# Портрет

Георгий Тихонович Северцев-Полилов

Г. Г. Северцов (Г. Полилов).


## Портрет.


Рассказ.


Источник текста: "Книжки недели", 1898, No 9, с. 81-106.

Подготовка текста: Е. Б. Шиховцев (http://mir.k156.ru/polilov.php).

Жанни стояла на выступе скалы, весело смеясь. Справа на нее глядело бирюзовое зеркало озера Комо, налево -- чуть синела полоска озера Лекко; прямо перед нею вилась пыльная дорога, спускаясь за предгорья между двумя непрерывно тянувшимися вдоль неё белыми стенами; вдали виднелись изящные виллы и дворцы Белладжио, а над нею высились, все поднимаясь, уходя вершинами в небо, горы, между которыми Merde di Gatto отливала изумрудною зеленью. Далеко на горизонте, по правой стороне Комо, за местечком Колико, серебрились снежные вершины Альпов.** Теплый, но в то же время редкий воздух предгорья приятно щекотал молодую девушку, невольно заставляя подыматься её ещё не вполне сформировавшуюся грудь, вдыхавшую аромат ранних цветов на склонах гор и цветущих плодовых деревьев.

Жанни имела причину смеяться: зоркие глаза девушки уже давно заметили на дороге мужскую фигуру, как-то лениво-изнывающе подымавшуюся на горы.

-- Это он, наверно он, кузен Тито, -- вскрикнула Жанни, еще раз пристально вглядываясь в идущего. -- Ну, уж и лениво же он идет, точно кто его сзади удерживает. Тито, Титино! -- закричала Жанни и захлопала в ладоши, хотя едва ли кузен мог расслышать ее возглас: расстояние было чересчур велико.

Жанни, круглая сирота, недавно еще лишившаяся матери, унаследовала от нее остерию [кабачок] на предгорье, небольшой домик и чудный фруктовый сад с виноградником, приносившим недурной доход владелице. Сад этот еще был насажен дедушкой Жанни, старым Титом Маттеи, одним из гарибальдийских ветеранов. Жанни только что исполнилось семнадцать лет, как она осталась одинокою и владелицей остерии и сада. Старуха, мать ее, запасливая и хлопотливая хозяйка, оставила ей полную кантину [подвал] вина, из своего и покупного винограда. Опекунами молодой девушки явились брат ее матери, Туллио Ферручио, старый лесной сторож из горной деревушки, лежавшей в расстоянии часа ходьбы от остерии, на вершине горы, и местный деревенский брадобрей, очень уж древний, Циприано Баркузо. Последний частенько навещал кабачок своей опекаемой, и несмотря на ее отказы от денег, постоянно уплачивал ей за выпитое им вино и съеденный сыр. Вообще дела остерии по смерти старой Мариэтты нисколько не ухудшились, а напротив шли даже лучше; лицо молоденькой девушки привлекало массу посетителей.

Жанни, в своей ярко-красной юбке, черном бархатном спенсере [короткая дамская куртка], с веткой яблочного цвета в иссиня-черных волосах, выглядела очень хорошенькою. Неправильные черты лица северной итальянки сглаживались ее небольшою, но изящною фигурою; черные, большие глаза украшали ее загорелое личико. Кузен ее Тито, которого она в настоящую минуту поджидала, был сын ее дяди-опекуна Туллио Ферручио. Он, по ремеслу каменщик, работал постоянно в Белладжио или Каденабии, и только по праздникам отправлялся к отцу в его горную деревушку, но редко попадал туда раньше позднего вечера, предпочитая остерию своей кузины Жанни беседе с суровым горцем-отцом.

Последствия оказались такими, какими их все соседи и ждали. Молодые люди полюбили друг друга, и так как никаких препятствий к браку не было, то они и решили обвенчаться в начале осени, когда истекал год со дня смерти старой Мариэтты. Женившись, Тито должен был кинуть свое ремесло каменщика и стать хозяином остерии: молодая хозяйка была крайне неопытна, да и пребывание целыми днями среди охмелевших людей было для нее не особенно приятно.

Тито все ближе и ближе подходил к остерии. Вот уже Жанни рассмотрела его, всю побелевшую от известки, синюю блузу и низенькую мягкую шляпу; спустя немного времени и сам он, легко перепрыгивая через ложбинки, добрался до стоявшей все еще на выступе скалы и ожидавшей его прихода Жанни.

-- Добрый день, малютка! -- весело приветствовал каменщик свою невесту.

-- Будь здоров, Тито, -- звонко прозвучал ответ девушки, протянувшей пришедшему руку. -- Что так поздно?

-- Дело было в городе, Жанни, -- серьезно ответил Тито, -- и... хорошее дело...

-- Опять, что ли, англичанина замуровывали? -- шутливо спросила девушка, намекая на недавнюю выгодную работу склепа для утонувшего приезжего богатого англичанина.

