мы должны прежде все-го эмансипировать себя -- от своих заблуждений, от пережит-ков нравов, от пережитков мысли".

Все это происходило в девятом, десятом, одиннадцатом го-дах. Стало быть, принадлежит истории. Той самой, что повто-ряется дважды. Отчего же так плохо прослушиваются серьез-ные симфонии революции? Не потому ли, что на кандальной дороге, переименованной в шоссе Энтузиастов, их глушат бра-вурные марши?

Предательство Азефа словно бы расщепило и обуглило Са-винкова. Как! Он -- героический, неутомимый и несгибае-мый, -- он, в сущности, был "сделан" Азефом, точно гомунку-лус. Кровавый маклер, хоронясь за ширмой, дергал ниточки, а он, Борис Савинков, буревестник, черной молнии подобный, трепыхался над ширмой, словно чучело этой страшноватой птички.

Пытаясь разодрать нарывы самолюбия, он твердил о восстановлении престижа и чести партии.

Сам же усомнившийся в методах "террорной работы" -- устарели, несовершенны -- он тщился демонстрировать наличие пороха в пороховницах. Да вышел-то пшик. Без Азефа вышел пшик.

Это уж было совсем непереносимо. И кто знает, не служила ли беллетристика В. Ропшина спасительной соломинкой Б. Са-винкову?

Годы спустя Сомерсет Моэм, знаменитый писатель и незна-менитый сотрудник британской разведки, в разговоре с Савин-ковым заметил, что террористический акт, должно быть, требу-ет особого мужества. Савинков возразил: "Это такое же дело, как всякое другое. К нему тоже привыкаешь". Напускная бра-вада человека, носившего маску -- сухое каменное лицо, през-рительный взгляд безжалостных глаз.

Шесть лет кряду он не жил в эмиграции, а существовал. Существовал на руинах Боевой организации. Его воскресила весна Семнадцатого. Трон рухнул, Савинков ринулся в Россию.

Весна была бурной и краткой, как в тундре. "Караул устал", -- объявил карнач. С Учредительным собранием было покончено. Так полагал матрос и ушел на гражданскую. Не так полагал Савинков и тоже ушел на гражданскую.

Он блокировался с направлениями любого оттенка, лишь бы антибольшевистское. Даже и с монархистами, полагая, что наши бурбоны чему-то научились. Савинков готов был при-знать любую диктатуру (включая, разумеется, собственную), кроме большевистской. Он верил, что любой победитель, кроме большевиков, реанимирует Учредительное собрание. Его энер-гия была из того разряда, что называют дьявольской. Он бро-сался за помощью к англичанам, французам, белочехам и белополякам. Он командовал отрядами карателей, бандами по-донков, наймитами шпионами. Пути-дорожки "савинковцев" чадили пожарищами, дергались в судорогах казненных.

Уинстон Черчилль, лично знавший Бориса Савинкова, дал ему место в своей книге с выразительным заглавием: "Великие современники". Савинков, писал Черчилль, сочетал в себе "мудрость государственного деятеля, качества полководца, от-вагу героя и стойкость мученика". Умный-то умный, да сильно ж хватил через край! Поневоле вспомнишь, что и на старуху бывает проруха...

Расшифрованная стенограмма савинковского судебного процесса взяла полтораста страниц убористого типографского текста. Едва ли не каждый пункт обвинительного заключения обеспечивал Савинкову "вышку".

На Лубянке его не корежили, не ломали душегубными пыт-ками -- еще до ареста он извелся в пытках душевных, что уже само по себе размывает клеймо оголтелого авантюризма. Снисхождения судей Савинков не испрашивал. Нет, объяснял, как медленно, шаг за шагом приблизился к роковому вопросу:

а что, если я ошибся и русские рабочие и крестьяне действи-тельно за них, действительно с ними?

Он не мог, не хотел вчуже скоротать остаток лет. Не ду-маем, что чекисты выманили его из-за рубежа, хотя "техни-чески" так было: Савинкова "вели" на коротком поводке, он нелегально перешел границу, его без хлопот, без единого вы-стрела взяли в Минске. И все же, сдается, он пошел на зов иного манка: России, но не военного коммунизма, а нэпов-ской.

И вот он в судебном зале.

-- После тяжкой и долгой кровавой борьбы с вами, борь-бы, в которой я сделал, может быть, больше, чем многие и многие другие, я вам говорю: я прихожу сюда и заявляю без принуждения, свободно, не потому, что стоят с винтовкой за спиной: я признаю безоговорочно Советскую власть, и никакой другой.

А в последнем слове добавил:

-- Для этого нужно было мне, Борису Савинкову, пережить неизмеримо больше того, на что вы можете меня осу-дить.

Осудили на расстрел с конфискацией имущества. За отсут-ствием имущества -- конфискации подлежала жизнь, в сущно-сти, уже прожитая.

Это было 29 августа 1924 года, в час с четвертью пополу-дни. Пять часов спустя ему вручили постановление Центрально-го Исполнительного Комитета Союза ССР. Высшая мера на-казания заменялась десятью годами лишения свободы.

Сонмы приговоренных получали нечто другое -- девять граммов свинца. Получали, ни на унцию не совершив совер-шенное Савинковым. В чем тут дело? Где зарыта со-бака?

Смеем полагать, все решено было загодя. Иначе о смягче-нии наказания не стал бы ходатайствовать председатель суда В. В. Ульрих, столь же неумолимый, сколь и послушный.

