# С. П. Залыгин. О нашем наследии

Сергей Терентьевич Семенов

Вступительная статья к сборнику произведений С. Т. Семенова.

Залыгин Сергей Павлович

О нашем наследии


Date: декабрь 2009

Изд: Семенов С. Т. Рассказы и повести (Из литературного наследия) / Сост., вступ. статья С. П. Залыгина. -- М.: Современник, 1983.

OCR: Адаменко Виталий (adamenko77@gmail.com)

REM: Вступительная статья к сборнику произведений С. Т. Семенова и ко всей серии книг "Из литературного наследия"


## О нашем наследии


Стремительность современного мира мы часто именуем "прогрессом", а это не всегда так, а часто и -- совсем не так.

Стремительность -- антипод памяти. Она все время занята самою собой, днем сегодняшним и моментом текущим, а то, что было вчера, какие еще вчера на нынешней земле были люди, какими они жили трудами, какими мыслями, какой нравственностью, -- все это не в счет. Во всяком случае, не в серьезный счет, а понарошке, в виде личного хобби, например.

Между тем, если современность теряет память, если уже прошлое столетие и даже полустолетие представляется ей тьмою веков, такою же, как само происхождение Земли и человека на Земле, это значит, что она, современность, обретя свою цивилизацию, теряет культуру. Потому что культуры нет без истории, без исторической памяти, без понимания жизни, деятельности и устремлений многих и многих предшествующих поколений.

И дело здесь не только в знаниях фактических, -- недостаточно знать, когда, где и что произошло, когда начинались и когда заканчивались войны, когда, где и кто из великих мира сего родился и умер, -- дело еще и в другом: в той сопричастности к истории, которая позволяет чувствовать себя не только человеком вообще, но и человеком определенной земли, определенного языка, определенной истории.

Эта конкретность необходима нам все по той же причине: только из нее и возникает культура -- и все то, что мы называем достижениями духа, и то, что мы называем гражданственностью.

Других путей к этим достижениям мы не знаем.

Нельзя ведь выучить иностранный язык, не зная языка родного, нельзя стать гражданином мира, не будучи гражданином той или иной страны, нации, нельзя хоть в какой-то степени понять и узнать человечество, не зная, что такое человек, не только в сегодняшнем, но и во всем том, что мы называем происхождением.

И какие бы трудности, невзгоды и потрясения, победы и поражения ни выпали на долю того или иного народа -- это всегда он. Он сам не только в прошлом, но и в настоящем, потому что история народа -- это для него не столько понятие и представление, сколько его опыт, характер, привычка, его язык и даже -- черты его внешнего облика.

И в создании, и в осознании своего прошлого особая, не сравнимая ни с чем другим, роль принадлежит искусству и литературе, причем не только классической, но и представленной именами тех писателей, которые сравнительно недолгое время живут в памяти потомков.

Да, нынче они забыты, но, во-первых, это еще не значит, будто они не сыграли своей роли в развитии отечественной литературы, а во-вторых, забывчивость по отношению к ним далеко не всегда оправданна. Тут следует иметь в виду, что классики, положим, Толстой, Достоевский или Тургенев, создавали прежде всего картины духовного развития нации. Поэтому герои их произведений -- это в первую очередь мыслители, интеллектуальная элита, и даже более того своего рода философы, поскольку литература -- это ведь еще и мышление в образах. Конечно, великие произведения тоже не обходятся без героев самих обыкновенных, без посредственностей и даже глупцов, но, само собою разумеется, не они воплощают мысль -- авторскую, общественную мысль своего времени, либо какую-то еще; если они и нужны классику, то только в том смысле, который необходим для противопоставления мыслителя немыслителю или для конфликта между ними.

Разумеется, классика необходима любой литературе, нет классики -- нет в полном смысле слова и литературы, нет присущего нации литературно-художественного языка, ни даже соответствующего литературного мышления, однако же при всем при том создает ли классика полную картину реальной жизни народа? Его быта и бытующих в данный исторический момент понятий и представлений об окружающем мире, о самом себе?

Думаю, что нет -- классика неизбежно опускает то бытописание, без которого последующие поколения не смогут понять жизнь своего народа, его эволюцию и происхождение. А это наносит непоправимый ущерб и пониманию современности, ее убытков и приобретений, выражения ее лица.

Пьер Безухов, Андрей Болконский, Родион Раскольников, братья Карамазовы, Хорь и Калиныч, три чеховские сестры -- все это герои настолько известные, что без них мы часто не представляем и самих себя, но ведь кроме них всегда существовали и такие, кто, может быть, никогда не задумывался над проблемами жизни, как их понимали Толстой, Достоевский, Тургенев или Чехов, но тем не менее осуществляли самое жизнь.

И не сложилось ли такого положения, при котором классик неизбежно возводит на пьедестал своих героев, то есть всех тех, кто так или иначе выражает его мысли, все же остальные остаются в неизвестности?