-- Эге! Куда лучше! -- хвастливо промолвил Тито. -- Приглашают ехать строить казармы в Палермо.

Веселые глазки Жанни внезапно потухли.

--И ты... поедешь, Тито? -- спросила она нерешительно.

-- Эге, отчего не ехать! Ведь пять франков в день платят, проезд ихний, да всего только до первого сентября. К нашей свадьбе я тут как тут.

Но Жанни продолжала глядеть невесело, на глазах ее заблестели слезы.

-- Ну, чего ездить, -- сказала она, -- работал бы ты в Белладжии.

-- Пустое, милая! Быстро промелькнут эти три-четыре месяца, и я снова здесь, но с хорошими деньгами, не так ли, дорогая? Ну, что же, идем, что ли, домой, ты меня напоследок полакомишь стаканчиком Асти-Туманте, а завтра с утренним пароходом я еду в Комо.

Девушка машинально повиновалась и пошла с ним вместе в остерию.

-- Тито, друг, браво! -- раздались нестройные голоса пирующих. -- Вот молодец, что пришел! Ну, садись рядом, говори, что нового в городе?

Каменщик присел у стола, закурил трубку и начал рассказывать сенсационные городские новости, по обычаю итальянцев придавая им более густую окраску, чтобы усилить впечатление.

Тито был типичный ломбардиец; неправильные черты его лица, светлая окраска волос ясно говорили о близости Германии и помеси типа.

Довольно высокая комната, где помещалась остерия, с почерневшими балками потолка, увешанными свиными и бараньими окороками, по местному обычаю в особых мешках, и громадными фиаско [бутылка вина емкостью чуть более 2 1/4 литра] привозных вин, была освещена ярким летним солнцем; пучки сухих трав, собранных в горах еще покойной Мариэттою, известною по деревне знахаркою, торчали высоко в углах остерии, распространяя слабый запах тимьяна, лаванды и аниса. Два почерневших от времени стола на крестовидных подставках стояли параллельно по обеим сторонам двери. Пировавшие были местные крестьяне, по большей части занимавшиеся своими виноградниками.

-- Счастливец! -- громко сказал старик Маффи, толкнув Тито локтем в бок, указывая на Жанни, которая в эту минуту подошла к ним и подала тому и другому по бутылке вина. -- Красотка-то какая, нигде и не найдешь такой.

-- Все это правда, приятель, только вот, нужно мне с нею на все лето расстаться, -- заметил Ферручио.

Молодой человек рассказал причину своего предполагаемого ухода на работу в Палермо.

-- Что ж, это хорошо, amigo, -- чуть не в один голос одобрили его намерение присутствующие. -- Когда человек идет на дело, чтобы заработать quatrini (деньги), можно только сказать, что он молодец.

-- Счастливец! -- опять протянул старый Маффи, набивая свою коротенькую трубку табаком. -- И здесь тебе счастье в руки лезет: ведь поди-ка за лето сотни две лир скопишь.

Веселый май смотрел в открытые окна остерии, внося в старую комнату душистый воздух сада, заглушавший аромат сухих трав старой Мариэтты. Золотые лучи полуденного солнца скользили сквозь развернутые ветви старых вязов и платанов, весело играли на кирпичном полу остерии. Внизу, в долине, около города послышался тоненький свисток шелковой фабрики, работавшей и по праздникам; он давал знать, что наступает час отдыха для обеда или завтрака.

Посетители остерии разошлись, осталась только Жанни, прибиравшая пустые бутылки, да Тито, за стаканом вина, меланхолически куривший трубку. Ему было жутко ехать так далеко, расстаться на такое долгое время со своей милой, хотя он храбрился и не показывал вида.

-- Итак, Тито, ты завтра утром уезжаешь? -- печально спросила девушка.

-- Да, Жанни, завтра, с первым пароходом.

Девушке почему-то вдруг понадобилось отвернуться.

Когда она через минуту посмотрела опять на своего жениха, в глазах ее блестели плохо вытертые слезы.

-- Ну, чего ты, дурочка, плачешь? -- ласково произнес Тито, подходя к стойке и беря ее за обе руки.

Жанни пыталась улыбнуться, но это ей не удалось, и слезы снова покатились крупными каплями по ее щекам.

-- Не езди, Тито, не езди, мне так тяжело с тобою расставаться, точно какое горе меня ожидает.

-- Однако, спозаранку наши голубки целуются! -- послышалось на пороге помещения, и на светлом фоне молодой зелени, видимой в узкий проем двери, появилась высокая, сухая фигура местного фигаро -- опекуна и в то же время крестного отца Жанни, Циприано, с надетым на лысую голову черным беретом из выцветшего бумажного бархата. -- Здравствуй, крестница, здравствуй и ты, birbacione (разбойник)! -- шутливо приветствовал старый брадобрей молодую парочку.

Молодые люди молчали. Жанни поспешно утирала слезы, желая скрыть их от крестного, но это ей не удалось.

