# Стихотворения в переводе на английский язык: A

Игорь Северянин

В переводе Ильи Шамбата (параллельные тексты).

A glass door [Стеклянная дверь]

About South [О Юге]

About Switzerland [По Швейцарии]

Adriatic turquoise [Адриатическая бирюза]

Ageing poet [Стареющий поэт]

Agasphere o the seas [Агасферу морей]

Ah, author [Ах, автор]

Ah, is there land [Ах, есть ли край]

Air -- joy [Воздух - радость]

Alive coins [Живые монетки]

Apotheosis [Апофеоз]

Ah, it seems to me [Ах, все мне кажется]

To Akhmatova [Ахматова]

All Are Guilty [Виновны все]

All As In Past [Все по старому]

All -- like one [Все - как один]

All in sparks-splashes from the swing of oars [Вся в искрах-брызгах от взмаха весел]

ALL IS GOOD WITH YOU

Altai anthem [Алтайский гимн]

All the same [Все то же]

And If No [А если нет]

Amazon [Амазонка]

Amber Elegy [Янтарная элегия]

Ambiguous Glory [Двусмысленная слава]

Amulets [Амулеты]

An intelligent man [Интеллигентный человек]

А ВСЁ ВМЕСТЕ

After "Onegin" [После "Онегина"]

Airy Yacht [Воздушная яхта]

Akhmatova [Ахматова]

And this is real [И это явь]

And we believed [А мы-то верили]

All is clear in advance [Все ясно заране]

All to sleep lean [Все клонится ко сну]

Alone they water the tortured chest [Одни поят измученную грудь]

America (by Jules Verne) [Америка (по Жюль-Верну)]

Amusement of the insane [Забава безумных]

And her letter was strange [И было странно ее письмо)

And this is real [И это явь]

And soon will be the spring day [И будет вскоре весенний день]

Anew in full swing is the fishing [Вновь ловля рыбная в разгаре]

Angry poem [Обозленная поэза]

Angst of angst (sketches) [Тоска тоски (наброски)]

Anthem to terminal [Гимн вокзалу]

Antinea [Антинэя]

Aphorisms of Wilde [Афоризмы Уайльда]

Art or everyday life [Искусство или повседневность]

At the monument of Kommissarzhevskaya [У памятника Комиссаржевской]

At the pier [На пристани]

Autumn Berceuse (BERCEUSE ОСЕННИЙ)

At The Sologub [У Сологуба]

Attempt of feather [Проба пера]

Autumn elegy [Осенняя элегия]

Autumn voyage [Осенний рейс]

And She Died Young... [И она умерла молодой]

And then [И тогда]

And you know land, where poor are the huts... [А знаешь край, где хижины убоги...]

And, to take you is hard, and easy [Ах, взять тебя и трудно, и легко]

Answer to you [Тебе ответ]

Apple tree -- Sleepwalker [Яблоня-Сомнамбула]

Are you people [Люди ли вы]

At dawn of life [Зарею жизни]

At K.M. Fofanov [У К.М. Фофанова]

At Sunset [На закате]

And you went with the woman [И ты шел с женщиной]

Anthem of Russian republic [Гимн российской республики]

Apple groves [Яблоновые рощи]

Apple trees [Яблоньки]

Arnoldson [Арнольдсон]

Artist, only be artist [Художник, будь художник только]

Ascending resurrection [Вознесенное воскресе]

Ash in glass [Зола в стекле]

Association [Ассоциация]

At dawn of life [Зарею жизни]

At call of nature [На зов природы]

At E.K. Mravina [У Е.К. Мравиной]

At Gzovska"s [У Гзовской]

At the forester [У лесника]

At the Premiere [На премьере]

At Fofanov [У Фофанова]

Autumn dreams [Осенние мечты]

Autumn leaves [Осенние листья]

Autumn poem [Осенняя поэза]

Autumn queen [Осенняя царица]

Aviator [Авиатор]

Away with politics [Долой политику]

Awful Poem [Жуткая поэза]

## Игорь Северянин. Стихотворения


В переводе на английский язык Ильи Шамбата

(параллельные тексты)


Стеклянная дверь

Дверь на балконе была из стекол

Квадратиками трех цветов.

И сквозь нее мне казался сокол,

На фоне моря и кустов,

Трехцветным: желтым, алым, синим.

Но тут мы сокола покинем:

Центр тяжести совсем не в нем...

Когда февральским златоднем

Простаивала я у двери

Балкона час, по крайней мере,

Смотря на море чрез квадрат

То желтый, то иной, -- мой взгляд

Блаженствовал; подумать только,

Оттенков в море было столько!

Когда мой милый приходил,

Смотрела я в квадратик алый, --

И друг болезненный, усталый,

Окровянев, вампиром был.

А если я смотрела в синь

Стеклянную, мертвел любимый,

И предо мною плыли дымы,

И я шептала: "Призрак, сгинь..."

Но всех страшнее желтый цвет:

Мой друг проникнут был изменой...

Себя я истерзала сменой

Цветов. Так создан белый свет,

Что только в белом освещенье

Лицо приводит в восхищенье...

A glass door

From glass was door on the balcony

With squares of colors three.

And through it to me appeared the falcon,

On tone of bushes and the sea,

In three colors: yellow, blue, scarlet.

But here let's leave the falcon abandoned:

Is not in him the gravity's center...

When in February's day of gold

Idle when I am at the door

Of hour of balcony, in extreme measure,

Looking at sea through the square

Once yellow, once another -- my peer

Was blissful; only to think,

There were in the sea so many shades!

When my dear will be coming,

I looked into the square of scarlet, -

And the friend sickly, tired,

Bloody, had been a vampire.

And if I looked at the blueness

Of glass, deceived was the lover,

And smokes sailed before me,

And I whispered, "Ghost, be gone,..."

Scarier than all is the yellow flower:

Penetrated with betrayal my friend...

I tormented myself with the shift

Of colors. Thus the world was made,

That only in white light

The face leads into delight...

О Юге

Тебя всё манит Калабрия,

Меня -- Норвегии фиорд.

О, дай мне взять, моя Мария,

Последний северный аккорд!

Дай утонуть в Балтийском море,

Иль на эстляндском берегу

Уснуть, лаская взором зори,

Что вечно в сердце берегу...

Тебя влечёт Александрия,

Тебе всё грезится Каир,

Как мне -- Миррэлия, Мария,

Как Сологубу -- сон-Маир!

Ты мной всегда боготворима,

И за тобою я пойду

За них -- меридианы Рима --

Прославить южную звезду.

Тебе угрозна малярия,

Но если хочешь, -- верный друг,

Я для тебя, моя Мария,

Уеду с севера на юг!

About South

You are lured by Calabria,

I -- by a Norwegian fiord.

O, let me take, my Maria,

The final northern chord!

In Baltic sea let me drown,

Or on the shore Estonian

To fall asleep, with sight caressing the dawn,

That tenderly I keep in the heart...

You're lured by Alexandria,

Of Cairo you dream,

To me -- Mirrelia, Maria,

Like to Sologub -- Mair-sleep!

You are always idolized by me,

And after you I will come

For them -- meridians of Rome --

To glory the southern star.

You are threatened by malaria,

But a loyal friend if you'd like,

And for you, my Maria,

I go from north to the south!

По Швейцарии

Агате Вебер

Мы ехали вдоль озера в тумане,

И было нескончаемо оно.

Вдали горели горы. Час был ранний.

Вагон дремал. Меня влекло окно.

Сквозь дымку обрисовывались лодки,

Застывшие на глади здесь и там.

Пейзаж был блеклый, серенький и кроткий,

Созвучный северным моим мечтам.

Шел пароход откуда-то куда-то.

Я знал -- на нем к кому-то кто-то плыл.

Кому всегда чужда моя утрата,

Как чужд и мне его восторг и пыл.

Неслись дома в зелено-серых тонах.

Вдруг возникал лиловый, голубой.

И лыжницы в костюмчиках зеленых

Скользили с гор гурьбой наперебой.

About Switzerland

To Agatha Veber

In fog along lake we rode,

And this went on endlessly.

It was early hour. Afar mountains burned.

The people slept. Window lured me.

Through the smoke the boats were outlined,

There and here frozen.

Landscape was faded, gray and mild,

Consonant with my dreams northern.

The boat went from somewhere to somewhere.

I knew -- in it to someone someone swam.

To whom always my loss is alien,

How alien to me his delight and flame.

In gold-gray tones rushed the homes.

Suddenly appeared the blue, the lilac.

And skiers in green costumes

Slid from the mountains with a crowd.

Адриатическая бирюза

Адриатическая бирюза!

Облагораживает мне уста

Непререкаемая красота.

Как обвораживает мне глаза

Обескураживает вышина,

От туч разглаживает лик луна.

И разгораживает небеса

Семисияющая полоса.

Обезображивает чары мест

Предсмертным кактусом взращенный шест.

Омузыкаливает мой слух,

Обеспечаливает мой дух.

Adriatic turquoise

How captivates my eyes

The Adriatic turquoise!

Ennobles my lips

Indisputable beauty.

Discourages the height,

Through clouds the moon smooths out its front.