Савинков обладал весом и престижем в эмиграции; даже в том узком сановном кругу, который брезгливо называл его "убийцей" за деяния дореволюционные, не отказываясь, впро-чем, от сотрудничества с ним в деяниях послереволюционных.

Гласная капитуляция Савинкова перед Советами, продол-женная в письмах из внутренней тюрьмы, могла в известной степени воздействовать на эмиграцию. Какова бы ни была эта степень, игра стоила свеч.

Нисколько не витийствуя, он убеждал и призывал бывших друзей прекратить борьбу с русским народом и российской компартией, возрождающих страну на путях новой экономиче-ской политики. Он, в частности, писал: "Не знаю, читали ли вы отчеты о заседаниях съездов ВЦИК и проч. Но я, читая их, был изумлен тем мужеством, с которым в них говорилось о не-достатках советской власти". И далее: "Но допустим, что коммунисты "врут". Я утверждаю, что если это даже на 3/4 так, то и тогда не подлежит никакому сомнению, во-первых, что совет-ская власть делает все возможное для восстановления эконо-мического положения России и, во-вторых, что ей это в значи-тельной мере удается". И еще: "Запомните, коммунисты завое-вали "середняка", т. е. огромное большинство крестьянского населения, -- того "середняка", который испытал на себе пре-лести "белого" рая и "зеленой" борьбы и который спокойный пашет теперь свою землю".

Когда Савинков напечатал "Коня бледного", Егор Созонов был поражен выстраданностью каждого слова. Однако другие каторжане-читатели называли автора "отступником", "иудой". Теперь, когда письма Савинкова благополучно достигали зару-бежных адресатов, одни говорили, что он попал в переплет и выкручивается, другие выжигали на его челе тавро второго Азефа, третьи, немногие, находили эти письма искренними.

Как бы ни было, один из тех, кто ни на понюх табаку не внял его голосу, признавал на страницах английской "Морнинг пост" Савинков "сознательно и безоговорочно перешел на сто-рону своих бывших врагов", помог им "нанести тягчайший удар антибольшевистскому движению и добиться крупного по-литического успеха, который они сумеют использовать как во вне, так и внутри страны". Мавр сделал свое дело. И теперь...

Он не "выкручивался", он верил в Россию нэповскую. Мо-жет, однако, показаться странным, если не чудовищным, одно обстоятельство: Савинков ни словом единым не порицал "террорную работу".

А ведь именно в этот -- 1925 -- год могикане революцион-ного движения, не принадлежащие к правящей партии, дожи-вая век на пенсионном покое, обратились в президиум ЦИК СССР с пространным заявлением. Кричащий документ, давно обнаруженный нами в архиве, дождался своего часа и должен быть опубликован полностью. Здесь же ограничимся вы-держкой:

"Если расстрелы без суда, всегда несправедливые и страш-ные, возможны в исключительные моменты государственной жизни, когда открытая война, внешняя или внутренняя, уни-чтожает границы между нормальным государственным строем и полем битвы, то разве такое время мы теперь пережива-ем?" И далее: "Дело в том, что смертная казнь и админи-стративная форма ее применения вошли в нравы управляю-щих. Дело в том, что этот упрощенный и легкий способ управ-ления сделался своего рода нормой, пропитал сверху донизу наш новый бюрократический аппарат и обесценил человече-скую жизнь как в представлении управляющих, так и в созна-нии управляемых".

Ни звука об этом не проронил Савинков. Странно, чудо-вищно? Разумеется, если не брать на заметку то, что Са-винков по сути своей как был, так и оставался террористом. В упомянутых письмах он говорил, что встретил на Лубянке "не палачей и уголовных преступников", а "убежденных и честных революционеров, тех, к которым я привык с моих юных лет". И еще: "Они напоминают мне мою молодость -- такого типа были мои товарищи по Боевой Организации".

Савинков забыл, что в дорожном мешке истории немало зловещих сарказмов.

Сын Савинкова, Виктор, носил фамилию матери. Его мать, жена Савинкова, была дочерью писателя Глеба Успенского, великого мученика совести.

Виктор Успенский приезжал из Ленинграда на свидания с отцом. Савинков однажды сказал: услышишь, что я наложил на себя руки,-- не верь.

В мае 1925 года он ходатайствовал об освобождении вчистую. Савинкову дали понять, что надежда слабенькая. Мавр, сделавший свое дело, вероятно, осознал, сколь жестоко он обманут. Нам неизвестно, получил ли Савинков ответ на свое хо-датайство. Известно другое: в мае 1925 года газеты сообщили о его самоубийстве.

Варлам Шаламов, многолетний колымский каторжанин, поэт и прозаик, известный ныне всему читающему миру, рассказывал: Савинкова сбросили в пролет тюремной лестницы. Так, умирая, исповедуясь, шепнул Шаламову лагерный доходяга, бывший латышский стрелок.

И это савинковское "не верь", и этот рассказ В. Т. Шаламова передаем со слов здравствующей внучки Германа Лопатина, выдающегося демократа отдельно взятой страны, не имеющей демократических традиций.

А Виктор Успенский, добрый знакомый Е. Б. Лопатиной, погиб в кровавом потоке. В том потоке, что захлестнул многострадальный город после "террорной работы" в Смольном.

Зловещие сарказмы истории не выдумка историков.