-- Что это ты плачешь, поссорились вы, что ли? -- был изумленный вопрос старика.

Тито рассказал, в чем было дело.

-- И впрямь дурочка, -- добродушно заметил опекун. -- Человек хочет деньги нажить, а она его останавливает! Смотри только там, в Палермо, мальчик, не ухаживай за другими: там девушки, знаешь, не наши, огонь!

Тито дал чуть не клятвенное обещание быть верным одной Жанни; всхлипыванья ее стихли, и девушка успокоилась.

На другое утро молодой каменщик уехал. Жанни не пошла его провожать до парохода, -- не на кого было оставить остерию. Нацеловавшись вдоволь, они обменялись кольцами, и когда молодой человек бодро зашагал по узкой горной тропинке вниз на дорогу, Жанни быстро взбежала на тот же выступ на скале, где она его вчера встречала, и стала махать ему платком на прощанье. Тито несколько раз оборачивался и точно так же махал невесте платком. Скоро густая пыль и изгибы белых стен скрыли его фигуру от взоров молодой девушки, и она, вздохнув, спустилась со скалы.

Дверь остерии по обыкновению не запиралась днем. Когда Жанни вошла, в комнате, у самого порога, стоял молодой человек. Судя по его наружности, большой белокурой бороде и крупным серым глазам, он был не здешний. На плохом итальянском языке он попросил у вошедшей девушки напиться воды. Пока та исполняла его просьбу и спускалась вниз, в кантину, где среди пола струился источник, выбегавший из-под дома прямо в овраг, незнакомец снял с себя походную сумку, поставил палку в угол, стряхнул со шляпы пыль, отер мокрый лоб, присел и внимательно огляделся кругом. Улыбка удовольствия промелькнула на его губах при виде живописной обстановки остерии и окружающего ее сада, немного видимого чрез открытые окна. Не избежала внимания его и сама хозяйка, когда хорошенькая фигура молодой девушки показалась из подполья.

-- Благодарю, -- прошептал он, выпивая чуть не залпом налитый ему девушкою стакан холодной как лед и чистой как кристалл родниковой воды. -- Ancora (еще), -- попросил он, протягивая свой стакан. Но Жанни улыбнулась и прошептала:

-- Простудитесь. Лучше выпейте вина.

Молодой человек с трудом понял, что ему говорят, но, улыбнувшись, спросил вина.

Кое-как разговорившись, при помощи жестов, прохожий объяснил девушке, что он русский художник, зовут его Александр Гаусвальд и явился он сюда, чтобы пожить где-нибудь в деревне, с целью писания этюдов.

-- Укажите мне, ma donna (сударыня), где бы я мог остановиться? -- любезно просил художник на своем малопонятном для Жанни языке.

Молодая девушка видимо обдумывала, как ему помочь в этом деле.

-- Я нашла, -- торжествующе произнесла она: -- в Барни у меня есть отец крестный, Циприано Баркузо; он старый холостяк, живет один, и охотно даст вам помещение, а завтракать и обедать можете ходить сюда, я дешево возьму с синьора.

В тот же день Гаусвальд поселился в домике брадобрея, отличавшемся от других деревенских домов только висевшим на кронштейне, над входною дверью, медным блюдом для бритья, с вырезом для шеи, служившим вывескою ремесла хозяина. Художник недурно устроился, вещи его были доставлены с парохода, и на другое же утро il pittore Sandro (художник Александр), как его тотчас окрестили в деревне, отправился выше в горы на этюды. Работал он там, окруженный тишиною, царствовавшей среди пустынных скал, до полудня, а затем спустился в знакомую ему остерию завтракать.

-- Итак, синьорина Жанни, вы одна всегда? -- участливо спросил Гаусвальд за завтраком.

-- Что же делать, синьор Сандро, воля Божия, -- тихо отвечала она.

-- Ну, найдете жениха себе скоро, такая-то красотка недолго просидит в девушках.

Жанни сочла за нужное покраснеть, хотя комплиментом художника была вполне довольна.

-- Может быть, синьор Сандро, -- так же скромно ответила она и подняла снова глаза на художника; взгляды их встретились.

-- Что за прелесть! -- вскрикнул художник, любуясь ее полными, небольшими ярко-пунцовыми губками и ровным рядом красивых зубов. -- Слушайте, синьорина, как вы хотите, а я должен написать ваш портрет.

-- Что, какой портрет? -- послышался голос старого брадобрея. -- Прежде чем писать портрет с моей крестницы, вы напишите его с меня, -- комически-серьезно промолвил Циприано, вошедший в это время в остерию.

-- С большим удовольствием, padrone (хозяин), -- ответил Гаусвальд, хотя ему гораздо приятнее было бы писать свежее личико молодой красотки, чем морщинистую физиономию старого фигаро.