А если так, не поискать ли этих остальных у писателей не гениальных, однако же таких, к которым мы можем испытывать ничуть не меньшее доверие?

Тем более что подлинное искусство, если даже оно и не классическое, все равно способно вызывать в нас доверие, -- этим оно и отличается в огромной массе книг, произведений живописи, музыки, танца.

И если на время оставить в стороне то наслаждение, все те переживании, которые вызывает в нас мастерство и магия великих художников слова, то в смысле доверия и художники не великие могут встать вровень с ними.

Тем более в том познавательном смысле, о котором мы только что говорили, тут даже и неизвестно, чьи произведения дают нам более точные представления, скажем, о пореформенной России -- Федора Михайловича Достоевского или Федора Михайловича Решетникова?

Они видят жизнь как бы с разных сторон -- один со стороны идейной, философской, почему его герои и становятся уже не столько обычными людьми, сколько носителями и даже символами этих идей; другой пишет самое жизнь, такую, из которой идея, может, но даже и не обязательно, проистекает.

В той или иной мере, но идея и философия свойственны любой человеческой жизни и почти на любом уровне ее развития, и писатели-бытописатели никогда об этом не забывают, усваивая такое мастерство, которое позволяло бы им точно определить то или иное присутствие в повседневной жизни идей, часто не называя их, однако, по именам, но рассматривая их как один из признаков жизни, который проявляется то меньше, то больше.

Туда, где идея стремится подчинить, а может быть, уже и целиком подчинила себе жизнь, бытописатель и не ступает, он знает, что это -- не его сфера, что там царит классика и философия как таковая, но с полным пониманием своего долга, а может, даже и некоего превосходства, он повествует о жизни не безыдейной, нет, но обо всем том, что есть быт личности и общества. Он при этом стремится всегда и во всем к точности. Не представляет для него исключения и любая идея, свойственная среде, которую он знает лучше других. Это знание и не дает ему покоя, его-то он и хочет, и должен выразить в своем произведении. Он при этом как бы даже побаивается своей собственной философичности, вообще своего воображения, он лишь под великой клятвой не произнести ни слова лжи свидетельствует. Свое свидетельство он и возводит и в искусство, и в святость, а эта святость, в свою очередь, заменяет ему творческую идею, поскольку без нее искусство вообще вряд ли возможно.

Может быть, он предпочитает фотографию живописи, но тут надо иметь в виду, что ведь давно доказано -- фотография тоже вид искусства, что она тоже требует выбора классических его начал: выбора места и времени действия, выбора собственной позиции.

Потребность же современного читателя в такого рода свидетельствах не вызывает сомнений, недаром нынче с особым интересом воспринимается мемуаристика, но вот проходит время и на каком-то этапе и она перестает нас увлекать, так же как это было всего лишь несколько лет тому назад. Мемуарист ведь считает, что его произведение заслуживает тем большего внимания, чем более значительных событий и людей он касается. Как правило, мемуарист не забывает при этом и самого себя в качестве участника, а иногда и вершителя этих событий, кажется даже, что иной раз ему не дает покоя классика, что он хочет стать с ней наравне, с той лишь разницей, что классик определяет судьбы героев вымышленных, а мемуарист -- реальных.

Ну, хорошо, пусть будет так, а где же все-таки тот безвестный герой, без которого, что ни говори, нет жизни, нет общества, нет нации, нет ни ее истории, ни ее будущего?

Вот тут-то, задавшись этим вопросом, читатель, причем читатель не случайный, просвещенный и любознательный, -- снова обращается к литературе художественной, но уже к бытописательской и свидетельской, к таким авторам, как, положим, тот же Решетников, или Глеб Успенский, или Подъячев.

Но в то время как чтение классики запрограммировано школой, а часто и вузом, в то время как мемуаристика вполне способна создать известность сама себе, будучи жанром в той же мере историческим, в какой и оперативным, бытописатель забывается нами быстро, а иногда и прочно. Изменились условия нашей жизни -- социальные, культурные, бытовые, -- и вот не все ли нам теперь равно, как жил русский крестьянин в годы отмены крепостного права?

Здесь мы имеем дело с тем историческим наследием, которое забыть навсегда как будто бы неудобно, ну а помнить -- слишком обременительно, -- своих дел и забот хватает, современных, сегодняшних.

Это то наследие, которое, в общем-то, всегда заметно утеснялось в России ее великими художниками-классиками, потому что их было много и потому что они, будучи действительно великими, требовали непрестанного внимания к себе.

