# Не ожидал

Александр Серафимович Серафимович

А. С. Серафимович


Не ожидал


Собрание сочинений в семи томах. Том шестой

М., ГИХЛ, 1959


Крупные майские звезды засыпали бархатное южное небо. Пирамидальные тополя стояли остро и черно, и в настежь раскрытые окна плыл их клейкий запах.

Полицмейстер, с грузным животом, в подтяжках, с красной обвислой женской грудью из-за расстегнутой рубахи, говорил хриплым, привыкшим приказывать басом:

-- У рощи поставите наряд. У железной дороги. Вдоль берега местах в пяти...

-- Людей не хватит, Сергей Петрович,-- осторожно вставил помощник,-- по городу тоже усиленные нужны.

-- Как не хватит? -- и отвислая грудь и воловья шея у полицмейстера еще сердитее покраснели.-- Из роты дадут. Весь берег реки необходимо занять. Щелки им не оставить нигде! Пусть в степь выходят, на открытое место -- вот тогда потешусь, запорю, вышлю конных, запорю подлецов!.. Эхх!..

Полицмейстер вспомнил, что ему волноваться нельзя,-- апоплексическое сложение, кондрашка еще хватит,-- и, макнув усы в пенный квас, наклонился над разостланной на столе картой города и окрестностей и тыкал пальцем.

Помощник, в мундире с иголочки, предупредительно вкалывал в эти места булавки с флагами, и карта приобретала стратегический вид.

Уже было поздно, зеленоватые звезды за тополями передвинулись. С окраин по-весеннему доносился собачий лай.

-- Лупите их, стервецов, лупите, чтоб кожа слезала лоскутьями! И баб лупите беспощадно! Чтоб в городе у меня никаких... А-а, разбойники! а-а, смутьяны!.. в бараний рог!..

Шея у него побагровела. Он опять вспомнил про кондрашку, взял из маленького серебряного тазика со льдом полотенце и вытер лысину, шею и грудь.

-- Чтоб у меня в городе тишина, покой... Никаких!..

Помощник откозырял.

В звездном полусумраке смутно чернели плетни, садики, спавшие маленькие домишки. Пахло расцветающими акациями, навозом и весенней пылью. Сон, тишина.

Из-за плетня то высовывалась черная голова, то пряталась. По улице на противоположной стороне, всматриваясь и прислушиваясь, прошли двое. Иногда один перемахнет плетень, подберется к окну и, вытянув шею, слушает. Потом опять назад, и дальше крадутся, зорко всматриваясь в каждый домишко.

Когда прошли, голова скрылась, человек согнулся вдвое, перебежал дворик и стукнул осторожно в дверь раз, потом два раза, потом еще раз.

-- Кто?

-- Бутыль да каланча.

Ему открыли. В маленькой до тошноты закуренной комнатке с плотно закрытыми и занавешенными бабьими платками окнами набилось человек десять.

Девки и молодые бабы торопливо сшивали полотнища дешевого кумачу и нашивали белыми буквами "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!.." "Да здравствует свобода слова, печати, собраний".

-- Фараоны зараз прошли.

-- Много?

-- Двое. Все к Митяеву дому прислушивались.

-- Ну, там не поживутся -- небось храпят на всю улицу.

Пожилой рабочий сосредоточенно, молча, не обращая ни на кого внимания, строгал рейку, потом резал пилой на части и прилаживал шарниры -- складной шест для флага делал.

-- Матвей-то Иваныч ловко удумал -- складной шест. Налетят фараоны, он флаг в карман, шест сложил под мышку и пошел чистенький.

-- Как младенец новорожденный,

-- Как облизали его.

-- У него все складное.

В комнатке засмеялись.

-- Чего ржете? Накликать хотите. Ванька, ступай на стрему.

-- Чего все я? Пущай Алешка.

В оконце стукнули снаружи. Все замолчали. Бабы как держали в воздухе иголки, так застыли.

-- Кобель.

У всех отлегло.

-- Ну иди, Ванька, иди, надорвешься, боров. Ступай, тебе говорят.


День выдался солнечный, жаркий. По улицам тонко висла пыль и проезжали на сытых лошадях усатые городовые, строго поглядывая. Улицы полны обычной толпой.

В овраге, куда сваливают со всего города мусор, дохлятину, стоит толпа рабочих и работниц в цветных платочках. Над толпой неподвижно повисший флаг, и по складкам извиваются белые буквы.

Молодой с черными усиками стоит на куче навоза и говорит негромко:

-- Товарищи, сегодняшний день мы празднуем. Сегодняшний день, как окинуть глазом, так по всем странам, по всем государствам рабочие собрались и празднуют и вспоминают и про нас, потому что, товарищи, мы все связаны, трудящиеся всего мира связаны неразрывно. Только забываем мы про это, товарищи. Вот каждый день колотишься на работе, да грызешься с мастерами, да все думаешь, как бы выколотить лишнюю копейку в получку, а вечером либо завалишься, либо в трактир. А я бы... я бы... кххе-хх...

Он как будто подавился -- тошнота подкатилась к горлу: недалеко глядел на него оскаленными зубами огромный дохлый пес. Кожа с него сползла. Мириады червей кишели в разорванном брюхе. Тучей гудели крупные мухи, сверкая блестящими зелеными спинками. Несло нестерпимой вонью. Бабы и девки затыкали платочками носы.

-- Не слыхать!.. говори громче...

-- Громче!..

-- Тише вы!... пасть распялили, чтоб фараоны услыхали...

И опять стоят и слушают, вытягивая шеи и ничего не слыша.

-- Так я, товарищи, хотел бы, чтобы не только раз в году, в этот светлый наш праздник пролетарский, мы вспоминали, что все мы -- братья-пролетарии во всех странах, по всей земле, во всех государствах, чтобы помнили мы об этом, товарищи, всегда, а не то что по торжественным случаям. Я бы хотел, товарищи, чтоб...

Прибежали, запыхавшись, ребятишки и прокричали:

-- Фараоны!

В ту же минуту по верху пронесся топот и над краями оврага показались лошадиные морды.

-- Вот они!.. гони их!.. -- пронесся хриплый полицейский голос.

Лошади садились и съезжали на заду по крутому скату.

-- Ишь, дьяволы, куда забрались! И не подумаешь... А мы битый час лошадей гоняли; как скрозь землю провалились.

Засвистели нагайки.


Ночь глядела в распахнутые окна великолепного отдельного кабинета лучшего в городе ресторана, и бархатная чернота ее была особенно густа, оттого что в кабинете ослепительно все было залито напряженным светом электрических лампочек. Стоял веселый гул голосов.

Пела певица с низким вырезом на спине. Кудлатый господин ей аккомпанировал.

На мягких бархатных креслах -- товарищ прокурора, жандармский ротмистр, кое-кто из адвокатов, певицы из шантана и сам полицмейстер, в сиянии своей власти и силы. Возле него -- помощник.

-- Я говорю: водворю тишину, спокойствие и порядок -- и водворил. Тише воды, ниже травы,-- у меня ни-ни!..

И, грузно повернувшись, сказал сладко:

-- Ни-и-на! Ну, протанцуй... Протан-цу-й для героя дня.

Нина, светлая, красивая, гибкая девушка, с ленивым и наглым лицом, на котором от густых ресниц тени, сказала, чуть усмехаясь холодными глазами:

-- У Броша мне нравится браслет.

Полицмейстер налился кровью.

-- Богиня! Все для тебя... В девять часов завтра браслет у тебя.

И, повернувшись к помощнику, захрипел полицмейстер:

-- Иван Никанорыч, велите Брошу завтра доставить.

Тот слегка наклонился и сказал вполголоса:

-- Полторы тысячи... Как бы скандал не разыгрался...

-- Заплачу, конечно,-- сердито прохрипел полицмейстер и расстегнул ворот мундира.

-- Запла-атит!..-- подмигнул за спиной молоденький адвокат.

Нина поднялась, сквозя тонкой тканью, постояла и вдруг, заложив над головой руки, изгибаясь, поплыла вокруг комнаты в мелкой дрожи, бесстыдно и грациозно, нагло и с странной девичьей недоступностью.

Полицмейстер, хрюкая, пошел ей навстречу. Все восторженно закричали, подымаясь с шипящими бокалами шампанского.

Разошлись, когда электричество стало бледнеть в рассвете.


Утро. Полицмейстерша давно хлопочет: уже приняла от купцов окорока, две головы сахару, конфеты и великолепную штуку тончайшего голландского полотна -- купцы полицмейстеру челом били.

Полицмейстерша была в самом радужном настроении и все приговаривала, убирая даяния.

-- Все пупырышек мой. Ангелочек мой. На нем весь город держится -- ну и благодарят. Покою-то не знает,-- сегодня целую ночь у губернатора дежурил. Тот карты устроил, ну, неловко уйти, ну, и просидел до рассвета. И какой нежный пришел. Пусть поспит.

В девять часов пришел помощник с встревоженным лицом.

-- Встал?

-- Спит ангелочек.

-- Мне непременно нужно видеть.

-- Н-ни за что!.. Пусть поспит, устал: у губернатора целую ночь сидел, карты были...

Подали письмо. На конверте: "спешно".

Полицмейстерша быстро распечатала и вдруг побагровела. Схватила благодарственный окорок и кинулась в спальню. Сейчас же оттуда послышалась свалка, вопли и испуганно-хриплый бас полицмейстера.

Помощник вбежал.

Полицмейстер в одном белье и в колпаке с кисточкой пятился, защищаясь руками:

-- Что ты! что ты!.. Белены объелась.

Полицмейстерша махала над ним окороком и исступленно визжала на весь дом:

-- Враль подлый, враль! Целую ночь с Нинкой... Да браслеты потаскухам рассылать!.. Старый козел, взяточник подлый, ведь ты...

-- Позвольте, Августина Федоровна. Я сейчас от губернатора, требует немедленно вас, Сергей Никанорыч. В городе забастовка.

-- Как забастовка? -- не понимая и выкатывая глаза, сказал полицмейстер упавшим голосом.

-- Все стало: заводы, фабрики, мастерские, даже извозчики не выехали на биржу.

-- Это на каком основании?

У полицмейстерши окорок повис в руке.

-- Рабочие никаких требований не предъявили, а просто бросили работу.

Полицмейстер побагровел.

-- Ах, рракалии!.. Да ведь вожаки арестованы?

-- Арестованы.

-- Вчера отпороли хорошо?

-- Да, всыпали...

-- Ну, так какого же им черта нужно! Чего же им еще нужно? Какого же им рожна!

Он тяжело опустился в кресло и стал сизым.

-- Всяких подлостей от них ожидал, ну этого не ожидал...


ПРИМЕЧАНИЯ


Впервые напечатано в газете "Известия", 1918, 1 мая (18 апреля), No 85(333). Позднее Серафимович писал о рассказе: "Тип полицмейстера составлен "из кусочков" отдельных полицейских держиморд, с которыми мне приходилось сталкиваться на Дону после ссылки, во время нахождения под надзором полиции. Я не шаржировал своих героев: такими фарсовыми они и выглядели в жизни. И они-то были опорой царизма" (т. VIII, стр. 436).