-- Вот сейчас видно вежливого человека, -- возразил Циприано. -- Не бойтесь, я пошутил, не затрудню вас писанием подобной рожи. Пишите лучше Жанни. А знаете, синьор Сандро, какая мне мысль пришла в голову, пока я брил достопочтенного падре Наталэ? Мои русские коллеги наверно сильно бедствуют.

-- Отчего? -- изумился художник.

-- Да как же: ведь ваши падре не бреют ни бород, ни тонсур, волос не стригут, откуда же доход цирюльникам? Ведь я здесь с одного достойного падре Наталэ до двадцати пяти лир в год зарабатываю. -- Гаусвальду трудно было разуверить старика в противном, и доказать, что, и без пробривания священнических тонсур, у русских брадобреев немало работы.

-- Итак, синьорина, когда желаете, чтобы я начал ваш портрет?

Жанни немного сконфузилась, но все-таки первый сеанс был назначен через неделю; до тех пор у ней не было времени, приходилось много работать в саду. После утренних студий в городе, художник в назначенный день явился по обыкновению завтракать в остерию. В комнате никого не было, но голос Жанни слышался из задней двери, выходившей в сад. Гаусвальд, на правах своего человека, вошел через пустую остерию в сад. Зеленый полумрак сразу охватил художника. Густые лапы фиговых деревьев, точно плотною крышею закрывали от ласки горячего солнца бледную зелень кустов, но немного дальше дорожка была ярко освещена; низко растущие груши сами тянулись навстречу дневному светилу, подставляя свою нужную завязь его благотворному влиянию; яблони, обособленною группою, робко теснились на лужайке; их опавший цвет, уже почти завядший, устилал сероватым ковром темное пространство земли вокруг деревьев. Соседи их, вишни, давно уже отцвели, и зеленые шарики ягод выглядывали среди темно-зеленых листьев. Целые ряды смородины, крыжовника, малины окружали деревья, тоже красуясь видом своих спеющих ягод. Тощий миндаль и редкие оливковые деревья ютились около невысокой каменной стены, непрерывной полосою бегущей вокруг всего сада. Все деревья были окопаны, чересчур низко висящие ветви их старательно подвязаны, а у ветеранов-персиков многочисленные дупла аккуратно и тщательно замазаны и обвернуты тряпками. Видно было, что за садом смотрит знающий человек, что за его растительными обитателями ухаживает любящая рука.

Еще дальше, в глубине сада, солнце не имело запрета совсем: оно могло жечь и ласкать, палить и оплодотворять свободно. Здесь грелись на солнышке зябкие гроздья винограда. Еще совсем зеленые, не налившиеся золотистым соком они сморщенными кистями свешивались с невысоких лоз, привязанных к кольям. Местами каменная стена уже пришла в ветхость, кирпичи и камни выпали, и в образовавшихся в стене нишах роскошно выросли рута и дикая ромашка, а на кучах щебня широко раскинулись молодые побеги боярышника и жимолости. Из каждой трещины в стене глядели разноцветные глазки полевой гвоздики. Белой стены совсем не было видно в тех местах, где она вся открывалась солнцу: повилика, точно волнистой мантией, закрывала камень своими тянущимися к солнцу, быстро растущими побегами; белые, голубые и розовые чашечки ее цветов усеивали все это покрывало. Выбегавший из кантины родник весело журчал за стеною, пробираясь и играя с камешками оврага. Его серебристое журчание еще больше придавало очарования этому чудному уголку. Масса птиц, постоянных врагов сада, клевавших его плоды, весело щебетали и прыгали с ветки на ветку. Из-за стены виднелось все то же голубое пространство Комо, с еле белеющимися на другом берегу домиками и красными кирпичными кровлями церковных колоколен. Частые пароходы и барки бороздили водяную поверхность и волновали отраженные в ней как в зеркале изображения окрестных берегов. Зеленые скаты гор, с белыми точками стад, точно отлогими стенами, замыкали горизонт с другой стороны; оттуда неслись еле слышные звуки пастушьего рожка. Среди виноградника виднелась красная юбка Жанни и слышался ее мягкий голос; двое рабочих копошились на коленях около нее, усердно окапывая руками корни виноградных лоз. Белый шелковый платок, накинутый на голову молодой девушки, по местному обычаю, длинным мысом на лоб, защищал ее от солнца.

-- Криспино, не так ты это делаешь, -- слышался голос Жанни. -- Помнишь, как мама прошлый год окапывала: сперва разрыхлит между руками землю, а затем уже обсыпает; ты же прямо так комья опять и укладываешь. Постой, я тебе покажу.

И молодая хозяйка быстро стала на колени и начала собственноручно показывать работнику, в чем дело.

Гаусвальд, точно очарованный, остановился в тени большого фигового дерева, не желая мешать работе. Он решился обождать, когда молодая девушка окончит ее. Золотистые пчелы, тихо гудя, летали мимо его лица; большие пестрокрылые бабочки, точно играя, приближались к нему, чуть не садясь на его шляпу; в жарком воздухе, напоенном ароматом зреющих фруктов и ягод, носилась какая-то золотистая пыль, точно резвились миллиарды живых микроскопических существ. Художник опустился на траву около дерева и невольно забылся.

Громкий смех заставил его открыть глаза: перед ним стояла Жанни и звонко смеялась.

-- Povero signor Sandro (бедный синьор Сандро)! -- с притворным сожалением воскликнула она. -- Должно быть от голода заснул. А я-то какова! За своими хлопотами о вас и забыла! Ну, пойдемте скорее в остерию, котлеты давно приготовлены.

-- А после завтрака можем приступить и к портрету? -- сказал художник.

-- Ах, что же мне делать! -- смущенно проговорила молодая девушка. -- Ведь мне сегодня все время нужно быть в саду, иначе этот глубокомысленный Криспино и Этторе ничего не сделают без меня.

-- Тем лучше; вы занимайтесь, я вас так и напишу окруженную зеленью, это будет оригинально.

-- Браво, браво, маэстро! Идемте, чего же нам время терять, а я бутылочку холодного асти захвачу.

После завтрака Гаусвальд установил в саду мольберт, взял уголь в руки, и работа закипела. Поза, которую он хотел придать Жанни на портрете, была очень проста, но в то же время оригинальна. Молодая девушка стояла на одном колене, и ее лицо, точно венком, обвивала зелень винограда. Когда Гаусвальд показал ей свой набросок, сделанный углем, и объяснил, Жанни осталась очень довольна.

-- Как это художники могут сразу догадаться, что мне именно нравится, говорила она с восхищением, -- я именно про такой портрет и думала.

Чем скорее подвигался портрет Жанни, тем ленивее и беспечнее относился художник к своим этюдам и студиям; вместо ежедневных прогулок ранним утром в горы, он прямо с постели отправлялся в сад молодой девушки. Эти ежедневные посещения остерии стали для него прямо необходимостью.

-- Эге, amigo (приятель), -- говорил ему каждое утро его хозяин, цирюльник, когда его постоялец брался за шляпу. -- Куда, на студию?

-- Ма che studio! (Какая там студия!) -- отвечал художник и тыкал рукою по направленно остерии Жанны.

-- Piano, pianino, garzon (тише, тише, мальчик)! -- был обыкновенный совет брадобрея, хитро ухмылявшегося про себя. -- Берегись, не обожги крылья: ведь у моей крестницы есть страстно ею любимый Тито. Даром только кровь портить будешь.

Но Гаусвальд его не слушал и быстро шагал со своим мольбертом и ящиком в остерию.

Он терпеливо ждал, лежа под большим платаном, когда хорошенькая натурщица, окончив свою работу в саду, подойдет к нему и скажет, не протягивая ему испачканных в земле рук:

-- Ну, я сейчас буду готова, только руки вымою.

Эта фраза была сигналом для молодого художника; он быстро поднимался с своего мшистого ложа, расставлял мольберт и приготовлял краски и кисти.

-- Вот и я, начнем, -- говорила Жанни, принимая совсем неудобное для нее положение на одном колене.

Но Гаусвальду не было никакого дела, что испытывает молодая девушка, стоя так долго в неудобной позе. Он восхищался ее красивым лицом, упивался взглядом ее глубоких темных глаз, стараясь передать то и другое на полотне, и когда ему это не вполне удавалось, он нервно бросал кисть и говорил тоскливо ожидавшей позволения встать девушке:

-- Basta, signorina (довольно)!

Благодаря таким нервным вспышкам художника, портрет медленно подвигался вперед, но Жанни не роптала на неудобство позы и медлительность художника. Она сама нуждалась в его присутствии; не видеть хотя один день его рослую фигуру, не слышать его голоса было для нее лишением, и однажды, когда он не пришел на сеанс, она, прождав его до вечера, сбегала, под каким-то предлогом, к крестному, чтобы узнать, что сталось с синьором Сандро.

Ту же самую песню, как и художнику, пел ей старик-крестный.

-- Эй, Жанни, не обожгись, -- предупреждал он девушку, -- вспомни про Тито.

Жанни смеялась, но уже не по-прежнему, -- в ее смехе звучали тревожные нотки.

Время шло, сад все густел, его спеющие плоды все ярче и ярче наливались соком, окрашивая свою кожу, солнце все щедрее расточало им свои пламенные поцелуи. Небольшая куртина [клумба] роз посредине сада, прихоть Жанни, пышно распустившись, еще больше усиливала пряный аромат маленького рая молодой девушки. Работы в винограднике кончились, стояла средина июня; удушливая жара гнала все живое в прохладу, в каменные стены домов; выносить палящие лучи солнца было невозможно, но Жанни и художник точно ничего не замечали. Она самоотверженно выстаивала часы на солнцепеке в своей неудобной позе, не давая ничем заметить Гаусвальду, что она чуть не готова упасть в обморок от жары. В свою очередь и он выносил стоически зной и все писал и писал. Портрет был близок к окончанию, но кроме Жанни его никто не видел, для чего художник ежедневно уносил его домой и тщательно прятал от любопытных.

-- Портрет готов, -- сказал он как-то вечером своему хозяину, возвратясь домой.

-- Браво! -- сказал Циприано. -- Где же он?

-- В остерии, можете завтра его видеть.

Утром на другой день, брея Джульяно-бондаря, старый цирюльник сообщил ему эту новость, и этого было достаточно, чтобы вся деревушка в полчаса узнала, что так давно ожидаемый портрет Жанни готов. Все потянулись в остерию взглянуть на него.

Произведение Гаусвальд стояло на столе, любопытные толпились около, чуть не обнюхивая полотно.

-- Очень хорошо, -- заметил Бартоломео, -- как живая.

-- Правда, -- поспешил согласиться с ним его приятель Джульяно, -- говорить противное -- нужно идти против истины.

С полотна весело глядела сама Жанни, с ее белозубою улыбкою, с ее глубокими, красивыми глазами. Портрет удался художнику.

-- Теперь расчет, дорогой синьор Сандро, -- промолвила девушка, когда ушли все посетители остерии.

Гаусвальд улыбнулся.

-- Чего смеетесь! Разумеется нужно рассчитаться. Сколько я вам должна за него? -- спросила Жанни.

-- Десять тысяч лир или... один поцелуй!

Жанни покраснела.

-- Первое для меня невозможно, а второе, второе... -- продолжала она тихо, -- можете получить когда угодно.

Глаза Гаусвальда загорелись, он молча взглянул на девушку и, обняв ее за голову, поцеловал ее так быстро, что Жанни не успела опомниться. Затем, буркнув на прощанье: "доброй ночи!" -- ушел, или, скорее, убежал из остерии.

Жанни с изумлением взглянула ему вслед, пожала плечами, ничего не сказав, заперла входную дверь и вошла в свою каморку. Долго еще виднелся в ее окне свет. Молодая девушка не могла уснуть: поцелуй Гаусвальда волновал ее и фигура русского художника заслоняла собою Тито Ферручио, ее суженого.

Гаусвальд тоже долго бродил по скалам. Он, точно юноша, в первый раз поцеловавший женщину, не знал, чем успокоить свое разгоряченное воображение и громко стучавшее сердце.

Всё в деревне уже спало мирным сном, когда он, машинально спускаясь с горы, рискуя свалиться в темноте, дошел до сада Жанни. Белая, невысокая стена преградила ему дорогу. Огонек в комнате молодой девушки потух, кругом стояла тишина. Художник подошел к стене, доходившей ему только до подбородка, и пытливо поглядел в густую тьму сада. Что-то скрипнуло на дорожке под платанами; молодой человек начал прислушиваться. "Это кто-то ходит", -- сказал сам себе художник, чувствуя какую-то невольную радость. Что-то белое слабо обрисовывалось на темном фоне деревьев. Гаусвальд снова пристальнее взглянул в сад.

-- Сандро, Сандро! -- вдруг послышался ему из тьмы сада тихий призыв, и его было довольно, чтобы молодой человек одним прыжком перепрыгнул через стену. Послышался легкий женский крик. Это была Жанни...

На другой день Гаусвальд недовольный ходил по своей комнате. Он винил себя, свою бесхарактерность.

Жанни встала против обыкновения поздно и начала серьезно думать о происшедшем, грозившем перевернуть все ее планы о будущем. Но она не убивалась, не проклинала себя, как художник.

-- Чему быть -- того не миновать! -- спокойно сказала она себе и сошла в остерию, чтобы открыть двери для посетителей.

-- Долго же вы сегодня, синьорина, спали, -- сказал ей старый Маффи, обычный ранний клиент Жанни, заходивший перед работой выпить рюмочку грапа.

У молодой девушки хватило самообладания ему ответить:

-- Долго вчера сидела и шила.

-- Вы молодец, -- похвалил ее Маффи, -- работаете целый день. А, вот и портрет готов. Что, поди-ка дорого взял за него синьор Сандро?

-- Очень дорого, -- отвечала Жанни и покраснела.

Выпроводив посетителя, она посмотрела на портрет.

С полотна глядела на нее тоже Жанни, но не та, которая стояла перед ним сегодня, а вчерашняя, чистая, хотя уже охваченная непонятным ей томлением.

Жанни усмехнулась и вышла в сад. Невольный трепет охватил ее. Деревья смотрели на нее, точно с укором говоря:

-- Эх, Жанни, Жанни!

Девушка скоро овладела своими нервами и спокойно пошла распоряжаться рабочими, а затем целый день провела по обыкновению в остерии, прислуживая посетителям как всегда. Но как только настала ночь, Жанни пошла под платаны, чтобы пережить мыслями вчерашнее чувство. И что же! Гаусвальд, так мучившийся раскаянием целый день, уже ждал её. И с этой ночи, безмолвно, не назначая свиданий, они находили друг друга ежедневно на том же месте.

Темнота, обоюдная осторожность и молчание свято хранили тайну их любви.

Прошло два месяца. В начале августа Жанни узнала, что она будет матерью.

Эта новость, встревожившая художника, наполнила ее сердце чувством довольства и сладкими грезами материнства. Она не боялась сплетен, хотя и знала, что Гаусвальд едва ли назовет ее своею женою, и готова была перенести все насмешки, весь позор девушки-матери. Одно только больно отзывалось в ее душе -- это необходимость сознаться во всем перед Тито: время его возвращения было уже не за горами.

Накануне праздника Успения, Mezzo-Augosti, по-итальянски, она, с другими девушками деревни, пошла в церковь убрать статую Св. Девы цветами. Еще на пороге храма ее обуял какой-то страх, но, преодолев его, она поспешила исполнить свое дело и уйти из церкви. Поднявшись на свой любимый выступ на скале, девушка остановилась и прислушалась; из только что оставленной ею церкви неслись голоса девушек и мужчин, разучивающих молитвы к завтрашнему дню. -- "Vergine Maria, sancta benedetta sei", -- доносились до нее обрывки хора. Жанни задумалась, ей стало тяжело, ее томил не столько грех, сколько невозможность в нем покаяться и облегчить свою душу. Пение всё стройнее и стройнее звучало снизу, звуки молитвы неслись прямо в голубое, глубокое небо.

Взор Жанни случайно упал на узкую полоску дороги в Белладжио, по которой она провожала Тито в мае, и девушка вздрогнула: ей, показалось, что знакомая фигура кузена-жениха снова идет по дороге по направлению к ней. Она протерла глаза, стараясь прогнать обман воображения, но Тито не исчезал, а напротив все яснее и яснее вырисовывалась на белом фоне знакомая ей коренастая фигура Ферручио.

-- Тито! -- с испугом закричала Жанни. Она не ожидала такого скорого возвращения жениха, и вместо того, чтобы по-прежнему остаться на скале и его встретить, девушка быстро пошла к остерии. Она чувствовала, что будет не в силах взглянуть ему прямо в глаза.

Час возмездия приближался, нужно было быть готовой к ответу.

-- Sancta Madonna, pura vergina! (Святая Дева, пречистая!) -- молилась девушка, преклоняя колени перед стоявшей на комоде статуэткой Кармельской Божией Матери, -- сжалься, научи меня, дай мне силы признаться во всем Тито, или... или пошли смерть, чтобы я могла в темной могиле забыться непробудным сном.

Слезы текли по ее лицу, но она не замечала их.

-- Жанни, Жанни, где ты? -- послышался веселый голос Тито из остерии. -- Это я, твой Тито.

Девушка вздрогнула всем телом, отерла полотенцем лицо и спустилась в остерию.

-- Alma mia (душа моя!) -- бросился к ней молодой человек, но заметив ее заплаканные глаза, с недоумением остановился.

-- Что с тобой, дорогая? -- спросил он участливо.

Жанни молчала.

-- Ты больна? -- с испугом спросил Тито. Горькая улыбка искривила губы молодой девушки.

--Нет, -- прошептала она. Каменщик терялся в догадках.

-- Так что же, что же с тобою? -- не спросил он, а как-то жалобно вскрикнул, жадно ожидая ответа.

Девушка тяжело дышала, Тито напряженно глядел ей в глаза, которые она опускала, стараясь избежать его пытливого взгляда.

-- Слушай, Тито, -- после долгой борьбы с собою, тихо сказала Жанни, -- ты меня знаешь с детства, солгала ли я когда хоть в пустяках?

Молодой человек отрицательно покачал головою.

-- Так и в эту минуту я не в силах обманывать тебя... Я полюбила, нет, не полюбила, а скорее отдалась в минуту самозабвения -- другому. Я... вини меня... я скоро буду матерью.

Тито тяжело опустился на скамью у стола и закрыл лицо руками. Девушка стояла перед ним полная отчаяния; безмолвный упрек жениха поразил ее сильнее всяких укоров, которых она от него ждала.

-- Итак, значит, -- глухо услышала она голос каменщика, -- все кончено. Все надежды, мечты о счастии -- разбиты... Но кто же он? -- спросил, подымаясь, Тито, и весь гнев его сосредоточился на сопернике.

-- Сандро, художник, русский, -- несмело отвечала девушка.

-- Я его найду! Я убью его! -- вскрикнул каменщик и, сжав кулаки, выбежал вон.

Но куда идти, кто этот неведомый Сандро? Тито зашагал по направлению к деревушке.

-- Что ж я ему скажу? -- говорил сам с собою юноша. -- Убить его, но тогда что же? Жанни возненавидит меня: ведь он отец ее будущего ребенка. Но как поступить?

Бедный парень поник головою. Вот и Барни: уже видно качающееся блюдо брадобрея.