В другой бы литературе, не столь грандиозной, тот же Решетников, или Подъячев естественно и заняли, и выполнили бы роль классиков, -- в России этого случиться не могло, и вот у нас, как, наверное, ни в одной другой стране, велик этот ряд забытых, полузабытых, вторых и третьих, не говоря уже о пятых-десятых, которым счета вообще не ведется, но среди которых, потрудившись, тоже можно обнаружить если уже не первых, так, во всяком случае, первоклассных, а главное -- все еще необходимых для того, чтобы лучше понять и сегодняшние литературные образы, и сегодняшние события, и многие другие проявления сегодняшней жизни.

Потери того же, примерно, рода свойственны, кажется, любому богатству как материальному, так в духовному, с той разницей, что справедливость здесь в области духовной, в частности в литературе, восстановить никогда не поздно. Для этого необходимо одно обязательное условие: наличие культурного и любознательного читателя, который, как правило, испытал себя в классике, а потом уже и в мемуаристике, и теперь ищет среди забытых, малоизвестных. Ищет по вопросам развития народной психологии и нравственности, по вопросам быта -- потому что как же можно составить более или менее полное представление о той или иной эпохе, о том или ином историческом периоде, если ничего не знаешь о том, как люди тогда питались, на чем ездили, какими законами управлялись, что и о чем читали? Ищут и в плане лингвистическом: какие тогда слова и выражения были в обиходе, как строилась и как звучала речь разных сословий; ищут и в эстетике, вполне логично полагая, что если имеют место несправедливые потери исторические, так потери эстетические могут совершиться едва ли не проще.


* * *


Имея в виду именно такого читателя, издательство "Современник" и предприняло выпуск серии "Из наследия".

В год будет выходить две -- четыре книги, а сколько должно быть книг всего -- мы не определяем. Столько, сколько их окажется -- интересных и полезных. Здесь не ставится какой-либо специальной литературоведческой задачи, и какова бы ни была познавательная ценность книги, на первом плане будут стоять ее художественные качества, причем -- с точки зрения сегодняшней.

Иными словами, мы хотим предоставить читателю этой серии полноценную художественную литературу, без скидок на ее познавательное, в частности литературоведческое, значение.


* * *


Первым автором этой серии стал Сергей Терентьевич Семенов. Как это чисто бывает -- судьба его книг близка его собственной судьбе, типичны для своего времени они, типична и она -- личная жизнь писатели, который и начал, и кончил свой жизненный и творческий путь будучи крестьянином.

Сергей Терентьевич Семенов родился 16 (28) марта 1868 года в деревне Андреевское, Волоколамского уезда, Московской губернии в бедной крестьянской семье.

В 11 лет он был отдан "в люди". В поисках заработка, -- вспоминал С. Т. Семенов, -- "скитался по разным местам, жил в Москве, Петербурге, на юге России... Образования я никакого не получил, даже не был в сельской школе, которые в то время у нас были очень редки, поэтому малодоступны. Читать и писать я выучился кое-как дома самоучкой. Как только я выучился читать, я полюбил чтение..." (Семенов С. Т. Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом. СПб., 1912, с. 3). Юному Семенову довелось узнать тяжелый труд на красильной фабрике, быть половым в трактире, растирать краски у художника-любителя, работать водопроводчиком и в сапожной мастерской, в литографии, торговать минеральными водами...

Знакомство с народными рассказами Л. Толстого заставило юного Семенова "задуматься над самыми коренными вопросами жизни", "...теперь меня потянуло к писательству серьезно. Хотелось вылить то, что определилось на душе. И я принялся писать и написал свой первый рассказ" (Семенов С. Т. Двадцать пять лет в деревне. Пг., 1915, с. 9). Это был рассказ С. Т. Семенова "Два брата", который одобрил Л. Н. Толстой и рекомендовал издательству "Посредник". Рассказ был напечатан в 1887 году.

Многолетняя дружба с Л. Н. Толстым, переписка с ним определили дальнейшую жизненную и творческую судьбу, мировоззрение писателя-крестьянина С. Т. Семенова. Л. Н. Толстой читал почти все им написанное, помогал советами, содействовал публикации его произведений в журналах и издательствах. В 1894 году Толстой написал предисловие к первому сборнику "Крестьянских рассказов" С. Т. Семенова, дал высокую оценку творчества одаренного писателя.

С. Т. Семенов -- автор "Воспоминаний о Льве Николаевиче Толстом" и мемуарного очерка "На голоде у Л. Н. Толстого" о совместной работе с Толстым в 1892 году по оказанию помощи голодающим.

В 1888 году, двадцатилетним юношей С. Т. Семенов возвратился в родную деревню и стал хозяйствовать на отцовском земельном наделе. В очерках "Двадцать пять лет в деревне" он подробно рассказал, как эти долгие годы жил "в родном углу". Эта книга -- не только удивительно искренняя автобиография талантливого земледельца-писателя, интеллигента из народа, но и правдивая летопись жизни русской деревни 80--90-х годов. Такой же летописью народной крестьянской жизни было по сути все творчество С. Т. Семенова.

Жизнь его в деревне была непрестанной и тяжелой борьбой за существование, стремлением объединить крестьян для отпора "общественным воротилам" -- кулакам-мироедам, духовенству, урядникам, поисками путей подъема земледелия, путей к знанию и свету. Писатель вел большую просветительскую работу. Обучал деревенских ребятишек грамоте. Его библиотекой, в которой были и книги русских классиков, пользовалась вся деревня. Семенов читал односельчанам книги и говорил с ними о прочитанном. Выступал против темноты и суеверий, хлопотал о школах, создавал кружки сельской интеллигенции.

Недюжинные агрономические знания, опыт земледельца-практика, интересы экономиста и социолога нашли отражение в книгах очерков и публицистики С. Т. Семенова.

В годы первой русской революции С. Т. Семенов становится активным участником общественно-политической борьбы в деревне. Он устанавливает связи с социал-демократами, участвует в организации митингов и массовок, мужицких сходок, нелегальных собраний.

Как "безбожник" он был осужден за "кощунство", в доме С. Т. Семенова был произведен обыск.

Друзья помогают С. Т. Семенову выехать в Англию, где он прожил зиму 1904/05 года.

С. Т. Семенов участвовал в организации деревенских кооперативов и обществ, был одним из самых энергичных и талантливых деятелей местного отделения Крестьянского союза, массовой революционно-демократической организации России. За революционную деятельность С. Т. Семенова дважды арестовывали и заключали в Бутырскую и Таганскую тюрьмы.

В 1906 году по приговору суда С. Т. Семенова ожидала ссылка в Олонецкую губернию. Однако она была заменена политической высылкой за границу.

Писатель пробыл в изгнании два года. По ходатайству Л. Н. Толстого в 1908 году Семенову разрешено было возвратиться на родину. О своем пребывании в Швейцарии, Италии, Франции, Англии он написал книгу "По чужим землям. (Как живут и хозяйствуют земледельцы за границей.) Очерки и впечатления".

Прежнее увлечение Семенова религиозно-нравственным учением Толстого подверглось серьезным испытаниям. С. Т. Семенов порывает с "толстовцами".

Он встречался с А. П. Чеховым, обратил на себя внимание В. Г. Короленко, испытал большое влияние творчества и личности А. М. Горького, был членом кружка демократической русской интеллигенции "Среда", игравшего заметную роль в литературной жизни начала века.

В годы изгнания С. Т. Семенов сблизился с русскими социал-демократами, жившими за границей, -- с семьей Ф. Э. Дзержинского, В. Д. Бонч-Бруевичем, переписка с которым поддерживалась долгое время.

С. Т. Семенов с огромным подъемом и воодушевлением встретил Великую Октябрьскую революцию.

С группой местных активистов он мечтает провести телефон, электричество, шоссейные дороги по всему Волоколамскому уезду, открыть народный клуб. В то же время он готовит к изданию избранные сочинения, пишет новую комедию "Отцовский сын", читает лекции и доклады о сельском хозяйстве и животноводстве... активно ведет борьбу против кулаков и церковников, открыто и смело защищая политику Советской власти в деревне" (Памятные места Московской области, 3-е изд. М.: Московский рабочий, 1960, с. 277-278).

3 декабря 1922 года писатель, общественный деятель С. Т. Семенов был убит кулацкой бандой.

"Правда", "Известия" и многие другие газеты и журналы тех лет сообщили о трагической гибели писателя-гражданина, высоко оценив его жизнь и деятельность, отданные на благо народа.

Творческое наследие писателя богато и разнообразно. Прозаик, драматург, публицист, С. Т. Семенов привлек внимание читателей в 80-е годы рассказами, изданными "Посредником". В 90--900-е годы его произведения часто публиковались в газетах и журналах "Русские ведомости", "Вестник Европы", "Русское богатство", "Русская мысль", "Северный вестник" и другие.

Вслед за первым сборником "Крестьянских рассказов" "Посредник" выпускает шеститомное собрание сочинений, за которое С. Т. Семенов был удостоен в 1912 году премии Российской академии наук. Книги рассказов о деревне С. Т. Семенова неоднократно переиздавались до революции и в 20-е годы.

Успехом у зрителей пользовались драмы и комедии С. Т. Семенова, также отмеченные поощрительной премией. Они составили сборник "Крестьянских пьес для народных театров" (1912). Некоторые из этих пьес переиздавались в первые годы после Октябрьской революции.

С. Т. Семенов был превосходным детским писателем. В дореволюционные годы вышло несколько его книг, адресованных детям: "В деревне", "Из детских лет крестьянина", "Безответные", "Из жизни Макарки", "Машка-Домашка. Из жизни русских переселенцев в Америку" и другие. Произведения эти переиздавались у нас в 60-е годы.

И поныне представляют несомненный интерес воспоминания писателя о Л. Н. Толстом, А. П. Чехове, переписка С. Т. Семенова с русскими писателями.


* * *


Забыт же С. Т. Семенов был тем же способом, что и многие другие, по причине якобы художественной слабости его произведений, а восстанавливается нынче в нашей памяти благодаря, прежде всего, усилиям нескольких писателей и литературоведов, в частности профессора Н. К. Ломунова, -- с его предисловиями несколько раз за последние десятилетия выходили небольшие книги этого автора, по существу отрешенного от художественной литературы. Вот как характеризует его в очень короткой справке "Краткая литературная энциклопедия": "...Скромный бытописатель крестьянской жизни. Значительной художественной ценности его произведения не представляют, однако в них привлечен интересный фактический материал, разносторонне отражены сельский быт и запросы крестьянства. Его имя связано с поздним периодом деятельности Толстого; Семенов разделял иллюзии Толстого по отношению к деревне; его религиозно-моралистические тенденции. Автор "Воспоминаний о Льве Николаевиче Толстом" (1912).

Трудно представить, но ведь это так -- в справке не нашлось нескольких строк, чтобы сказать о том, что в 1894--1913 годах у Семенова вышло шеститомное собрание сочинений с предисловием Толстого, которое было удостоено премии Российской академии наук.

Крестьянин -- лауреат Академической премии -- это ли не событие и не интересный факт?! который мог бы лечь в основу совершенно самостоятельного беллетристического или исторического произведения, который, во всяком случае, должен быть широко известным фактом, но он даже не упоминается в специальной литературоведческой энциклопедии!

Как литератор, он был энциклопедистом -- явление очень редкое среди писателей-крестьян. Семенов писал очерки, публицистику, повести, рассказы, пьесы, статьи по агрономии и экономике сельского хозяйства России и других стран. Что касается его художественных произведений, так это литература в какой-то удивительной ее первозданности и естественности, когда в ней нет ни одного приема, нет, кажется, и какой бы то ни было школы, тем более нет "изма", даже осознания автором себя как художника и того нет, не чувствуется. И все-таки это -- литература художественная, тут не может быть сомнений.

Лев Толстой Семенова признал, Российская академия наук признала и наградила, он уже перестал быть явлением доморощенным, уже повидал и белый свет -- правда, не по своей воле, а как политический ссыльный побывал за границей.

Но даже и помысла такого в его творчестве не заметно -- назвать себя, признанного писателя, -- писателем.

Он пишет? Так это только потому, что он обучен письму, потому что пишется, потому что нужно, вот и все... Если все это называется писательством, художественной литературой, беллетристикой -- пусть называется, не он названия придумывал, они его не касаются.

У него -- другое назначение от природы, в котором он себя безусловно признает: он крестьянский сын, и крестьянин по рождению, по окружающему его миру, -- вот это понятно и сомнению не подлежит и неуверенности и наивности в этом никакой.

Он как будто даже стесняется того, что его называют писателем и платят за книги какие-то (судя по всему -- совершенно ничтожные) деньги, и в неурожайный год стыдливо записывает, что ему-то смертельной беды нет, он этот год переживет и даже голодать не будет, а вот соседи...

И при всей этой доброте, застенчивости и наивности, он как бы даже величественно суров, лишь только возьмется за перо, чтобы изобразить того же соседа и свою родную деревню.

Никакой, ни малейшей идеализации крестьянина и крестьянства нет и следа в его письме, можно даже предположить, что, наоборот, он суров слишком, хотя бы потому, что вольно или невольно подчиняется тому закону искусства, по которому трагическое для него -- это первостепенное.

И вот он видит бедность как результат не только причин социальных, общих, но и частных -- безвольного характера, лености и праздности, нежелания думать. Он вступает в схватку с деревенскими мироедами по поводу передела земель, но, может быть, еще больше терзают его душу те бедняки, которые продают свою совесть за полведра водки и лжесвидетельствуют в судебных заседаниях ("Двадцать пять лет в деревне" -- книга воспоминаний).

Социальные пороки ничуть не заслоняют перед ним пороков личности, и наоборот.

Конечно, он социальный писатель, но безупречное чувство справедливости -- которым он не только живет, но, если так можно сказать, которым он пишет -- позволяет ему в любой ситуации совершенно точно соотнести грех и меру вины общественной с грехом и виной каждого.

В искусстве эта точность тоже называется гармонией. Сергей Терентьевич Семенов, наверное, никогда не произнес бы этого слова -- "гармония" -- применительно к самому себе, разве только о своем друге и наставнике Льве Толстом (что, однако же, не мешало возникновению между ними некоторых разногласий) он мог так сказать, и тем не менее...

Тем не менее этому тонкому слуху, с которым он определял соотношение личного и общественного, вину личности перед обществом и общества перед личностью, -- этому чувству справедливости, так необходимому почти каждому писателю, а в иных случаях и главному для творчества -- могли бы позавидовать даже классики. Классики же всегда учились у народа. Так вот здесь-то им как раз и было чему поучиться.

Здесь-то и возникает и наше столь доверительное отношение к писателю -- из нашего убеждения в том, что писатель этот -- справедлив. А справедливость -- это уже не только чувство, это еще и ум, и опыт. Если хотите, это еще некая святость.

Ведь не раз и не два мы читали широко признанные произведения, которые действительно обладали всеми высокими качествами, кроме одного -- чувства справедливости. Тут и винить никого нельзя -- необязательно для писателя волноваться справедливостью своей или чьей-то еще. Писатель -- не юрист, не наставник, а его произведение -- не назидание и не проповедь. Плохо другое -- когда игра воображения, еще какая-то игра, выдается за справедливость, что мы забываем, что самая высокая оценка, которую когда-то давали люди то ли своим царям, то ли своим соседям, звучала так: "Человек справедливый".

Так вот, у нас нет сомнений в том, что и о Семенове в его деревне многие говорили так же, а другие -- за это его ненавидели, за это и убили. Те же богатеи и убили, против которых он выступал всю жизнь. Ему от многих попадало, а от них выпала погибель. Справедливость -- ведь это же подвижничество! Это умение неизменно, изо дня в день, называть вещи только своими именами.

И людям, которые склонны идеализировать русскую деревню прошлого и даже сюсюкать по поводу чего угодно деревенского, чтение Семенова поможет понять многое. Однако же следует прислушаться к нему и тем, кто упрекает нынче писателей-деревенщиков: "Да откуда же они взяли таких героев? Таких умных? Таких душевно чутких? Таких...??" А нужно читать крестьян-писателей Семенова, Подъячева, сибирского философа Бондарева, сочинения которого, при содействии того же Толстого, издавались и в России, и во Франции, читать писателя Перова, редактора партизанской газеты "Соха и молот", издававшейся в Минусинске, нужно познакомиться со сборником А. Большакова "Крестьяне -- корреспонденты Льва Толстого", а тогда и вопроса этого не возникнет -- откуда?

Кроме того, я позволю себе сделать некоторое отступление, которое, надеюсь, будет иметь значение для понимания книг Семенова.

Наша так называемая деревенская проза, так же, впрочем, как и дореволюционная литература, не сумела создать художественного образа таких людей, как тот же Семенов, или Бондарев, или Василий Яковенко, организатор и руководитель Тасеевской Советской социалистической волостной республики, впоследствии -- нарком земледелия РСФСР.

В нашей литературе нет не только их, людей выдающихся, нет и образа, если так можно сказать, рядового мудреца, без которого редко-редко обходилась сколько-нибудь крупная деревня, -- общинность жизненного уклада требовала, чтобы такой человек был, и он являлся, советчик каждому и всему сельскому миру, своего рода светский священник и неофициальный староста, и нередко он вступал в противоречия и с церковным священником, и со старостой официальным. Признанный лучшим по уму, по нравственным своим качествам и по своей готовности пожертвовать за интересы "обчества" чем угодно, хотя бы и жизнью, "лучший человек", кстати говоря, никогда не был ни преуспевающим, ни богатым, поскольку в народном сознании богатство повязано одной веревочкой с корыстью, а корысть -- не советчик в делах душевных и мирских.

В других литературах я такие образы встречал, а в нашей -- нет, она во все времена была на этот счет стеснительна -- а вдруг такой герой покажется кому-то слишком положительным? -- была неумела и беспечна опять-таки той беспечностью, которая свойственна очень богатым литературам.

Кроме того, ни одному крупному русскому писателю, наверное, и в голову не приходила мысль о какой-то системе, которая позволяла бы литературе охватывать более или менее последовательно все периоды нашей истории и современности. Может быть, такой системы и не может быть, не знаю, не могу судить, но результат-то тем не менее таков: оглядываясь назад, мы видим, какие огромные пробелы, как в смысле создания более или менее полной галереи народных характеров, так и в смысле событий нашей давней и недавней истории, мы имеем!

Ну вот, скажем, русско-японская война, революция, крестьянские восстания -- разве все эти события 1904 -- 1905 годов, которые оказали огромное влияние на всю последующую нашу историю, за которыми, затаив дыхание, следил весь мир, -- разве они нашли сколько-нибудь полное отражение в отечественной литературе? "Мать" Горького, а еще? Что-то у Андреева, что-то у кого-то, но ведь в нашей читательской памяти эти произведения уже не живут, не находят места, значит, но существу это белое пятно! Причем -- огромное, только и огромности этой мы опять-таки не представляем. А вот, положим, пореформенная Россия, ее деревня и помещичья усадьба, да и город -- какое нашли они широкое литературное воплощение!

Так оно и есть -- одному явлению, одному периоду нашей истории повезло в литературе, другому -- ничуть, и к этим последним можно отнести и такое, как русская крестьянская община конца прошлого -- начала нынешнего века.

С точки зрения обществоведения оно нам достаточно известно -- пережиток крепостного права. Ну и еще: некоторые славянофилы, а позже и эсеры возлагали на нее совершенно неопределенные надежды, полагая, что община -- это особый русский путь к новой государственности и даже -- к социализму, путь, который к тому же минует стадию капитализма.

Но ничего этого не случилось, все было как у людей, капитализм в России наступил, да еще какой, а в общине действительно не оказалось внутреннего потенциала, способного работать на будущее, она и сама-то в это время была при смерти.

И значительная часть крестьянства ушла в город, на строительство железных дорог, другие -- стали работать в помещичьих усадьбах, а третьи приспособились у себя дома, сменили лучину на керосиновую лампу, узнали, что такое "агроном", "ветеринар" и "кооператор", так или иначе, а пережили ту, еще эмбриональную, НТР.

И крестьянин Семенов приспособился тоже, может быть даже лучше и скорее других, и нам рассказал -- как это все было, что и как происходило.

Ну да, все это давно уже стало событием хрестоматийным. Однако вот в чем дело: помимо исторического смысла и опыта, события имеют психологический смысл и опыт, который способен обогатить наши представления о тех людях, от которых мы происходили, а значит, и нас самих нынешних. В самом деле, какая это поучительная, какая драматическая коллизия, в которой люди, герои того же Семенова, и нуждаются в общине, боятся ее потерять и в то же время разрушают ее своими руками? Какие тут возникают драматические отношения между человеком и обществом? Какие сложные, иногда безвыходно-запутанные отношения между отдельными людьми, каким испытаниям подвергаются нравственные правила? Это ли не тема для великого художника? Но великого она так и не нашла. А вот свидетелей и летописцев, причем справедливых, -- нашла. Того же Семенова.

Сибирское село, села Нижнего Поволжья, кубанские станицы -- о тех мы, в этом смысле, не знаем ничего, их опыт канул в Лету. Можно, конечно, говорить, что сегодня этот опыт ни к чему, сегодня нам не до него, но тогда почему же современный человек продолжает интересоваться историей, самыми разными ее событиями, разными социальными типами и характерами прошлого? Должно быть, неспроста: чувствуем, что люди в прошлом жили и для нас, хотим знать все то, что они для нас нажили. К тому же он так разнообразен, тот опыт, из него можно выбирать -- что годится, а что уже нет.

Если община центральных русских губерний несла на себе явственные следы крепостничества, была принудительной, то крестьянин, переселившийся в Сибирь, создавал ее там добровольно и на деловых основах. Из общины сибирской вырастала кооперация, а позже коллективизация широко использовала ее опыт и навык, поскольку кооперация в сельском хозяйстве дореволюционной Сибири была не только потребительской и кредитной, не только сбытовой, но, то и дело, производственной, еще в те годы создавая ТОЗы -- товарищества по совместной обработке земли. Этот сибирский опыт в самых общих чертах, зафиксирован разве только что Ядринцевым, писателем-этнографом, общественным деятелем и ученым, но, во-первых, это было слишком давно, до развития кооперативного движения, а во-вторых, и сам-то автор не был в этом смысле писателем достаточно объективным, таким, каким был тот же С. Т. Семенов. (Имеется в виду художественная литература. Специальных же работ в этой области было довольно много. Назовем "Алтайскую крестьянскую общину" С. В. Швецова.)

Почему все-таки обо всем этом у меня появилась необходимость заговорить?

Потому, кажется, что здесь лежит пусть и не исчерпывающий, а все-таки ответ на другой, уже литературоведческий вопрос о том, откуда и как в России конца прошлого -- начала нынешнего века появились писатели-крестьяне? Ведь если до нас дошло творчество, скажем, десяти из них, то можно себе представить, сколько же их было всех, оставшихся в безвестности, не достигших того минимального художественного уровня, который обеспечил хотя бы краткую жизнь их произведениям?!

Вспоминаю, сколько раз еще в 30-х годах из заветных сундучков хозяева, у которых я "становился на квартеру", вытаскивали мне пестрые тетрадки, амбарные книги и прочие бумаги, исписанные малограмотным почерком... Там были описания тяжелых путей переселенцев откуда-нибудь из-под Курска или Пскова, куда-нибудь под Барнаул или Ачинск, и повести, и записки времен гражданской войны, и история сел, деревень и заимок, и сказки, и песни, и родословные, но... Но молодость: плохо написано, не отвечало моим представлениям о художественной литературе и потому -- неинтересно. Тогда такого рода открытия были для меня преждевременны, я не понимал в них толка, если бы они произошли теперь -- они произошли бы слишком поздно -- ведь у каждого писателя с годами складываются свои собственные планы, которые он всячески оберегает от неожиданного вмешательства. Так и происходит -- тогда слишком рано, теперь -- слишком поздно, да ведь и в самом деле -- труд огромный перечитать тысячи малограмотных страниц, а -- результат? Еще найдешь ли в них что-то действительно интересное и значительное? Вот так он и остается за тобой, этот долг, так и умрешь с ним, и я не скрою, я счастлив читать того же Семенова еще и потому, что он в какой-то мере исполнял долг за меня.

Да, и их было много, их было множество, безвестных крестьянских писателей, и вот откуда они все пошли: от тех самых людей, которых деревня называла "лучшими". Они именно этими людьми в большинстве случаев и были -- советчиками деревни, выразителями ее дум и чаяний, и если им случалось приобщиться сперва к грамоте, потом к цивилизации и к культуре, они со всей страстью уповали на книгу, на ее спасительное предназначение. У одного возникала при этом проповедь (уже упоминавшийся Бондарев), у другого -- изобличение (Подъячев), у третьего -- художественное свидетельство окружающего бытия (Семенов). У каждого свое, но все они пошли от "лучших людей", и никто из них эту мессианскую роль литературы не выдумывал, а все только усвоили ее, издавна присущую России, от классиков. Ведь и Гоголь, и Некрасов, и Достоевский, и, наконец, Толстой -- все придавали литературе именно это значение и нашли в писателях-крестьянах своих непоколебимых последователей.

Семенов в этом ряду наиболее реалистичен, во всяком случае мы не уловим у него и тени того, что можно было бы приобщить к мессианству, так же как и страсти к возвышению, как и пафоса обличительного -- вот уж реалист из реалистов! Он трезво, разумеется трезво по-мужицки, воспринимает события -- мировую и гражданскую войны, революции, приход Советской власти, когда он нашел себя еще и как сельский деятель культуры, сделавшись избачом -- новой фигурой в деревне и в то же время типичной для того времени.

Он при этом ничуть не изменил себе как писатель, пафос творчества которого -- достоверность, читательское же отношение, которое он к себе вызывает, -- это полное доверие.

Вот так: веришь каждому его слову, и только, хотя слово это и не столь уж искусно. Больше того, иногда даже радуешься тому, что оно неискусно, а только истинно. Именно это "только" бывает нам то и дело особенно необходимо, необходимо больше всего на свете, именно в этом значении оно и является нам в своем непорочном младенчестве, в первозданном своем, ничем не замутненном смысле.

И как странно, какой парадокс: читаю семеновский рассказ "Солдатка", догадываюсь о том, что ждет несчастную женщину впереди, и откладываю книгу: трудно читать, тяжело на душе. А в эту минуту приходит мысль: "Анну Каренину" -- я ведь не откладывал?! "Мадам Бовари" -- не откладывал?! Или у меня не возникало тогда такого же душевного сочувствия?! Может быть, оно и возникало, но там меня гнал, гнал вперед интерес, увлечение искусством, магия художника, вот я и не останавливался ни на минуту.

Тут -- другое, тут сочувствие живому человеку прежде всего... Может ли так быть?

Может, может! Потому что -- достоверность! Потому что -- доверие!

Вот и в жизни мы ведь верим не одним только великим художникам и не только они потрясают нас и пронизывают сочувствием к ближнему!

Нет, не буду и еще говорить что-то такое о рассказах и повестях Сергея Терентьевича Семенова, пусть он говорит сам за себя, скажу только, что именно ему, его книге мы доверили открыть нашу серию "Из наследия", в которой хотим представить многих и очень разных писателей.


СЕРГЕЙ ЗАЛЫГИН


Текст печатается по следующим изданиям:

Семенов С. Т. Крестьянские рассказы / С предисловием Л. Н. Толстого. М.: Посредник, 1894; Семенов С. Т. Крестьянские рассказы, 3-е изд., т. 2. М.: Посредник, 1910; Семенов С. Т. Крестьянские рассказы, 2-е изд., т. 4. М.: Посредник, 1911; Семенов С. Т. Крестьянские рассказы, т. 6. М.: Посредник. 1913; Семенов С. Т. Односельцы: Повести и рассказы. М.: Посредник, 1917; Семенов С. Т. В родной деревне. М.: Московский рабочий, 1962; Семенов С. Т.: Рассказы. М.: Художественная литература, 1970.


Семенов С. Т. Рассказы и повести (Из наследия) / Сост., вступ. статья С. П. Залыгина. -- М.: Современник, 1983.


В сборник Сергея Терентьевича Семенова (1868--1922) вошли рассказы и повести, многие из которых печатались только до революции.

Л. Н. Толстой писал о С. Т. Семенове: "Искренность -- главное достоинство Семенова. Но кроме нее у него и содержание значительно: значительно и потому, что оно касается самого значительного сословия России -- крестьянства, которое Семенов знает, как может знать его только крестьянин, живущий сам деревенской тягловою жизнью".