# М. В. Михайлова. Стилевое своеобразие реализма в творчестве А. С. Серафимовича в 1910-е годы

Александр Серафимович Серафимович

М. В. Михайлова


## Стилевое своеобразие реализма в творчестве А. С. Серафимовича в 1910-е годы


Публикуется с разрешения автора

Ранняя публикация здесь: http://www.portal-slovo.ru/philology/37261.php.


1910-е годы становятся для А. С. Серафимовича временем интенсивной творческой работы. Окончен роман "Город в степи", где в прямом социальном столкновении изображен мир труда и мир капитала, показано идейное размежевание в среде интеллигенции, раскрыта внутренняя нравственная извращенность буржуазного порядка. Город в степи стал идейно-композиционным центром, к которому стягивались все нити повествования и который сам из места, занимаемого в пространстве, превращался во временной ориентир, и по нему читатель мог отсчитывать "историческое время". В работе над романом окрепло психологическое мастерство Серафимовича, писатель стал увереннее в создании сложных характеров.

Еще в годы первой русской революция Серафимович пытался отобразить величие восставшего народа, его сплоченность и боевой дух были. И это было нарисовано писателем эмоционально, ярко, броско. В стилевом решении темы художником были использованы экспрессивные средства выражения -- эмоциональная насыщенность письма, трагический пафос, обобщенный образ массы, данной как групповое целое, звукопись.

В "Городе в степи" экспрессивно-лирическая струя стиля Серафимовича, ярко проявившаяся в произведениях 1905--1907 гг., оказалась подчинена более мощному эпическому потоку, захватившему множество фигур, судеб, ситуаций. Для широкого полотна, рисующего "рост буржуазии одновременно с ростом рабочего класса" , понадобились неторопливое, психологически обоснованное повествование, постепенно развертывающийся сюжет, прорисованность лиц и деталей. Социальная тема, всегда звучавшая у Серафимовича, здесь получила новое оригинальное воплощение.

Социальный смысл жизни, положение народа продолжают оставаться в центре внимания художника и в 1910-е годы. Но ракурс изображения меняется. На первый план выступают негативные силы и явления жизни. Оставаясь художником демократического политического миросозерцания, Серафимович уходит от экспрессивной декларативности своего стиля революционных лет. Но не привлекает его и эпически-спокойный тон. Он стремится к тому, чтобы позиция автора не только вычитывалась из конфликта, темы, а угадывалась в самой атмосфере повествования, подсказывалась символическими деталями, переплетениями сюжетных и лирических мотивов, выявлялась во взаимодействии, перекличке тем и образов. Общая идея произведений раскрывается в сцеплениях, связях людей и предметов, пейзажном обрамлении. Авторский взгляд впитывает все многообразие впечатлений бытия. В переплетении, борьбе мрачное, жестокое и темное нередко может и задавить, затушевать светлое, чистое, настоящее. Рассказывая о "мелочном крохоборческом прозябании людей" , подчинившихся эгоистическому началу жизни, надежда которых на жизнь иную, кой она должна быть, возникает лишь как "далекий, тоненький, глотаемый простором и лесами голос" (4-413), писатель заостряет внимание читателя на этом голосе, едва-едва пробивающемся сквозь "великое... молчание" (4--414), и доказывает, что "люди не только взаимно борются, но и живут в содружестве, но и пытаются открыть друг другу сердце свое" (7--623). В этом мы видим новый способ изображения, свидетельствующий о растущих стилевых возможностях реалистического искусства.

Новаторство образной системы Серафимовича в 1910-е годы проявляется даже в циклах его очерков "По родным степям" (1912), "Скитания" (1913) "С сыном в горах" (1917). Очерк по своей жанровой природе -- самый "невыигрышный" материал для доказательства каких-либо художественных достижений, и в то же время он оказывается более предста- вительным, чем любой другой жанр, когда необходимо проследить, насколько всеобъемлющими были творческие поиски писателя, как шло обогащение его художественного метода. Основа очерков Серафимовича автобиографическая. В летние месяцы 1912-- 1913 гг. он путешествовал на мотоцикле по степям Дона и Кавказу. Это путешествие пролегало почти по тем же самым местам, которые посетил Чехов в конце 80-х годов в период формирования замысла "Степи". В какой-то степени сходство пейзажных реалий, возможно, и породило определенную близость восприятия обоими художниками "степной жизни".

"Расстановка сил" на художественном полотне, которую предлагает нам Серафимович, как бы восходит к чеховскому пониманию "степной жизни", но в то же время отражает и все новаторство миропонимания Серафимовича -- художника новой эпохи. По Чехову, "степная жизнь" определялась взаимодействием человека и природы: "с одной стороны, ... страстная жажда жизни и правды, мечты о широкой, как степь, деятельности, беспокойный анализ, ... рядом с широким полетом мысли; с другой -- необъятная равнина, суровый климат, серый суровый народ со своей тяжелой холодной историей, татарщина, чиновничество, бедность, невежество.." .

Подобные стороны действительности делает объектом своего наблюдения и Серафимович. На долю "степных людей" по-прежнему выпадают "бескультурье, отсталость, темнота" (4--615). Всегда в очерках на первом плане "текучая", "динамичная" крестьянская масса, герои, рассказывающие о себе, о жизни, без конца "проговаривающиеся". Причем автор как будто намеренно "неподвижен" рядом со своими героями. Он только прислушивается, присматривается, наблюдает, очень редко позволяя себе комментарии к замечания. Так, у него "сердце переворачивается" (4--432), когда он слышит неумолчный бабий плач. А его согласие с забавным и нелепым рассказом старика-пастуха о притеснении крестьян выражается в "присвоении" им лексики рассказчика: "Пожалуй, он прав, дед-то: паны накрыли крестьянский люд, а сами сидят на "кафели" безвозбранно" ("Корень учения горек", 4--286). Подмечая же тонкошеих ребятишек с "желтыми, как лимон, лицами" ("Соседи", 4--292), простоволосую молодайку "в пятнах на желтом заострившемся лице, с большими чахоточными глазами" и "измученное лицо" (4--293, 295) ее мужа, он лишь "невзначай" вспомнит, что "в этих благодатных степях с чудесным степным воздухом, куда едут лечиться от туберкулеза, ходит злая чахотка и косит" (4--295). Приглушенность авторского голоса диктовало, как впоследствии подчеркивал писатель, желание не рассказывать о виденном, а "рисовать виденное" . По свидетельству Луначарского, сам Серафимович говорил тогда, "что не любит подсказывать читателю выводов, но хочет, чтобы сами образы хватали внимание читателя, как железными зубьями, и неумолимо приводили бы его к тем решениям, к которым решил позвать его автор своими реалистическими картинами".

Но автор в произведениях Серафимовича всегда именно то лицо, которое производит "беспокойный анализ жизни". И его голос звучит в полную силу, когда вступает в свои права тема природы. Серафимович позже в связи с работой над циклом "С сыном в горах" писал: "Мелочное крохоборческое прозябание людей, живших тогда в горах, меня натолкнуло впервые на мысль: "А разве невозможно, чтобы на склонах этих величественных, грозных кряжей и перевалов забурлила такая же величественная, полная высокого социального содержания жизнь" . Однако правильнее будет сказать, что приведенная мысль нашла художественное выражение уже в "степных очерках", где драматическое несоответствие величия мира природы и "скудости" человеческой жизни пронизывает все уровни произведения -- от драматического конфликта, уходящего вглубь, в "подводное течение", до подбора сравнений и акцентных деталей. Так, старик хозяин -- "огромный, раздавшийся, как степной курган, косматый, как старая ветла", -- качается, "как старый дуб", и "колотит каменным кулаком в грудь" ("Соседи", 4--292, 295, 294). А рядом с теснотой хаты, где помещаются и ребенок, и теленок, и бабка, и молодуха, и хозяин, и "передний угол до полстены засыпан пшеницей" ("Украинцы", 4--416), -- места, в которых "жили ... великаны,... и устроиться хотели по-великаньи" (4--415): так все огромно, величаво, наполнено тишиной и таинственностью.

Но в очерках Серафимовича человека и природу, человека и людей разделяют не только грандиозность гор, рядом с которыми он чувствует себя бесконечно малым, бескрайность степи, где ему легко затеряться. Каждый очерк Серафимовича содержит четкое указание на причину жизненной неслаженности. Это -- социальная природа психологии человека, тот материальный антагонизм, который рождает чувство ненависти даже к близким. В очерке "Соседи" тесть, жестоко расправляясь с зятем -- "у молодого по виску тонко алеет кровь, расплываясь по шее, по рубашке" (4--291), -- готов оставить свою дочь вдовой, а шестерых внучат сиротами, лишь бы не расстаться с нажитым добром. Чувство неприязни к "с жиру шатающемуся по степи" на "чертяки" (мотоцикле. -- М. М.) барину сменяется вниманием; когда, как пишет Серафимович, переведешь дело на экономическую почву, что-де на мотоцикле дешевле ... ездить по делам" ("Соседи", 4--290). Но даже и после того, как, казалось бы, состоялось основательное знакомство, собеседники Серафимовича не будут доверять ему полностью. "Який вы -- козак. Звыняйте за выражение, вы -- пап, иносказуемо, барин, то порода особой статьи", -- признается один из участников разговора. Для народа классовый барьер не может быть преодолен ни при каких условиях. И выражением никогда не затихающей классовой ненависти станет "немотивированный", ни к кому конкретно не обращенный взрыв чувств хозяина хаты: "А хочь бы и паны! Едешь по степи, все-о-о паньска земля" -- и столь ж резкий переход его к апатии: он "вдруг хмуро умолк и стал меня усиленно угощать" (4--297). Классовое чувство ненависти определяет и отношение собравшихся у костра артельных рабочих ("Золотая полоска") к "ласковому старичку с волчьими глазами" и к грудастому мужику с "четырехугольным широченным лицом с четырехугольной широченной сивой бородой", прозванному "черносотельником" (4--427).

Очерк "Золотая полоска" интересен тем, что эмоциональной доминантой в нем становится романтический мотив победы света над тьмой, а сюжетное движение очерка развертывается по принципу опровержения кажущегося, не доверяя к первому впечатлению во имя постижения сложности жизни, выявления ее подлинной сути, обнажения скрытых закономерностей бытия.

Конфликт очерка -- в противопоставлении видимого и скрытого, истинного и мнимого. Характерно его развитие. Внешнее действие очерка определяется контрастом артельных рабочих с их солеными шутками, бесконечными разговорами о водке, способностью жестоко обидеть и зло посмеяться над ближним и напряженной одухотворенностью природы. В этих людях автор сначала отмечает лишь полное отсутствие духовной жизни. Серафимович не скупится на подробности их "животного" поведения -- "деловито едят, громко тянут губами горячую кашу ..." (4-- 428). И естественно, что взгляд автора постоянно устремляется прочь от этих людей, останавливается на небе, горах, звездах. "Загорелась полоска", "тонко зазолотился зазубренный лесом край горы", "зазолотилась золотая полоска" -- этот рефрен неумолчно звучит, сопровождая взгляд рассказчика. В жизни преобладают резкие красно-черные тона. Так освещены лица сидящих у костра. В природе -- мягкие, теплые.

Но не противопоставление красоты природы и прозы жизни занимает Серафимовича. И в природе существует ночь, когда "черно и плоско с зубчато-неровным черным же краем ... стоят горы и ... за ними пустынно, край света, ничего нет" (курсив мой. -- М. М.). Она рождает чувство, что "люди все одинаковы" (4--427), т. е. глупы, грубы, дики. Но вот перед автором начинают проступать, пока еще очень затаенно, истинные отношения, подлинные чувства, связывающие собравшихся. И казавшиеся поначалу беспричинными неприязнь к "ласковому старичку с волчьими глазами" (теперь эта деталь становится говорящей) и ненависть к "черносотельнику" получают веское обоснование. "Ведь разный народ, погляжу, -- констатирует рассказчик, -- есть и в лаптях, но для всех слово черносотельник, помимо узко политического значения, расплылось во все, что против правды, совести, чести" (4-430-431). А реплики --"Будет! ... Завел волынку! ... Ты бы проценты меньще брал ... Всю деревню задавил ... С кожей дерешь"... (4--430), -- которыми артельные обрывают елейные речи ласкового старичка, вскрывают его чуждую им социальную природу. Перед нами кулак. А ехидное упоминание о снохачестве окончательно разрушает его "тихость", "святость" (раньше была выделена деталь: "борода у него седая, же книзу, как у святых на иконах", 4--427).

Открывшееся автору понимание закономерностей жизни, истинных причин людских симпатий и антипатий символично сопровождается преображением окружающего мира: Кругом разом все посветлело -- и люди, и белая сторожка, и деревня ... выплыла луна, чистая, ясная, оглянула долину и горы... Долина поголубела, а горы посеребрели ... (4--431). И как самый главный итог переживаемого момента: ".. вдруг почувствовалось, за горами не пустынно, а: творится сбоя особенная жизнь" (курсив мой. -- М. М, 4--431). Серафимовичу очень важен этот момент: человек не забыт, не выброшен из жизни, не погружен во тьму одичания и бесконечной борьбы. Для него возможен просвет, есть выход.

Символика природы, к которой прибегает Серафимович, воплощает пробуждение новых сил, предвещает свет и зарю духовного возрождения. Но если бы на этой ноте было завершено повествование, то перед нами был бы довольно распространенный образец идущего еще от эстетики В. Г. Короленко лирико-романтического разрешения конфликта. Такого рода пейзажное обрамление действительно намечало бы свободную открытую перспективу, вселяло надежду. Но Серафимович хочет большего. Его задача в 1910-е годы усложняется. Он стремится разобраться в самом сложном, явить в искусстве подлинное многообразие жизненного потока. Поэтому он опять "путает все карты". И вот уже тишину и красоту лунной ночи разрушают звуки "низкой действительности": звякание рюмок, тонкое бульканье из горлышка, пыхтение кипящего самовара, скрип люльки. Но все их перекрывают "сдавленные бабъи рыдания", не прекращающиеся, хотя и становящиеся еле различимыми после окрика.

И вот уже опять соединяется нераздельно все то, что до этого было четко разграничено: "... тонким серебром задымленные горы ... золотая полоска ... черные головы, красно озаренные с одной стороны... кто-то рассказывает сказку, не то песню поет... бабьи ненужные слезы ... старик ... (4--432). Смешение звуков, красок, силуэтов людей происходит в сознании засыпающего человека. А наяву? Так или не так? Можно ли понять действительность, или она всегда будет представать в неумолчном гомоне разных голосов, сплетении добра и зла, чистоты и корысти, где не отличишь правых от виноватых, а над всем будет царить неумолчный, бесконечный, как в бунинской "Старухе", бабий плач? Такой вопрос читатель интуитивно чувствует в последних строках рассказа.

Очерк "Наваждение" заканчивается вопросом: "Было или не было?", - как бы прямо обращенным к читателю. Был ли голос, предупреждающий об опасности, или это только почудилось? Писатель таким образом строит повествование, что становится незаметен переход от описания внешних реалий к внутреннему состоянию автора. "Швы" соединения не обозначаются, и окружающий мир свободно перетекает в душу, отзывается в ней, формирует ее настроение. Вот только что слышен был смутный, как "сон", женский голос, а в следующее мгновение он уже "на самом дне души тоненько, как паутинка"(4--413), выводит свою мелодию. Можно ли надеяться? Не иллюзорна ли надежда на спасение? Вот о чем предлагает Серафимович задуматься.

Писатель в 1910-е годы устремлен к обнаружению универсальных связей, обнимающих нерасчлененный и в то же время неслиянный поток жизни. Не отсюда ли риторические вопросы, открытые финалы, определенная "недосказанность" повествования? Но истина не ускользает, а обнаруживает свою глубину и сложность. Наперекор, казалось бы, основному мотиву очерков -- противопоставлению величественной жизни природы и мелочной жизни людей -- звучащая фраза: Долго мы вели все те же вековечные российские разговоры: земля, землицы, о земле - и эти горы, леса и ущелья, это животворящее солнце, эта природа. .. не сумели переменить эти разговоры" (4--418), -- довершает полноту "всегда живой, неисчерпаемо разнообразной жизни" (курсив мой. -- М. М. 4--289). Для Серафимовича недостаточно только пантеистического восхищения красотой мира, непоколебимо стремление писателя сделать так, чтобы всюду "забурлила ... полная высокого социального содержания жизнь" . Социальное наполнение жизни оказывается для него наиважнейшим.

И еще одна примета нового подхода художника к действительности -- неожиданная для него тяга к сопряжению драматических и комических моментов, которые, в свою очередь, тоже должны напоминать о неисчерпаемом разнообразии и богатстве жизни. Юмор не был сильной стороной дарования Серафимовича. Сам писатель признавался: "Я специально смешливых рассказов не писал, не брался даже. Человек я в общем "серьезный", нахмуренный. И если у меня все же получалось с юмором, - то случайно"(4--615).

Однако "случайность" приобретала в очерках характер закономерности. Их юмористическая окраска вырастает из бытовых подробностей, на которые так щедр автор. Основной комизм заключен уже в том противопоставлении, что рассказчик убежден в достоинствах "мотоциклета", на котором ему приходилось путешествовать, а жизнь демонстрирует эти "достоинства" на деле. Вот, попав в очередную аварию, измученный, с ссадинами на лице и мозолями на руках, незадачливый мотоциклист, как заклинание, повторяет: "Преимущества передвижения на мотоцикле громадны: когда хочешь, едешь, когда хочешь, остановишься; едешь без всякого напряжения благодаря быстроте, освобождаешься от пространства ...", но при этом отчаянно мечтает лишиться свободы передвижения и ... забраться в вагон" (4--288). Вот новоиспеченный спортсмен опять забывает куда "нажимать" и летит через голову, а неумолчное трещание мотоцикла и мелькание дороги затмевают красоту пейзажей, отравляют живость наблюдений.

Но такой очевидно комический эффект приобретает новое качество рядом со сценкой, описывающей принятие законов в Думе о прибавке земли. Исподволь нарастает драматизм притворной "заботы" господ о судьбе народа. Картина принятия закона дается в пересказе старика пастуха, имеющего, конечно, весьма смутное представление об обстановке, в которой происходят заседания думы. "Паны... на кафели сидят", а кафель -- "то ж огроменная бочка, а на ей покладены доски, а на них паны посидалы на бархатных подушках, в плисовых штанах", да "наладилы" -- "матицу подпилилы ... потолок хряснул, и весь хрещеный люд накрыл, ни один не поднялся" (4--285, 286). Нелепица, рисуемая воображением человека из народа, по сути, глубоко отражает действительное положение вещей -- грабеж и эксплуатацию крестьян, которые осуществляют сидящие "на кафели паны". И то, что в памяти рассказчнка, когда он возится с поломкой, всплывает именно эта фраза деда: "Сидят на кафели и герготят, аж по всей округе слыхать, а хрестьянский люд потолком накрыли..." (4--288) -- говорит о том, что она и есть смысловой центр рассказа. Перед неизбывным горем обездоленного народа мельчают все неурядицы, сопровождающие путешествие рассказчика.

Юмористическими сценками переполнен рассказ Ивана Щербухина о том, как он водил медведя ("Видьмедь"). Страшное, нелепое, дикое, смешное перемешано в его жизни. С одной стороны, медведь спасал его семью (девять человек детей!) от голода, а с другой -- его жизнь все время висела на волоске, он подвергался унижениям и насмешкам со стороны односельчан.

Комичен кум хозяина ("Соседи"), терпеливо пережидающий кровавую схватку родственников в предвкушении скорой выпивки. И его бесконечные предложения "пощупать" приехавшему на "чертяки" "зад" с целью обнаружения дьявольского хвоста, и его безутешное "горе" -- жена отобрала и спрятала недопитую бутыль водки, казалось бы, рисуют человека невежественного ин недалекого. Но за глуповатым поведением проступает судьба крестьянина, который "поденно черноработает", а водку, становящуюся единственной отрадой в жизни, видит "раз в год" (4--29

Так незатейливая на первый взгляд задача автора -- дать "снимки с натуры" (4--615) -- благодаря созданию образной системы, впитавшей в себя достижения классического реализма и новаторски трансформировавшей обретения реализма нового типа, сделанные на предшествующем этапе, -- обернулась значительными художественными достижениями. Серафимовичу удалось создать панораму народной жизни с ее горем, заботами, отчаянием и проблесками редкой радости. Но глубину этой панораме, объемность фигурам придает стилевая система, к разработке которой Серафимович обратился в 1910-е годы.