-- Эге, Тито, -- услышал он ласковый голос старика, сидевшего на соломенном стуле около своего заведения, -- вернулся малый, молодец!

-- Здравствуйте, дядя Циприано, -- робко проговорил Тито и запнулся.

Вопрос о Сандро-художнике замер на его языке. Рассеянно отвечал он на расспросы цирюльника о поездке, о Сицилии, о Палермо, когда высокий молодой человек с белокурою бородою подошел к дому.

-- Добрый вечер, синьор Сандро, -- сказал Циприано.

"Так вот он, Сандро, вот тот человек, на которого променяла его Жанни"! И Тито запылал ненавистью к незнакомцу.

-- Синьор, -- еле сдерживая себя, произнес Тито, обращаясь к Гаусвальду, -- мне нужно вам сказать пару слов наедине.

Художник спокойно взглянул на незнакомую ему фигуру каменщика.

-- Пожалуйста, войдите. -- И, пропустив Тито вперед, он вошел с ним в дом.

-- Вы Тито Ферручио? -- так же спокойно спросил Гаусвальд.

-- Вы меня знаете?

-- Мне всё сейчас сказала Жанни. Что вы от меня хотите? Драться? На чем? На ножах?..

Но вспышка злобы, овладевшей бедным юношей, уже погасла. Тито опять подумал о Жанни и ее будущем ребенке, а прямота художника обезоруживала молодого рабочего. Он нерешительно произнес:

-- Нет, не драться я с вами сюда пришел, -- этим позор Жанни не смоется. Нет, я прошу, я буду молить вас, -- женитесь на ней, дайте имя ее будущему ребенку.

Художник не ожидал такого оборота разговора. Он с изумлением поглядел на каменщика.

-- Вот какое положение принимает дело, -- произнес Гаусвальд и задумался. -- Что ж, благородство за благородство, извольте, товарищ, я готов.

Ферручио обнял недавнего врага и сказал:

-- Еще одно условие, одно мое желание исполнить прошу вас.

Художник взглянул на юношу.

-- Венчайтесь как можно скорее, и когда обвенчаетесь, уезжайте отсюда в тот же день! Можете потом вернуться, только не теперь, не теперь! Мне чересчур тяжело глядеть на ваше счастье...

Свадьба состоялась на другой же день. Падрэ согласился обвенчать молодых людей и без оклички, тем более, что Гаусвальд был лютеранин, а Жанни все знали далеко кругом.

Остерию, дом и сад Жанни оставляла на попечение Тито, который соглашался остаться в доме ее временным хозяином.

Колокола в церкви весело звонили в день Mezzo-Augosto; статуя Пресвятой Девы, вся утопающая в цветах, была окружена клубами фимиама; девицы стройно пели под небольшой фисгармониум. Вскоре после мессы молодая чета была обвенчана.

Молодые приготовились уехать из Белладжио с пароходом, отходившим в пять часов вечера в Комо, и в ожидании отъезда, окруженные толпою постоянных посетителей, сидели в остерии.

-- Ну, мадонна Жанни, что мне оставите на память, -- спросил бондарь Джулиано, посасывая свою коротенькую трубочку.

-- А мне? А мне? -- послышались голоса прочих.

Молодая оделяла каждого из них цветами на память.

-- А мне, -- тихо произнес Тито, -- подари, Жанни, твой портрет: твой муж может написать другой.

Молодая женщина колебалась, не зная что ответить, но, взглянув на мужа и уловив в его взгляде согласие, прошептала:

-- Возьмите, кузен Тито.

Наступила очередь последнего бокала, и распрощавшись со всеми, молодые быстро исчезли в куче пыли, поднятой их экипажем.

Весело настроенная толпа провожала их радостными криками, а старый Циприано бросил о камень недопитый стакан и своим старческим голосом, сколько было силы, крикнул:

-- Evvivi nuovi sposi (да здравствуют молодые)! Не скучай, Тито, мы вечером придем к тебе, -- сказал он новому хозяину.

Тито остался один в осиротелом домике Жанни. Он молча просидел у стола облокотившись, пока резкий, хотя далекий свист парохода не дал ему знать, что молодые покинули Белладжио; тогда он взобрался на любимую Жанни скалу и проследил, как громадный "Комо", пеня голубые воды своего соименника, величественно прошел мимо. Была ли то игра воображения, но молодому человеку показалось, что с верхней палубы кто-то машет платком. Махнув безнадежно рукою, Ферручио вернулся опять в остерию. Портрет Жан-ни по-прежнему висел на стене над столом. Тито сел против него и пристально уставил свой взгляд на смотревшую на него из рамки портрета, как живую, девушку.

-- Зачем, зачем я уехал тогда! -- шептал он с отчаянием. Потом он опустился в кантину, принес себе большое фиаско со старым душистым вином и пил, не спуская глаз с портрета любимой девушки.

Из открытой двери в сад несся одуряющий аромат спеющих плодов и отцветающих роз.


Г. Северцов.