And blocks out the sky

The seven-radiant stripe.

Disfigures the charm of the places

Pole nurtured by dying cactus.

Makes music my hearing,

Provides my spirit.

Стареющий поэт

Стареющий поэт... Два слова -- два понятья.

Есть в первом от зимы. Второе -- все весна.

И если иногда нерадостны объятья,

Весна -- всегда весна, как ни была б грустна.

Стареющий поэт... О, скорбь сопоставленья!

Как жить, как чувствовать и, наконец, как петь,

Когда душа больна избытком вдохновенья

И строфы, как плоды, еще готовы спеть?

Стареющий поэт... Увлажнены ресницы,

Смущенье в голосе и притушенный вздох.

Все чаще женщина невстреченная снится,

И в каждой встреченной мерещится подвох...

Стареющий поэт... Наивный, нежный, кроткий

И вечно юный, независимо от лет.

Не ближе ли он всех стареющей кокотке,

Любовь возведший в культ стареющий поэт?

Ageing poet

Ageing poet... Two words -- two understandings,

On first of winter. The spring - second.

And if unhappy are embraces,

Spring -- still spring, as if was not sad.

Ageing poet... O, sorrow of comparisons!

In the end how to live, how to feel, how to sing,

When soul is sick with excess of inspiration,

And lines, like fruits, are ready to be sung?

Ageing poet... Eyelashes are wetted,

A subdued sigh and embarrassment in voice.

All frequent is dream of woman not met, and

In each one met the catch appears...

Ageing poet... NaОve, tender, gentle

And eternally young the years despite.

Not closest is he to courtesan ageing,

Ageing poet that made love a cult?

Агасферу морей

Вижу, капитан "Скитальца-моряка",

Вечный странник,

Вижу, как твоя направлена рука

На "Titanic"...

Знаю, капитан немого корабля,

Мститель-призрак,

Знаю, что со дня, как выгнала земля,

Буре близок...

Верю, капитан "Голландца-Летуна",

Враг боязни,

Верю, для тебя пустить корабль до дна --

Страстный праздник...

Злобный хохот твой грохочет в глубине

Окаянно:

Все теперь -- твое, лежащее на дне

Океана...

Рыбам отдаешь -- зачем трофей тебе?! --

Все -- для пищи...

Руку, капитан, товарищ по судьбе,

Мой дружище!

Agasphere of the seas

I see, captain of "wanderer-seaman,"

Eternal vagrant,

I see how is directed your hand

To the "Titanic."

I know, captain of dumb ship,

Ghost-avenger,

I know what from days, as kicked out the earth,

To the storm near...

I believe captain of "Flying Dutchman,"

Fear's enemy,

I believe, for you to let in ship from the bottom --

Passionate holiday.

Your evil laughter in depth rumbles

Damned:

But now -- yours, lying in bottom

Of the ocean.

Will give to fish -- what for you is trophy?! --

All -- for food.

Captain, comrade in fortune,

Give me hand!

Ах, автор

Она ли взяла меня? Я ли?

Забылось: давно ведь: забылось.

Но кто-то играл на рояле;

Я вспомнил рояль, -- и забилось

Былым мое сердце... Дыханье

Вдруг стало и жарче, и суше...

Я вспомнил ее колыханье...

Мнет нервно она мои уши...

И стиснула зубы... И губы

Сжимает своими губами...

Ах, автор! Бесстыдно и грубо

Плясать кэк-уок над гробами.

Ah, author

Did she take me? Did I?

Forgotten: long ago: forgotten.

But someone on the piano played;

I recalled piano, - and was beating

With past my heart... Breath

Suddenly became hotter and drier...

I remember as it swayed...

She nervously wrinkled my ears...

And squeezed teeth... and the lips

Presses with the lips of one's own...

Ah, author! Shameless and rude it is

To dance cakewalk over coffins.

Ах, есть ли край

Ах, есть ли край? ах, края нет ли,

Где мудро движется соха,

Где любит бурю в море бретлинг

И льнет к орешнику ольха?

Где в каждом доме пианино

И Лист, и Брамс, и Григ, и Бах?

Где хлебом вскормлена малина

И привкус волн морских в грибах?

Где каждый труженик-крестьянин

Выписывает свой журнал

И, зная ширь морских скитаний,

Порочной шири ввек не знал?

Где что ни-местность -- то кургауз,

Спектакли, тэннис и оркестр?

Где, как голубка, девствен парус, --

Как парус, облик бел невест?

Ах, нет ли края? край тот есть ли?

И если есть, то что за край?

Уж не Эстляндия ль, где, если

Пожить, поверить можно в рай?..

Ah, is there land

Ah, is there land? Ah, is there no land,

Where the plow moves wisely,

Where bratling love the sea storm

And alder clings to hazel tree?

Where in each home is a piano

And Liszt, and Brahms, and Bach, and Grieg?

Where raspberry is nursed by bread

And in mushrooms taste of the waves of sea?

Where each hard worker-peasant

In his journal writes,

And, knowing the expanse of his sea wanderings,

For centuries not knowing the sinful expanse?

Where is no land -- there is tavern,

Dramas, orchestra and tennis?

Where, like a dove, sail is virgin, -

Like sail, image without brides?

Ah, is there no land? Is there land?

And if there is, then what land?

If not in Estland to live,

Can I in heaven believe?

Воздух -- радость

М. А. Сливинской

Это не веянье воздуха,

На дыханье Божества

В дни неземные, надземные

Божественного Рождества!

Воздух вздохнешь упояющий, --

Разве ж где-то есть зима?

То, что зовется здесь воздухом --

Радость яркая сама!

Море и небо столь синие,

Розы алые в саду.

Через прозрачные пинии

Бога, кажется, найду,

Господи! Голубоватые

вижу брызги на весле.

Это же просто немыслимо:

Неземное на Земле!

Air -- joy

To M.A. Slivinskaya

It is not the air's fanning,

On the Divinity's breathing

In days unearthly, over earth,

Of the divine Christmas!

You breathe intoxicating air, -

Is it in this winter?

That, which air is named here --

The bright joy herself there!

Blue are the sky and the oceans,

In garden are the scarlet roses.

Through the transparent pines

God, it seems, I will find,

Sirs! Bluish splashes

I see upon the oar.

Simply unthinkable it is:

The unearthly on the Earth!

Живые монетки

Приколов к блузке звончатый ландыш,

Что на грудь аромат свой лиет,

Ты со смехом за вандышем вандыш

Мне бросаешь с плота в галиот...

Я с улыбкой ловлю серебрушки,

Как монетки живые, -- снетки

И, любуясь, смотрю на веснушки,

На каштановые завитки...

Ты, из хитрости, взоров не видя,

Продолжаешь метать в галиот,

Уподобленная Немезиде,

Эти рыбки. А ландыш -- лиет...

-- "Вкусен чай в разрисованной кружке

И зеленые рыбьи битки!" --

Ты кричишь, сыпля мне серебрушки,

Как монетки живые, -- снетки...

Попадает за вандышем вандыш

Мне в глаза, в переносье и в рот...

Наконец, невзначай, и свой ландыш

Целишь в сердце мое, бросив плот...

И летишь, исчезая в оплете,

Лукоморьем, срывая цветки,

Ах, твои ноготки в позолоте --

Эти розовые ноготки!

Я догнал бы тебя в галиоте,

Но его погружают... снетки!..

Alive coins

Pinning to blouse ringing lily of the valley,

That pours aroma on your breast,

With laughter you after scolding are scolding

Throw me from raft to galliot...

With smile I catch the silver coins,

Like living coins -- whitebait,

And, admiring, I look at freckles,

Over the curls of chestnut...

You, from slyness, glances not seeing,

Continue in galliot to throw,

Likened to Nemezida,

These fish. Lily of the valley -- pours...

"Tasty is tea in painted mug

And green fish cue balls!" --

You shout, throwing to me silver coins,

Like living coins -- whitebait...

Falls after scolding the scolding

In my eyes, mouth and nose...

In the end, by chance, your lily of the valley

You aim at my heart, throwing away float...

And you fly, disappearing in braid,

In Lukomorie, tearing off flowers,

Ah, your marigolds in gilt --

These pink marigolds!

I would catch you in galliot,

But he is loaded by... whitebait!..

Апофеоз

Моя литавровая книга --

Я вижу -- близится к концу.

Я отразил культуры иго,

Природу подведя к венцу.

Сверкают солнечные строфы,

Гремят их звонкие лучи.

Все ближе крест моей Голгофы

И все теснее палачи...

Но прежде, чем я перестану

На этом свете быть собой,

Я славить солнце не устану

И неба купол голубой!

Я жажду, чтоб свершали туры

Созвездья бурно над землей.

Я жажду гибели культуры

Ненужной, ложной и гнилой!

Я жажду вечного зеленца,

Струящего свой аромат.

Они звенят, литавры солнца!

Они звенят! Они звенят!

И в этом звоне, в этом громе,

И в этой музыке лучей

Я чувствую, как в каждом доме

Живой сверкает горячей!

Apotheosis

My timpani book, I am seeing,

Comes to the end near.

I have expressed the culture's ego,

To the crown leading nature.

Shine the sun's stanzas,

Thunder its loud rays.

Still nearer to my Golgotha is the cross

And closer executioners...

But as before, that I am done

Myself being on the planet,

I won't stop glorying the sun

And the blue cupola of heaven!

I thirst, that accomplish tours

The constellations over earth.

I thirst for the death of culture

Unneeded, lying and gone to rot!

I thirst for the thing green,

Streaming its smell.

They ring, timpani of the sun!

They ring the bell! They ring the bell!

And in this thunder, in this ringing,

And in this music of the rays

I feel, as if in every home

The living one shines more hotly!

Ах, все мне кажется

Ах, все мне кажется (и отчего бы то? --

Ведь ты мне поводов не подаешь...)

Что ты изменишь мне, и все, что добыто

Твоим терпением, продашь за грош.

В тебе уверенность не поколеблена.

В твоей корректности -- тому залог.

Но все мне кажется, что ложь остеблена,

И распускается ее цветок.

И все мне кажется, и все мне чудится

Не то подпрапорщик, не то банкир...

И все мне чудится, что это сбудется,

И позабудется тобой весь мир.

Поверь, о милая, что мной не скажется

Ни слова едкого тебе в укор:

Ты -- неизменная! Но все же кажется,

И то, что кажется, уже позор!

Ah, it seems to me

Ah, it seems to me (and from what? --

The reasons you will not give..)

You'll betray me, and all that

Is reached by your patience, you sell for penny.

Not shaken in you is assurance.

In your correctness -- pledge to him.

But it seems to me that the lie is ostracized,

And her blossoms bloom.

And it all seems to me, it all appears to me

Not a banker, not a sub-ensign...

It all seems to me, that forgotten it will be,

And world will forget you for all time.

Believe, o dear, that won't be told by me

A caustic word to you in reproach:

You -- unchanging! But it does seem,

And that is disgrace, which appears!

Ахматова

Послушница обители Любви

Молитвенно перебирает четки.

Осенней ясностью в ней чувства четки.

Удел -- до святости непоправим.

Он, Найденный, как сердцем ни зови,

Не будет с ней в своей гордыне кроткий

И гордый в кротости, уплывший в лодке

Рекой из собственной ее крови.

Уж вечер. Белая взлетает стая.

У белых стен скорбит она, простая.

Кровь капает, как розы, изо рта.

Уже осталось крови в ней немного,

Но ей не жаль ее во имя Бога;

Ведь розы крови -- розы для креста...

To Akhmatova

Maidservant of the monastery of Love

Prayerfully goes over the rosary.

With autumn clarity her feelings are precise.

The lot -- irreparable to holiness.

He, Found One, as you will call in heart,

He would not be with her pride mild

And proud in shyness, sailing on a boat

Of river with her own blood.

White flock flies up. It is evening.

At white walls she is morning, simple.

Blood drips, like roses, from the mouth.

In her is not left much blood,

But he doesn't pity her in the name of God:

The roses of blood -- are roses for cross...

Виновны все

В войне нет правого: виновны все в войне

И нации, и классы поголовно.

Нет оправданья ни одной стране:

Кто взялся за оружье -- все виновны.

К завоеванию призывы не должны

Поддерживаться мыслящей страною.

А для взбесившихся правителей страны

Есть наказанье площадное.

All Are Guilty

In war there's no one right: in war all are guilty

Without exception classes and nations.

There's no justification for any country:

Guilty are all who reached for weapons.

The order for conquest cannot

Be supported by a country thoughtful.

And to the crazy leaders of the land

Is the punishment areal.

Все по старому

"Всё по-старому...- сказала нежно.

Всё по-старому..."

Но смотрел я в очи безнадежно -

Всё по-старому...

Улыбалась, мягко целовала -

Всё по-старому...

Но чего-то все недоставало -

Всё по-старому!..

All As In Past

All as in past -- she said tenderly:

All as in the past.

But hopelessly in eyes I was staring --

All as in the past.

Kissed softly, smiling --

All as in the past.

But still we were lacking something --

All as in the past!

Все -- как один

Народу русскому дивитесь:

Орлить настал его черед!

Восстал из недр народный витязь

И спас от деспота народ.

Не важно знать -- какое имя

Носил народа лучший сын.

Не важно знать -- он шел какими

Путями к пламени вершин.

Но он пришел, освободитель!

Но он возник, но он восстал!

И голос был: "За мной идите!"

Не гром ли то прогрохотал!

Все, как один, рванулись люди

За счастьем! за весной! за сном!

Все, как один, вздохнули груди.

Одно -- во всех, и все -- в одном!

Но незачем идти им стало, --

Свобода к ним из-за угла.

В глазах, как солнце, заблистала

И в душах факелы зажгла.

И улыбнулась им Свобода:

"Все, как один! Вот в чем секрет

Удачи зрелого народа...

Иных путей к свободе нет!"

Благословен да будет витязь,

Воспламенивший всех вперед!

Народу русскому дивитесь:

Пример народам -- мой народ!

All -- like one

At the Russian people marvel:

It's time for it to be eagle!

The people's knight rose from the sole

And from a tyrant saved the people.

It's not important to know -- which name

Carried the people's best son.

It's not important to know -- he came

Which ways to peak of the flame.

But he, liberator, came!

But he arose, but he rebelled!

But there was voice: "go behind me!"

The thunder did not rumble!

All, like one, the people rushed

For happiness! For sleep! For spring!

All, like one, sighed with the chest.

One -- in all, and all -- in one!

And there's no need to go for them, -

Freedom from around corner is for him.

In eyes shined like the sun

And in the souls torches burned.

And freedom smiled at them:

"All, like one! All in which secret

Successes of mature people...

In freedom there's no other way!"

The knight be blessed will,

Ignited ahead of all!

At Russian people marvel:

Example to people -- my people!

Вся в искрах-брызгах от взмаха весел

Вся в искрах-брызгах от взмаха весел,

Ты хохотала, и я был весел.

Я утомился и якорь бросил,

А шаль сырую на флаг повесил.

До поздней ночи играли шутки,

И наши песни смеялись звонко.

Кружась, кричали над речкой утки,

И лес, при ветре, ворчал спросонка.

Хотелось ласки -- и стало грустно.

Заколыхалась от счастья лодка.

А ночь дышала тепло и кротко

И колыхала сердца искусно.

All in sparks-splashes from the swing of oars

All in sparks-splashes from the swing of oars,

You laughed, and I was merry.

I tired and threw the anchor,

And the damp shawl hang like a banner.

The jokes played till late night,

And our songs laughed loudly.

Circled, shouted over river the ducks,

And forests grumbled in wind sleepily.

I wanted tenderness -- and it became sad.

Swayed from happiness the boat.

And warm and meek became the night

And artfully swayed the heart.

Все хорошо в тебе

Быть любимым как ни сладостно,

Все же сладостней -- любить.

Д. Мережковский

Все хорошо в тебе: и ноги, и сложенье,

И смелое лицо ребенка-мудреца,

Где сквозь энергию сквозит изнеможенье,

В чьей прелюдийности есть протени конца...

Все хорошо в тебе: и пламенная льдяность,

Ориентация во всем, что чуждо лжи,

Щек майски-девственных осенняя багряность...

Что ни подумай ты и что ты ни скажи --

Все хорошо в тебе! Дитя, ты лучше грезы!

И грезу отебить хотел бы я свежо:

Тебя нельзя уже огрезить: все наркозы,

Все ожидания -- в тебе: все -- хорошо!

Все хорошо в тебе! и если ты инкубишь

Невинные уста, инкубость тут нужна...

Люблю тебя за то, что ты меня не любишь,

За то, что ты в своей жестокости нежна!..

All Is Good With You

It is sweet to be loved,

But sweeter still -- to love.

D. Merezhkovsky

All is good in you: the legs, and the figure,

And brave face of child-sage,

Where exhaustion shows through energy,

In whose prelude are shadows of the end...

All is good with you: and fiery iciness,

Orientation in all that to lie is alien,

Of May-maiden cheeks autumn redness...

What you will think and what you will tell --

All is good with you! Child, you're better than a dream!

And freshly to fulfil dream I desired:

You cannot care: all anaesthesia,

All waiting -- in you: all -- good!

All is good in you! And if you incubate

Innocent lips, of incubation there's need...

I love you because you don't love me,

Because you are tender in your cruelty!

Алтайский гимн

О, океана золотая, --

Крещенский солнечный восход!

Скользит, как вздох Эола, тая

По скатогориям Алтая

Победоносный лыжеход.

Снега, снега, -- как беломорье...

Восход бестепел. Вдоль полян

Метет предутренник с нагорья

Пушисто-снежное узорье,

А ветер светел и ледян.

Осветозарь мои веленья,

Мои желанья и пути,

Ты, созидающий оленя,

Как бодрость упоенной лени,

Дающий десять для пяти!

Гуди, ледяное безводье!

Пылай короною. Январь!

Крепи, бурят, свои поводья,

А Ты, Эмблема Плодородья,

Мои пути осветозарь!

Altai anthem

O, gold of the ocean, -

Epiphany sunrise!

Slip, like Aeolus's sigh, melting

On the mountains of Altai

Victorious men in skis.

Snow, snow -- like white sea...

Sunrise doesn't warm. Along meadows

Blows morning breeze from the mountains

The sight fluffy-snowy,

And wind is light and icy.

Make my wishes holy,

My wishes and ways,

You, a deer creating,

Like courage of sloth intoxicating,

Giving ten for five!

Hum, water-less eyes!

Blaze with the crown. January!

Strengthen, Buryat, your reins,

And you, Emblem of Fertility,

Make holy my ways!

Все то же

Все те же краски, те же типы

В деревьях, птицах и цветах:

Как век назад -- сегодня липы,

Как век вперед -- любовь в мечтах.

Строй мирозданья одинаков,

Почти разгадан, скуп и плоск.

Но есть значение без знаков,

Есть знак, расплывчатый как воск.

All the same

All the same types, all the same paints

In birds, flowers and trees:

Like century ago -- today lindens,

Like century ahead -- love in dreams.

Build of universe is the same,

Almost solved, stingy and flat.

But there is meaning without signs,

There's sign, blurred like wax.

А если нет

А если нет?.. А если ты ушла,

Чтоб не прийти ко мне на панихиды?

Кто даст ответ?

Одна лишь ты могла,

Но ты полна обиды...

А если нет?

Какая грусть... Как мраморна печаль...

Как высока, свята и вдохновенна!

Но пусть, но пусть.

Разбитая скрижаль --

Осколком драгоценна...

Какая грусть!

And If No

And if no? If you have left,

You would not come to the funeral?

Who will the answer to me give,

Only you could

But you are full of insult...

And if no?

Such sorrow... Such marble sadness...

You are high, holy and enlightened!

But let, but let.

Broken tablet --

Precious with shard...

Such angst!

Амазонка

Я встретил у парка вчера амазонку

Под звуки бравурной раздольной мазурки.

Как кукольны формы у синей фигурки! --

Наглея восторгом, сказал я вдогонку.

Она обернулась, она посмотрела,

Слегка улыбнулась, раздетая взором,

Хлыстом помахала лукавым узором,

Мне в сердце вонзила дремучие стрелы:

А рыжая лошадь под ней гарцовала,

Упрямо топталась на месте кобыла

И право не знаю, -- казалось ли, было, --

В угоду хозяйке, меня баловала:

Amazon

Yesterday at a park an Amazon I met

At the bravura spacious mazurka's sound.

Figures of the doll in the shape of blue! --

Cheeky with delight, in pursuit I said.

She turned around, and she stared,

She slightly smiled, with sight undressed.

The whip with a sly pattern she had waved,

Thick arrows into my heart pierced.

And under her pranced the red horse,

Stubbornly trampled the mare in place.

And I don't know, it seemed, it was --

She spoiled me, to please the mistress...

Янтарная элегия

Деревня, где скучал Евгений,

Была прелестный уголок.

А. Пушкин

Вы помните прелестный уголок --

Осенний парк в цвету янтарно-алом?

И мрамор урн, поставленных бокалом

На перекрестке палевых дорог?

Вы помните студеное стекло

Зеленых струй форелевой речонки?

Вы помните комичные опенки

Под кедрами, склонившими чело?

Вы помните над речкою шалэ,

Как я назвал трехкомнатную дачу,

Где плакал я от счастья, и заплачу

Еще не раз о ласке и тепле?

Вы помните... О да! забыть нельзя

Того, что даже нечего и помнить...

Мне хочется Вас грезами исполнить

И попроситься робко к Вам в друзья...

Amber Elegy

Village, in which Eugene was bored,

Was a beautiful corner.

A. Pushkin

The beautiful corner do you recall --

The autumn park in light amber-scarlet?

And marble of the urns, placed like a glass

On intersection of roads yellow-pale?

Do you recall the icy glass

Of the trout river's green jets?

Do you recall comic honey agarics

Under the cedars, bending heads?

You will recall over river chalet,

How I had called the three-room dacha,

How I had cried from happiness,

I'll cry once more of warmth and tenderness?

You recollect... Oh no! I can't forget

Him, who does not recollect...

I want in dreams to fulfil you entire

And humbly to ask to be my friend I desire.

Двусмысленная слава

Моя двусмысленная слава

Двусмысленна не потому,

Что я превознесен неправо, --

Не по таланту своему, --

А потому, что явный вызов

Условностям -- в моих стихах

И ряд изысканных сюрпризов

В капризничающих словах.

Во мне выискивали пошлость,

Из виду упустив одно:

Ведь кто живописует площадь,

Тот пишет кистью площадной.

Бранили за смешенье стилей,

Хотя в смешенье-то и стиль!

Чем, чем меня не угостили!

Каких мне не дали "pastilles"!

Неразрешимые дилеммы

Я разрешал, презрев молву.

Мои двусмысленные темы --

Двусмысленны по существу.

Пускай критический каноник

Меня не тянет в свой закон, --

Ведь я лирической ироник:

Ирония -- вот мой канон.

Ambiguous Glory

My ambiguous glory

Is not ambiguous because

I am not unrightly exalted --

Not by my abilities --

But because the clear challenge

To conditions -- in my poems

And exquisite surprises' range

In the capricious words.

In me vulgarity you had sought out,

Letting one out of sight:

He the square paints,

Who with the square's brush writes.

For the confusion of the styles scolded they,

Even though it is confusion and a style!

With what, with what did you treat me?

What were given to me "pastilles"!

Unsolvable dilemmas

I solved, despising word of mouth.

My ambiguous themes --

By merit ambiguous.

Let the canon of the critic

Into his law pulls me --

I am lyrically ironic:

Canon is my irony.

Амулеты

Звенели ландыши во мху,

Как серебристый колокольчик,

И белки в шубках на меху,

Сгибали хвостики в колечки.

О, красота пушистых кольчек!

О, белок шустрые сердечки!

И было красочно везде

В могучий, бравый полдень мая;

И птички трелили в гнезде,

Кричали утки, как китайцы,

И, хворост радостно ломая,

Легко попрыгивали зайцы.

Была весна, был май -- сам сон!

Любилось пламенно, но строго...

Был пышнокудр еще Самсон!..

Коляска, тройка и бубенчик...

К тебе знакомая дорога...

О май! о белочка! о птенчик!

Amulets

In moss rang lilies of the valley,

Like a silver bell,

And squirrels in fur coats,

Into the rings were bent the tails.

O, the fur rings' beauty!

O, squirrels' quick hearts!

And everywhere it was pretty

In May's noon of courage and might;

And birds in the nest did sing,

Like the Chinese, the ducks shouted

And, brushwood breaking joyfully,

Lightly the rabbits jumped.

It was spring, it was May -- the dream!

I loved it strictly, fiery.

Salmon had luxurious hair!..

Troika, bell and stroller...

To you is the familiar road....

O May! O squirrel! O baby bird!

Интеллигентный человек

Интеллигентный человек

Гордится музарю подмогой:

Ведь музарь озаряет век.

И всякий чуткий человек,

Живых оберегатель рек, --

Стремится, чтоб своей дорогой

Текла река. Тот -- человек,

Кто горд возможною подмогой.

An intelligent man

An intelligent man

Boasts to muzar of the help:

The muzar illuminates the age.

And each sensitive man,

The guardian of living rivers, -

Strives, that upon his way

The river flowed. The man is he

Who's proud of the possible aid.

А всё вместе

Голосок твой -- серебристый колокольчик,

А глазята -- лиловатые прудки...

Уст жемчужные улыбки -- коротки,

И не счесть твоих волос весёлых кольчик.

Губки? губки -- две пушистые малинки,

И чело -- равнина снежной чистоты.

Брови? брови -- это в мир чудес тропинки,

А всё вместе... а всё вместе -- это ты!

После "Онегина"

Сегодня утром после чая,

Воспользовавшись мерзлым днем,

"Онегина" -- я, не скучая,

Читал с подъемом и огнем.

О, читанные многократно

Страницы, юности друзья!

Вы, как бывало, ароматны!

Взволнован так же вами я!

Здесь что ни строчка -- то эпиграф!

О, века прошлого простор!

Я современности, как тигров,

Уже боюсь с недавних пор.

И если в пушкинское время

Немало было разных "но",

То уж теперь сплошное бремя

Нам, современникам, дано...

Конечно, век экспериментов

Над нами -- интересный век...

Но от щекочущих моментов

Устал культурный человек.

Мы извращеньем обуяны,

Как там, читатель, ни грози:

И духу вечному Татьяны

Мы предпочтем "душок" Зизи!..

After "Onegin"

After tea today morning,

Using the frozen day,

"Onegin" -- and I, not sorrowing,

Read with the rise and the flame.

O, many times read

Pages, friends of my youth!

You are, as you were, fragrant!

I am excited thus by you!

Here every line -- is epigraph!

O, space of century foregone!

The modernity, like tigers,

I fear since recent times.

And if in the times of Pushkin

There was a lot of different "but's,"

Now is the solid burden

Given to you, contemporaries...

Of course, century of experiments

Is above us -- interesting time...

But from the tickling moments

The cultured man is tired.

We are obsessed with perversion,

Don't threaten there, the reader:

And to Tatyana's eternal soul

"Souls" of Zizi we prefer!..

Воздушная яхта

Ивану Лукашу

Я вскочила в Стокгольме на летучую яхту,

На крылатую яхту из березы карельской.

Капитан, мой любовник, встал с улыбкой на вахту, --

Закружился пропеллер белой ночью апрельской.

Опираясь на румпель, напевая из Грига,

Обещал он мне страны, где в цвету абрикосы,

Мы надменно следили эволюции брига,

Я раскрыла, как парус, бронзоватые косы.

Приставали к Венере, приставали к Сатурну,

Два часа пробродили по ледяной луне мы.

Там в саду урны с негой; принесли мне в сад урну.

На луне все любезны, потому что все немы.

Все миры облетели, все романсы пропели,

Рады были с визитом к самому Палладину...

А когда увидали, что поломан пропеллер,

Наша яхта спустилась на плавучую льдину...

Airy Yacht

I jumped in Stockholm on a flying yacht,

On flying yacht from birch of Karelia.

Captain, my lover, stood with smile on guard, -

Circled propeller of white night of April.

Leaning on the tiller, singing from Grieg,

He promised me lands where bloom apricots,

We arrogantly followed evolution of brig,

And I opened, like sail, the bronze braids.

Pestered Venus, pestered Saturn,

Two hours we walked on the icy Moon.

There in garden urn with bliss, take to me urn in the garden --

On the moon all are familiar, because all are dumb...

Flew around all the worlds, sang all songs,

To visit the very Palladin we were glad...

And when we saw that propeller is broken,

Our yacht in swimming ice floe lowered...

Ахматова

Послушница обители Любви

Молитвенно перебирает чётки.

Осенней ясностью в ней чувства чётки.

Удел -- до святости непоправим.

Он, Найденный, как сердцем ни зови,

Не будет с ней в своей гордыне кроткий

И гордый в кротости, уплывший в лодке

Рекой из собственной её крови...

Уж вечер. Белая взлетает стая.

У белых стен скорбит она, простая.

Кровь капает, как розы, изо рта.

Уже осталось крови в ней немного,

Но ей не жаль её во имя Бога;

Ведь розы крови -- розы для креста...

Akhmatova

Novitiate of monastery of love

Prayerfully sorts through beads.

With autumn clarity in her feelings are precise.

Destiny -- irreparable to holiness.

He, Founded One, how much you call from heart,

Would not be with her meek in his pride

And proud with meekness, sailing on a boat

On river from its own blood...

Now evening. The white flock takes off.

She, simple, mourns at the white walls.

Blood drips from mouth like roses.

Not much is left to her of blood,

But don't feel sorry for her in name of God:

Roses of blood -- roses for cross...

И это явь

И это -- явь? Не сновиденье?

Не обольстительный обман?

Какое в жизни возрожденье!

Я плачу! Я свободой пьян!

Как? Неужели? Всё, что в мыслях, --

Отныне и на языке?

Никто в Сибирь не смеет выслать?..

Не смоет утопить в реке?..

Поверить трудно: вдруг всё ложно?!.

Трепещет страстной мукой стих...

Но невозможное -- возможно

В стране возможностей больших!

And this is real

And this -- is real? Not a dream?

Not a deceit alluring?

What in life is rebirth!

I cry! I'm drunk with feeedom!

How? Really? All that is in thoughts in my head, -

From now and on the tongue?

Nobody dares to Siberia to send?..

Nobody will be able in the river to drown?..

It's hard to trust: what if false is all?

Poem trembles with passionate torment...

But impossible is possible

In great opportunity's land.

А мы-то верили

Сомненья не было -- а мы-то думали! а мы-то верили!.. --

Что человечество почти не движется в пути своем...

Как в веке каменном, как при Владимире в Днепровском тереме,

Так в эру Вильсона зверье останется всегда зверьем...

Война всемирная, -- такая жадная, такая подлая

Во всеоружии научных методов, -- расписка в том,

Что от "божественного" современника животным отдало,

И дэнди в смокинге -- размаскированный -- предстал скотом...

Кто кинофильмами и бубикопфами, да чарльстонами

Наполнил дни свои, кто совершенствует мертвящий газ,

О, тот не тронется природой, музыкой, мечтой и стонами,

Тот для поэзии -- а мы-то верили! -- душой угас...

And we believed

There was no doubt -- we thought! We believed!.. --

Thus mankind almost doesn't move in its way...

As if in stone century, as before Vladimir in mansion in Dnieper,

Thus in Wilson's era the beasts as beasts always remained...

The world war -- so greedy, so vile

Armed with scientific method -- receipt is in this,

That from "divine" contemporary is given to the animals,

And dandy in tuxedo appeared as cattle, unmasked.

Who with films and plays, with Charleston

Fills his days, who improves gas mortal,

Oh, he won't move with nature, music, dream and moans,

He for the poetry -- and we believe! -- faded away with the soul...

Все ясно заране

Не надо раздумий, не надо сомнений,

Доверься порыву -- и двинемся в путь!

Да разве я мог бы, о день мой весенний,

Когда-нибудь нежность твою обмануть?

Да разве тебе, мотылек златотканный,

Тенеты паучьи любовью совью?

В тебе, искупительно Богом мне данной,

Найду предрешенную гибель свою.

"Ах, нет упоительней творчества в свете.

Стихи твои пьются, как струи Аи!" --

Сказала ты вкрадчиво нежно, и эти

Люблю ненаслышные речи твои.

Упорны в стремленьях своих северяне,

У моря взращенные в крепком лесу:

Ты будешь моею. Все ясно заране.

Погибнуть -- погибну, но раньше спасу!

All is clear in advance

Thoughts are not needed, doubts are not needed,

Trust the impulse -- and go on your path!

And how could I, my day of springtime,

Somehow deceive your tenderness?

And if for you, moth woven of gold,

I will weave spider snares with love?

In you, redemptively given to me by God,

My former death I will find.

"Ah, in the world there's no more delightful creativity,

Your songs are sung, like Ai jets!" --

You sang suavely and tenderly,

And I love these speeches of yours unheard.

Tenacious in their striving are northerners,

Nurtured by the sea in strong forest:

You will be mine. All is clear in advance.

To die -- I'll die, but I will save first.

Все клонится ко сну

Все клонится ко сну

В желтеющей природе.

Кивает дуб клену

При солнечном заходе.

И грустно, грустно мне

Смотреть на смерть в природе

В осенней тишине

При солнечном заходе.

All to sleep lean

All to sleep lean

In yellow nature.

Oak to maple nods

Under the sunset.

And it's sorrowful, to me sorrowful

To look on natural death

In quiet of the fall,

Beneath the sunset.

Одни поят измученную грудь

Одни поят измученную грудь.

Тогда... тогда о страсти позабудь.

Улыбок нет: их захлестнули слезы.

Грезь, только грезь, -- заменят чувства грезы,

Тебе себя удастся обмануть...

Улыбок нет. Мечтательные слезы

Одни поят истерзанную грудь...

Alone they water the tortured chest

They water alone the tortured chest.

There... there about passion forget.

There are no smiles: tears overwhelmed them.

Dreams, only dreams -- will change the feeling the dreams,

You successfully to deceive...

There are no smiles. The dreaming tears

Alone the tortured chest water...

Америка (по Жюль-Верну)

Ты, мечта тропическая, рада

Устремить туда крылато танцы,

Где в рубинной Рио-Колорадо

Плещутся порой арауканцы...

Где воды рубиннее задоры --

Что пред ними Колорадо-Рио? --

Пламенят в груди растреадоры,

И дрожит в испуге тольдерия...

Где мустанг, летя в травезиасы,

Зарывает ноги в меданосы

И детей узорной красной расы

Сбрасывает в шутку в эстеросы...

Где под всклики буйного помперо

Злой докас забрасывает лассо,

Уре-Ланквем в скорби горько-серо,

И шуршат волнистые пампасы.

Где плывут, как дымы, жертвы небу

Стонно-раскаленной Аргентины,

Алые туманы Кобу-Лебу,

Застилая пряные картины...

Мчитесь, феерические грезы,

На далекий запад патагонца,

В звонкие окрестности Мендозы,

В пламени литаврового солнца!

Мчитесь в край, где гулко-ломки Анды,

Но на это несмотря, однако,

Все ж охотятся отважно гранды

На верблюдов, истых гуанако...

Мчитесь в край, где шелковы вагоны

И жестоко-жестки флибустьеры.

Мчитесь, грезы, не боясь погони:

Вас от прозы скроют Кордильеры.

America (by Jules Verne)

You, tropical dream, are glad to

Aim there the waved dances,

Where in ruby Rio-Colorado

Sometimes splash Araucanians...

Where ruby are the waters --

What before them is Colorado-Rio? --

In chest flame rastreadors,

And tolderia trembles with fear...

Where the mustang, flying in trapezes,

Buries feet in honey plants

And to children of patterned red race

In joke in esteros resets...

When under shout of boisterous pompero

The evil mage throwed the lasso,

Ure-Lankvem gray-bitter in sorrow,

And rustle the wavey pampas.

Where swim, like smoke, sacrifices to heaven

Of red-hot Argentina in moans,

To Kob-Leb fogs scarlet,

Covering the spicy paintings...

Rush, fairy dreams,

On the far west of the Patagonian,

In ringing neighbourhood of Mendoza,

In flame of the timpani sun!

Run to the land, where echo-breaking Andes,

But, alas, not at it peering,

Bravely hunt the grands

The camels, guanacos real...

Run to the land, where silken train cars

And cruel-harsh filibusters.

Rush, dreams, don't fear the chase:

Cordilleras will hide you from prose.

Забава безумных

Война им кажется забавой,

Игрой, затеей шалуна.

А в небе бомбою кровавой

Летящая творит луна

Солдата липою корявой

И медью -- злато галуна.

И Бельгию уж не луна ли

Хотела превратить в отэль,

Где б их не только не прогнали,

А приготовили постель

И накормили, как едва ли

Кормили злаки их земель.

А герцогство Аделаиды

С его заманчивым мостом

Какие открывало виды!

Но стал автомобиль крестом

На том мосту, -- и панихиды

Звучат на их пути пустом.

И Льеж сражен, и близко Сена.

Над Notre-Dame аэроплан

Кощунствует и, в жажде тлена,

Бросает бомбы... Рухнул план:

Взрыв душ французских, пушек пена, --

И враг смятеньем обуян!

От сна восставшая Варшава!

Ты поступила, как Париж:

Когда тевтонская орава

Надеялась -- ты смертно спишь, --

Вздохнула ты, вся -- гнев и лава.

Смела ее, и снова тишь.

Что ж, забавляйтесь! Льет отраду

Во всей Вселенной уголки

Благая весть: круша преграду,

Идут, ловя врага в силки,

К Берлину, к Вене и к Царьграду

Благочестивые полки!

Amusement of the insane

The war seems to them a game,

Amusement of a jester.

And in sky like bloody bomb

Creates the flying crescent

The soldier with a clumsy linden

And copper -- the alum's gold.

Did not the moon Belgium

Wanted to turn into hotel,

Wherever they've been driven away,

But readied the bed

And, like barely, fed,

Fed them the land with cereals.

And duchy of Adelaide

With its bridge that allures

Opened what kinds!

But automobile became the cross

On that bridge -- and funeral procession

Sounded on that empty way...

And Lyozh is smitten, and near is Seine.

Above Notre-Dame airplane

Blasphemes and, in thirst of decay,

Throws bombs... Ruined is plan:

Explosion of French souls, foam of cannons, -

And enemy is overwhelmed with confusion!

From the slumber Warsaw rose!

You behaved like Paris:

When a Teutonic crowd

Hoped -- you sleep like dead, -

You signed, all -- lava and rage.

She dared, and silence again.

Well, be amused! Good tiding

Pours joyfully coals to whole Universe:

Breaking across the obstacle

Go, catching enemy in snares,

To Vienna, Tsargrad and Berlin

The pious regiments!

И было странно ее письмо

И было странно ее письмо:

Все эти пальмовые угли

И шарф с причудливой тесьмой,

И завывающие джунгли.

И дикий капал с деревьев мед,

И медвежата к меду никли.

Пожалуй, лучше других поймет.

Особенности эти Киплинг.

Да, был болезнен посланья тон:

И фраза о безумном персе,

И как свалился в речной затон

Взлелеянный кому-то персик.

Я долго вчитывался в листок,

Покуда он из рук не выпал.

Запели птицы. Загорел восток.

В саду благоухала липа.

И в море выплыл старик-рыбак,

С собою сеть везя для сельди.

Был влажно солонен его табак

На рыбой пахнущей "Гризельде".

And her letter was strange

And her letter was strange:

All these palm coals

And scarf with quirky braids,

And the calling rainforests.

And wild honey dipped from the trees,

And bear cubs to honey leaned.

Maybe, he'll understand better than the rest.

These peculiarities' Kipling.

Yes, sickly is tone of messengers:

And phrase of the insane Persian,

And fell into river backwater

A peach treasured by someone.

I long read the leaf,

For as long as I don't drop from my hands,

The birds sing. Burns the east.

And in the garden fragrant is linden.

The old man -- fisherman swam in the sea,

With him the herrings carrying.

His tobacco salty damply

Over fish smelling of "Griselda."

И это явь

И это -- явь? Не сновиденье?

Не обольстительный обман?

Какое в жизни возрожденье!

Я плачу! Я свободой пьян!

Как? Неужели? Всё, что в мыслях, --

Отныне и на языке?

Никто в Сибирь не смеет выслать?..

Не смоет утопить в реке?..

Поверить трудно: вдруг всё ложно?!.

Трепещет страстной мукой стих...

Но невозможное -- возможно

В стране возможностей больших!

And this is real

And this -- is real? Not a dream?

Not an alluring lie?

What in life is rebirth!

I cry! I'm drunk with liberty!

How? Really? All that is in thoughts, -

From now on the tongue?

Nobody dares to send to Siberia?..

Nobody will be able in the river to drown?..

It's hard to trust: what if all is a lie?

Poem trembles with passionate torment...

But impossible is possible

In great opportunity's homeland!

И будет вскоре весенний день

И будет вскоре весенний день,

И мы поедем домой, в Россию...

Ты шляпу шелковую надень:

Ты в ней особенно красива...

И будет праздник... большой, большой,

Каких и не было, пожалуй,

С тех пор, как создан весь шар земной,

Такой смешной и обветшалый...

И ты прошепчешь: "Мы не во сне?.."

Тебя со смехом ущипну я

И зарыдаю, молясь весне

И землю русскую целуя!

And soon will be the spring day

And soon will be the spring day

And we will go home, to Russian land...

You put on your silk hat:

You're beautiful especially in it...

And will be holiday... big, big,

Of which there had not been,

From the time that the earth was built,

So laughable and decayed...

And you whispered, "Are we not asleep?.."

I will pinch you with laughter

And I will weep, praying for spring

And I kiss Russian country!

Вновь ловля рыбная в разгаре

Вновь ловля рыбная в разгаре:

Вновь над рекою поплавки,

И в рыбном у кустов угаре

Азартящие рыбаки.

Форель всегда клюёт с разбегу

На каменистой быстрине.

Лещ апатичный любит негу:

Клюёт лениво в полусне.

И любящий ракитный локон,

Глубокий теневой затон

Отчаянно рвёт леску окунь,

И всех сильнее бьётся он.

Рыб всех глупей и слабовольней

Пассивно держится плотва.

А стерлядь, наподобье молний,

Скользнув, песком ползет едва.

У каждой рыбы свой характер,

Свои привычки и устав...

...Не оттого ли я о яхте

Мечтаю, от земли устав.

Anew in full swing is the fishing

Anew in full swing is the fishing:

Floats on the river again,

And in fishing frenzy by bushes

Exciting fishermen.

Trout always bites with a running start

On the stone rapids.

The apathetic bream bliss loves:

Will lazily in half-sleep bite.

And the loving curl of the broom,

Shadow deep backwater,

The bass tears the fishing line,

And than all he beats stronger.

Dumber than all fish and weak-willed

Passively the roach holds.

And sterlet, like thunder,

Sliding, will crawl over the sand.

Each fish has its own order and its character,

Its order and habits...

Not for this I'm dreaming of a yacht,

Of the earth tired.

Обозленная поэза

В любви не знающий фиаско

(За исключеньем двух-трех раз...)

Я, жизнь кого -- сплошная сказка,

От дев не прихожу в экстаз:

Я слишком хорошо их знаю,

Чтоб новых с ними встреч желать,

И больше не провозглашаю

Им юношески: "Исполать"!

Все девы издали прелестны

И поэтичны, и милы, --

Вблизи скучны, неинтересны

И меркантильны, и пошлы.

Одна гоняется за славой,

Какой бы слава ни была;

Другая мнит простой забавой

Все воскрыления орла;

Мечтает третья поудобней

Пристроиться и самкой быть;

Но та всех женщин бесподобней,

Кто хочет явно изменить!

При том не с кем-нибудь достойным,

А просто с первым наглецом --

С "красивеньким", богатым, "знойным",

С таким картиночным лицом!

Angry poem

In love fiasco not knowing

(Excluding times two-three.)

I, whose life -- is fairy tale,

From dames I don't come in ecstasy:

I know them too well,

To seek new meetings with

Them, and I no longer will

Proclaim youthfully to them: "Wish!"

Beautiful from afar are the maidens,

And poetic, and dear, -

Near they are boring, not interesting

And mercantile and vulgar.

One chases after fame,

Whichever fame it had been;

Another imagines simple fun

With the eagle's resurrection;

The third more comfortably dreams

To settle in and a female to be;

But she's incomparable to all women,

Who wants to betray clearly!

Moreover with someone worthy,

And simply with one insolent guy --

With "beautiful," rich, "sultry,"

With such a face picture-like!

Тоска тоски (наброски)

Пуччини и Сарду

Стонет, в страданиях мечется Тоска,

Мысли расплылись, как глетчеры воска,

Взоры -- безумны, в устах ее -- вопли...

-- Пли ему в сердце, -- ей мнится: -- в него пли!

Марио мучают, Марио в пытке...

Скарпиа пьян, его грезы в напитке

Ищут себе упоительной злости.

Марио тяжко, хрустят его кости.

Дороги Глории призраки счастья.

...Скарпиа мертв. Но глядит без участья

Мертвому в очи страдалица-Тоска,

В сердце зазвеадилась мщения блестка.

...К смерти художник готовится стойко.

Сердце часов бьется ровно и бойко,

Моется в облаке радужном зорька.

Марио плачет и сетует горько,

И призывает любовницу долго

Именем прошлого, именем долга.

В грезе далекой -- былого услада.

Холодно в сердце, и в утре -- прохлада.

Сколько стрел веры! о, сколько любви стрел!

Марио верит, надеется... Выстрел! --

Падает, падает...холоден, бледен...

Тоска смеется, и смех так победен.

Молча стрелявшие шествуют в крепость.

Тоска смеется: "Какая нелепость!"

Тоска склоняется к Марио: "Встань же..."

Нет, он не встанет, не встанет -- как раньше.

Ужас ужалил ей сердце... "Жизнь -- робость...

Пропасть -- без жизни, поэтому -- в пропасть".

Angst of angst (sketches)

To Puccinni and Sard

Moans, in suffering rushes about Angst,

Thoughts floated away, like glaciers of wax,

Looks -- mad, in her lips -- screams...

Shoot him in heart, - it seems to her: - shoot at him!

Mario is tortured, Mario is in torment...

Scarpia is drunk, in the drink his dreams

Look for intoxicating anger.

Mario is heavy, crumble his bones.

Dear are the Gloria's ghosts of happiness.

...Scarpia died. But without hesitation he stares

At the dead in eye sufferer-Angst,

A sparkle of vengeance in the heart shines.

... To death the artist readied himself steadfast.

Heart beats the hours evenly and smartly,

In rainbow cloud washes the dawn.

Mario cries and complains bitterly,

And calls the lover for long

With previous name, the name of debt.

In far-off dream -- delight of the past.

In the morning -- chilly, cold in the heart.

How many arrows of faith! O, how many arrows of love!

Mario trusts, hopes... Shot! --

Falls, falls... pale and cold...

Angst laughs, and laughter is conquered.

Silently the shooters into the castle walk.

Angst laughs: "What stupidity!"

Angst bows to Mario: "Get up now..."

No, he won't rise, like earlier won't rise.

Horror has stuck her heart... "Life -- diffidence...

Abyss -- without life, for this -- into abyss."

Гимн вокзалу

Даже странно себе представить,

На кирпичный смотря забор,

Что, оставив плевок заставе,

Можно в черный умчаться бор!

В бор, где вереск, грибы да белки,

Воздух озера молодой

И ручьи, что чисты и мелки,

Влагой бьющие золотой.

Шеломящие мозг подводы

На булыжниках городских, --

Тишины моей антиподы, --

Боже, как я устал от них!

Город душу обрек страданью,

Город душу мою связал.

Потому нет прекрасней зданья

В каждом городе, чем вокзал!

Anthem to terminal

It is hard to imagine,

Looking at the brick fence,

That, spit to the outposts leaving,

I can rush into black forest!

In the forest, where's heather, mushrooms and squirrels,

The young air of the lake

And the streams, that are shallow and clear,

Beat with gold's wetness.

The rushing brain of the carts

On the city cobblestones, -

Antidotes to my quiet, -

God, how I'm tired of them!

City doomed the soul to suffering,

City has tied up my soul.

Because there's no more beautiful dream

In each city than terminal!

Антинэя

Антинэя! При имени этом бледнея,

В предвкушенье твоих умерщвляющих чар,

Я хотел бы пробраться к тебе, Антинэя,

В твой ужасный -- тобою прекрасный -- Хоггар.

Я хотел бы пробраться к тебе за откосы

Гор, которые скрыли действительность -- мгла.

Мне мерещатся иссиня-черные косы,

Изумруд удлиненных насмешливых глаз.

Мне мерещится царство, что скрыто из вида

И от здравого смысла, поэма -- страна,

Чье названье -- загадка веков -- Атлантида,

Где цветет, Антинэя, твой алчный гранат.

О, когда бы, познав зной извилистой ласки,

Что даруют твои ледяные уста,

В этой -- грезой французскою созданной -- сказке.

Сто двадцатой -- последнею -- статуей стать!..

Antinea

Antinea! Before this name growing paler,

In anticipation of your healing charms,

I'd like to get you through it, Antinea,

In your horrible -- to you beautiful -- Hoggar.

I'd like to get through to you over slopes

Of mountains, which hid reality -- a haze.

Seem to me black-blue braids,

An emerald of elongated mocking eyes.

Kingdom to me seems that is from sight is hidden

And from common sense, poem -- land,

Whose call -- riddle of centuries -- Atlantis,

Where blooms, Antinea, your greedy pomegranate.

O when, having experienced the heat of a winding caress,

That give your lips of ice,

Made by French dream -- fairy tale -- in this.

Became a statue - hundred and twentieth -- last!

Афоризмы Уайльда

Мы слышим в ветре голос скальда,

Рыдающего вдалеке,

И афоризмы из Уайльда

Читаем, сидя на песке.

Мы, углубляясь в мысль эстета,

Не презираем, а скорбим

О том, что Храм Мечты Поэта

Людьми кощунственно дробим...

Нам море кажется не морем,

А в скорби слитыми людьми...

Мы их спасем и олазорим, --

Возможность этого пойми!

Вотще! В огне своих страданий,

В кипеньи низменной крови,

Они не ищут оправданий

И не нуждаются в любви!

Aphorisms of Wilde

We hear in the wind the voice of skald,

From afar weeping,

And aphorisms of Wilde

Sitting on sand we are reading.

We, going deeper into thoughts of aesthete,

Do not despise but mourn

That the Temple of Dream of a Poet

Is crushed by blasphemy of man...

Sea does not like a sea appear,

But merged into the sorrow men...

We will save them and cover with azure, -

Its opportunity understand!

In vain! In fire of your sufferings,

In boiling of low-lying blood,

They do not seek justifications

And they don't need love!

Искусство или повседневность

Искусство или повседневность, --

Да, что-нибудь одно из двух:

Рык прозы или грез напевность,

Искусство или повседневность, --

Дворцовость чувства или хлевность,

Для духа ль плоть, для плоти ль дух...

Искусство или повседневность --

Решительно одно из двух.

Art or everyday life

Art or everyday life, -

Yes, one of the two of them:

Roar of prose or melodiousness of dreams.

Art or everyday life, -

Palatial feeling or stinginess,

Is spirit for flesh, is flesh for spirit...

Everyday life or art --

Decidedly one of the two of them.

У памятника Комиссаржевской

Вера Федоровна! Сегодня

Я заехал к Вам из полка:

Уж изнервничался я очень,

И такая была тоска...

Долго вглядывался я, сгорбясь,

В Ваши бронзовые черты:

В них застыло так много скорби,

Вдохновенности и мечты...

Я спросил Вас, -- о, Вы поймете,

Вера Федоровна, о чем!..

Шевельнули едва губами

И чуть-чуть повели плечом...

А в глазах (в уголках, у носа)

Вспыхнул гнев, человечий гнев...

Всю бестактность своего вопроса

Понял я, плача и покраснев...

At the monument of Kommissarzhevskaya

Vera Fedorovna! Today

From regiment to you I came:

I became very nervous,

And such sorrow has been...

For long I looked, hunched over,

In Your features bronze:

In them chilled so much sorrow,

Inspiration and dreams...

I asked You -- o, You understand,

Vera Fedorovna, of what?

With lips barely having moved

And with shoulder having led...

And in eyes (in corners, by nose)

Alit fire, human fire...

Your question's tactlessness

I understood, having grown red and crying...

На пристани

Сидел на пристани я ветхой,

Ловя мечтанье тихих струй,

И посылал сухою веткой

Тебе, далекой, поцелуй.

Сидел я долго-долго-долго

От всех вдали и в тишине,

Вдруг ты, пластичная как Волга,

Прошла по правой стороне.

Мы увидались бессловесно,

Мы содрогнулись -- каждый врозь.

Ты улыбалась мне прелестно,

Я целовал тебя насквозь.

И я смотрел тебе вдогонку,

Пока не скрылась ты в лесу,

Подобно чистому ребенку,

С мечтою: "все перенесу"...

День засыпал, поля морозя

С чуть зеленеющей травой...

Ты вновь прошла, моя Предгрозя,

И вновь кивала головой.

At the pier

By dilapidated pier I sat,

Catching the dreams of quiet jets,

And with a dry branch I sent

To you, my dear one, a kiss.

I sat for long - for long - for long

Far away from all and in quiet,

Suddenly you, plastic like Volga,

Went by on the right.

We saw each other wordlessly,

We shuddered -- apart each.

You smiled to me beautifully,

Across you I did kiss.

And I looked after you,

Until in the wood you hid,

As is suited to the clean child,

With dream: "All I will endure..."

Day fell asleep, of frost fields

With grass barely green...

You now have passed, my Threatening,

And nodded the head once again.

У Сологуба

Жил Сологуб на даче Мэгар,

Любимый, старый Сологуб,

В ком скрыта магия и нега,

Кто ядовит и нежно-груб...

Так в Тойле прожил он два лета

На крайней даче, у полей

И кладбища, и было это

Житье мне многого милей.

Из Веймарна к нему приехать

Мне нравилось в рассветный час,

Когда, казалось мне, утеха --

Искать в траве росы алмаз.

Я шел со станции, читая

Себе стихи, сквозь холодок.

Душа пылала молодая,

И простудиться я не мог.

Я приходил, когда все спали

Еще на даче, и в саду

Бродил до полдня, и в опале

Тумана нюхал резеду...

At The Sologub

Lived Sologub in dacha of Magyar,

The beloved, old Sologub.

In them magic and bliss are covered,

Who's poisonous and tender-rude...

Thus in Toyla he lived two summers

On distant dacha, on the fields

And cemeteries, and had been this

Living for me for many miles.

From Veymarne to him to come

I did not like in hour of sunrise.

When, as it seemed to me, the comfort

To look for diamond in dew of grass...

And went from the station, reading

Poems to her, through the chill.

Blazed the young soul,

And I could not catch a cold... I

Came, when sleeping were all

Still on the dacha, and in garden

He walked half day, and in the opal

He smelled the fog's reseda...

Проба пера

Полна чарующих разочарований

Весна в лесу:

Крестьянку в ало-синем сарафане

На полосу

Хлебов, вчера посеянных, жду в полдень,

Но --

И сыро, и темно,

И день так холоден...

Attempt of feather

Full of charming disappointments

Is forest spring:

Peasant woman in red-blue sundress

Upon the lane

Breads, sowed yesterday, I wait in midday,

But --

It is damp, and it is dark,

And cold is the day...

Berceuse осенний

День алосиз. Лимонолистный лес

Драприт стволы в туманную тунику.

Я в глушь иду, под осени berceuse,

Беру грибы и горькую бруснику.

Кто мне сказал, что у меня есть муж

И трижды овесененный ребенок?..

Ведь это вздор! ведь это просто чушь!

Ложусь в траву, теряя пять гребенок...

Поет душа, под осени berceuse,

Надежно ждет и сладко-больно верит,

Что он придет, галантный мой Эксцесс,

Меня возьмет и девственно озверит.

И, утолив мой алчущий инстинкт,

Вернет меня к моей бесцельной яви,

Оставив мне незримый гиацинт,

Святее верб и кризантэм лукавей...

Иду, иду, под осени berceuse,

Не находя нигде от грезы места,

Мне хочется, чтоб сгинул, чтоб исчез

Тот дом, где я -- замужняя невеста!..

AUTUMN BERCEUSE

Day is bright. Lemon-leafed forest

In foggy tunic the trunks drapes.

I go to wilderness, under autumn berceuse,

I take mushrooms and bitter cranberries.

Who told me that I have a husband

And oatmeal child thrice?

This is nonsense! This is humbug!

Losing five combs, I lie on the grass.

The soul sings under autumn berceuse,

Hopefully waits and sweetly-sickly believe,

That he will come, my gallant Excess,

Will take me and brutalize maidenly.

And having satisfied hungry instinct,

Will return me to reality aimless,

Returning to me the invisible hyacinth

Lighter than willows and craftier than chrysanthemums...

I walk, I walk under autumn berceuse,

The place from dreams I can nowhere find.

I want that will die, that will disappear

Your home, where I -- am a married bride!

Осенняя элегия

Посв. П. М. Кокорину

Сердцу больно-больно,

Сердце недовольно,

Жалобно так плачет,

Стонет и болит.

Осень грустно-грустно,

Нагибаясь грузно,

В сад вошла, и значит --

Будет сон разлит.

Где вы, краски лета?

Скоро вид скелета

Примет сад певучий,

Теплый и цветной.

Выйду я, горюя,

В сад и посмотрю я

Листьев дождь летучий,

Скорбному родной.

Autumn elegy

Dedicated to P.M. Kokorin

For heart it's painful-painful,

Heart is discontented

Pitifully it cries,

Aches and moans.

Autumn sorrowfully-sorrowfully,

Bending heavily,

I went into garden, that means --

Will be spilled the dream.

Where are you, summer colors?

Soon skeleton's likeness

Will accept the singing garden,

Warm and flowerful.

I'll come out, grieving,

And in garden I'll peer

At leaves' flying rain,

To the mournful dear.

Осенний рейс

1

Мечты о дальнем чуждом юге...

Прощай, осенний ряд щетин:

Под музыку уходит "Rugen"

Из бухты ревельской в Штеттин.

Живем мы в опытовом веке,

В переоценочном, и вот --

Взамен кабин, на zwischen-deck'e

Дано нам плыть по глади вод...

Пусть в первом классе спекулянты,

Пусть эмигранты во втором, --

Для нас же места нет: таланты

Пусть в трюме грязном и сыром...

На наше счастье лейтенанты

Под старость любят строить дом,

Меняя шаткую стихию

На неподвижный материк, --

И вот за взятку я проник

В отдельную каюту, Тию

Щебечет, как веселый чиж

И кувыркается, как мышь...

Она довольна и иронит:

"Мы -- как банкиры, как дельцы,

Почтеннейшие подлецы...

Скажи, нас здесь никто не тронет?"

Я твердо отвечаю: "Нет",

И мы, смеясь, идем в буфет.

Садимся к столику и в карту

Мы погружаем аппетит.

В мечтах скользят сквозь дымку Tartu

И Tallinn с Rakvere. Петит

Под аппетитным прейс-курантом

Смущает что-то нас: "В буфет

Вступая, предъявлять билет".

В переговоры с лейтенантом

Вступаю я опять, и нам

В каюту есть дают: скотам

И zwischen-deck'цам к спекулянтам

Вход воспрещен: ведь люди там,

А мы лишь выползки из трюма...

На море смотрим мы угрюмо,

Сосредоточенно жуем,

Вдруг разражаясь иронизой

Над веком, денежным подлизой,

И символически плюем

В лицо разнузданного века,

Оскотившего человека!..

2

Октябрьский полдень. Полный штиль.

При двадцатиузловом ходе

Плывем на белом пароходе.

Направо Готланд. Острый шпиль

Над старой киркой. Крылья мельниц

И Висби, Висби вдалеке!..

По палубе несется кельнер

С бутылкой Rheingold'a в руке.

За пароходом вьются чайки,

Ловя бросаемый им хлеб,

И некоторые всезнайки

Уж знают (хоть узнать им где б?),

Что "гений Игорь-Северянин,

В Штеттин плывущий, нa борту".

Все смотрят: где он? Вот крестьянин,

Вот финн с сигарою во рту,

Вот златозубая банкирша,

Что с вершей смешивает виршу,

Вот клетчатый и бритый бритт.

Где я -- никто не говорит,

А только ищет. Я же в куртке

Своей рыбачьей, воротник

Подняв, стремлю чрез борт окурки,

Обдумывая свой дневник.

Луч солнца матово-опалов,

И дым из труб, что льнет к волне,

На фоне солнца, в пелене

Из бронзы. "RЬ gen" без причалов

Идет на Сванемюнде. В шесть

Утра войдем мы в Одер: есть

Еще нам время для прогулок

По палубам. Как дико гулок

Басящий "Rugen'а" гудок!

Лунеет ночь. За дальним Висби

Темнеет берега клочок:

Уж не Миррэлия ль? Ах, в высь бы

Подняться чайкой -- обозреть

Окрестности: так грустно ведь

Без сказочной страны на свете!..

Вот шведы расставляют сети.

Повисли шлюпок паруса.

Я различаю голоса.

Лунеет ночь. И на востоке

Броженье света и теней.

И ночь почти уж на истеке.

Жена устала. Нежно к ней

Я обращаюсь, и в каюту

Уходим мы, спустя минуту.

3

Сырой рассвет. Еще темно.

В огнях зеленость, алость, белость.

Идем проливом. Моря целость

Уже нарушена давно.

Гудок. Ход тише. И машины

Застопорены вдруг. Из мглы

Подходит катер. Взор мышиный

Из-под очков во все углы.

То докторский осмотр. Все классы

Попрошены наверх. Матрос,

Сзывавший нас, ушел на нос.

И вот пред доктором все расы

Продефилировали. Он

И капитан со всех сторон

Осматривают пассажиров,

Ища на их пальто чумы,

Проказы или тифа... Мы,

Себе могилы в мыслях вырыв,

Трепещем пред обзором... Но

Найти недуги мудрено

Сквозь платье, и пальто, и брюки...

Врач, заложив за спину руки,

Решает, морща лоб тупой,

Что все здоровы, и толпой

Расходимся все по каютам.

А врач, свиваясь жутким спрутом,

Спускается по трапу вниз,

И вот над катером повис.

Отходит катер. