# По родимой стране

Александр Серафимович Серафимович

А. С. Серафимович


По родимой стране


Собрание сочинений в семи томах. Том седьмой

Подготовка текста и примечания Р. И. Хигеровича

М., ГИХЛ, 1960

OCR Ловецкая Т. Ю.


Поезд катится среди заснеженных полей, среди лесов, отяжелелых от снега. Мелькают поселки и города с высокими дымящимися трубами.

Вот и Вологда. Когда-то захудалый губернский город, потом районный советский, теперь областной. Через область строится большая водная система с громадной будущностью. Вологда совершенно перерождается. Прежде ее съедал областной Архангельск. Теперь она сама -- областной центр и расправляет крылья. Сколько в ней высших учебных заведений, научно-исследовательских институтов, техникумов, специальный молочный институт! Драматический театр и Театр юного зрителя. Отделение союза писателей. Прекрасная областная библиотека для взрослых и для детей.

Продукт исконной местной промышленности -- чудесное вологодское масло. Российские купцы рассылали его под печатными этикетками: "Парижское сладкое масло". Теперь множество одиночных заводиков, кулацких артелей с ручной обработкой заменены ста девяноста тремя заводами; из них двадцать три крупных маслодельных завода с импортным оборудованием. Ныне такое оборудование производится у нас. Породы коров быстро улучшаются.

И чего только не делается из молока! Разнообразнейшие сыры, сгущенное молоко, молочные консервы, пастеризованные сливки с убитыми микробами и даже шерсть -- да, да, шерсть из молока! Каждая корова дает в год шестьдесят килограммов молочной шерсти. А из нее -- всевозможные материи, костюмы. Из молока же -- прекрасного качества пуговицы, расчески, брошки и прочее.

Огромная область под живительным руководством партии гигантски развивается. Проектируются большие заводы. Проводятся новые железные дороги.

А какие чудесные леса, кишащие рыбой реки, озера! Все это ждет постройки санаториев, домов отдыха.

У нас сегодня выступление под Вологдой в Соколе. На станции Сухона пересаживаемся в слепую, без окон теплушку,-- километра три осталось. Пахнуло далеким девятнадцатым годом: морозец, стынет дыхание, дребезжит железная печурка, скамьи качаются.

Рядом со мной полная женщина, с удивительно приятными ласковыми глазами. Зябко кутается в белый пуховой платок. Разговорились. Она -- депутат Верховного Совета РСФСР. Едет к себе в Сокол.

Спрашиваю:

-- Кто к вам больше обращается -- женщины вашего округа или мужчины?

-- Ну конечно, женщины,-- говорит она с милой улыбкой,-- ведь женщина придет, все, все расскажет до ниточки -- и горе и радость. То с детишками, то с мужем неполадки, то на заводе несправедливость; повздыхает, голову положит на плечо, поплачет. Ну, чем можешь, поможешь,-- в совет пойдешь, в завком. А то придет иная, смеется, целует,-- ну, стало быть, в семье радость, какая-нибудь удача, а поделиться надо,-- куда же? Вот она ко мне.

Теплушка тарахтела, подкидывала и качала нас, дребезжала железная печурка, и бежали в отодвинутые двери заснеженные поля, деревья, а я с изумлением смотрел на немножко усталое милое лицо. Так вот что значит депутат Верховного Совета!.. Это -- не должность, не звание, не формальное: "прием от 12 до 2". Это исторически поразительно быстро вросший в самую сердцевину жизни кусок быта,-- свой, родной, близкий, которого ничем не оторвешь, не заменишь.

-- Анна Романовна!.. Анна Романовна! -- слышно кругом,-- и все мужчины и женщины ласково, даже не замечая этого, улыбаются на ее милую, чуть усталую улыбку, как улыбаются близкому члену семьи, к которому лежит сердце.

Я расспрашиваю кондукторов, сцепщиков,-- со смены едут.

-- А в других местах как?

-- Как? Да так же...-- отвечают они, чуть удивляясь вопросу,-- ведь это же депутаты, наши депутаты.

Тепло стало на сердце. В депутатах нашли печальников своих и идут к ним и с горем и с радостью...


Сокол -- это городок около Вологды. Кругом -- снега, леса, а в городке огромный целлюлозно-бумажный комбинат. День и ночь громыхают его гигантские машины. Он выбрасывает груды бумаги, обслуживая множество газет, типографий и спичечные фабрики. Девяносто процентов спичечных коробок оклеивает бумагой комбинат. Без оклейки спичечную коробку не сделаешь.

Мы идем по улочке. Надвигаются северные сумерки, глотая деревья, домики, громаду комбината. Снег все завалил, ждут наводнения Сухоны. Сухона -- взбалмошная река: иногда ни с того ни с сего поворачивает назад, и воды громадно несутся вверх против течения, причиняя огромные разрушения.

Вдруг во мгле сумерек высоко, высоко вспыхнула -- весь городок видит -- красная пятиконечная звезда. Улица сразу преобразилась -- оживление побежало по всему городку из улочки в улочку, из домика в домик. Домохозяйки, работницы ласково заулыбались. Рабочие, шевеля усами, сдерживают улыбку. Ребятишки что есть духу несутся по улочкам и верещат:

-- Ай, зажглась!.. Зажгла-ась!.. А я думал, сгасла...

И в домах, и на улицах, и за городом, и по реке, сколько только видно, весело и радостно повторяют одно:

-- Зажгла-ась!..

Я думал, это -- просто всегдашняя эмблема Советского Союза. Секретарь райкома объяснил:

-- Нет, звезда не всегда горит. Она загорается, только когда комбинат выполнит дневной план. Как дело к вечеру, все с нетерпением глядят -- загорится или нет. Как загорится, только и слышно и в городе и по соседним колхозам: "Зажглась! Зажглась!.." Просто сказать -- радость у всех.

У меня опять потеплело на сердце. Население, все население следит, печалуется или радуется успехам своего громадного детища.

...Пошли в заводскую столовую. Чисто, уютно. Глядят со стен хорошие картины, белеют чистые скатерти, живут цветы. Спросил, сказали: "Картины местных сокольских и вологодских художников". Славно сделаны: местный быт, северная природа, колорит -- свой: леса, озера, медведи, птица, охота. Все свое, местное -- и художники, и природа, и быт. И сколько я проехал, везде то же: местная жизнь начинает обслуживаться местными художниками, местными журналистами, местными писателями. Кануло в вечность время, когда царско-буржуазный центр высасывал из прежней провинции все соки, все силы, все дарования. Теперь жизнь в районах самодовлеет. Конечно, не везде одинаково -- в иных местах полнее, в иных -- с изъянами.

Перебывал я во многих клубах. Как они растут -- и количественно и качественно... Особенно они хороши у железнодорожников. Выступали мы в Няндоме, Архангельской области, -- крохотный городишко, пока еще смахивает очень на деревню. А какой прекрасный железнодорожный клуб: чисто, необыкновенно уютно, красиво, тепло,-- невольно хочется посидеть, отдохнуть, почитать. Умеют железнодорожники любовно, умело, заботливо ухаживать за своим клубом и дать возможность своим товарищам отдохнуть после работы. Свои же самодеятельные кружки дают хорошие постановки. Ну конечно, в иных местах есть очень плохие клубы -- грязно, холодно, неуютно, поломанная мебель,-- клубы вроде соломбальских в Архангельске,-- но таких меньшинство.

Спросил я в сокольской столовой:

-- Это столовая для инженерно-технического состава?

-- Да нет же, рабочая заводская столовая. Рабочие приходят, приняв душ, в чистых костюмах.

Вечером мы выступали перед большой аудиторией. Прекрасный клуб, зал набит до отказа: рабочие (да их не отличишь от инженеров), техники, инженеры, педагоги, врачи, учащиеся старших классов, женщины -- домашние хозяйки. Началась лекция. Сначала кашляли, слегка перешептывались, сморкались, оборачивались друг к другу, белели улыбки. Но по мере того как лекция развертывалась, зал наливался тишиной. Давно перестали шептаться, наконец перестали кашлять.

Я рассказываю о том, как выбивались в писатели в царско-буржуазное время,-- это было мучительно. Сколько даровитейших людей, чудеснейших писателей погибло. Царь Николай I убил Пушкина, Лермонтова, замучил Полежаева, Чаадаева. Воспитывались тогда честные писатели в ссылке, по тюрьмам, на каторге. Сколько погибло в нищете, в безвыходности!

А теперь, в советское время, как пристально следит наша партия за созданием кадров советских писателей. Сколько внимания, бережности, поощрения, ласки... И как мудро и осторожно выправляются ошибки теперешних писателей... Этого нет нигде в мире ни в одном буржуазном государстве, да и быть не может по самому существу.

Рассказываю о том, как работали в предреволюционное время лучшие тогдашние писатели в основанном и руководимом Горьким издательстве "Знание". Когда пришла Октябрьская революция, часть этих писателей сбежала в капиталистические государства и стала во враждебную позицию по отношению к своей родной стране.

Революция разрушила не только царский, но и буржуазный строй, потрясла мир. Предреволюционные писатели испугались. Они были в царское время совершенно отрезаны от рабочих, не имели никакой с ними связи, не знали пролетариата, и поэтому не верили в его творческие силы, в его способности создать социалистический строй. Вот откуда черная измена своей родной стране части предреволюционных писателей.

А теперь наша литература -- лучшая литература в мире. Она насыщена великими идеями социализма, насыщена правдой. Буржуазная же литература лжива. Она не может писать, что рабочие и их дети вымирают от нищеты, от голода, что их убивают нечеловеческой эксплуатацией, ибо эта правда убийственна для буржуазного строя, и он не позволяет давать ее.

Стояла тишина, такая тишина, как будто всю аудиторию занимал один человек и глядел не мигая: ни звука, ни шороха.

И у наших писателей, говорил я, бывают ошибки, даже провалы, но у советской страны есть могучая сила всенародного контроля трудящихся. Государственное литературно-художественное издательство на последней странице каждой выпускаемой книги печатает: "Товарищ читатель, когда прочитаете эту книгу, напишите нам письмо, какое она произвела впечатление, укажите достоинства и недостатки произведения, государственное издательство и автор учтут это".

И я каждый раз спрашиваю у слушателей, пишут ли они такие письма. Все конфузливо молчат. А ведь это -- долг, общественный долг каждого советского гражданина. Мы виноваты, мы, писатели, что не приучаем читателя к массовому социалистическому контролю над литературой: и литература росла бы, и читатель вырастал бы, и писатели росли бы. Нет, еще не умеем мы, писатели, завязать крепкие органические связи с читателем, да похоже -- и попыток не делаем. А ведь теперешний читатель -- это не читатель буржуазного времени, о котором Щедрин сказал: "Писатель пописывает, читатель почитывает". Советский читатель страстно хочет связать литературу с жизнью и жизнь с литературой.

...Кончилась лекция. Посыпались сотни записок, и на каждую надо было отвечать. Время шло, было уже за двенадцать, а слушатели все подносили записки,-- хоть до утра готовы оставаться, а ведь утром на работу рано надо.

Если отвечать, так до утра,-- так и говорят, готовы сидеть до утра. Необузданная жажда связать литературу с жизнью, с ее запросами, с ее противоречиями, с ее сложностью.

Писатель должен бы очень настойчиво поставить перед собой вопрос: раз ты приехал в область или в край для лекционных выступлений, необходимо познакомиться с жизнью этого края, этой области. Ведь вот на Урале и на севере -- чудеса: как грибы растут заводы, города. Да города-то нередко на непроходимом болоте, на непроходимом болоте, не на столбах, не на сваях, а создают новую почву, метра в два, которая ложится на материк. А люди!

Мы, писатели, еще мало знаем родную страну. Она быстро изменяется. То, что вчера было ново, сегодня уже стало привычным. Жизнь могуче раздается вширь и вглубь, несказанно усложняется. За ней нужно непрерывно поспевать,-- иначе отстанешь, иначе будешь видеть только прошлое.


Примечания


Впервые напечатано в газете "Правда", 1941, 30 апреля, No 119, под заглавием "Радость народа" Название "По родимой стране" появилось в Собр. соч., М. 1948, т. X.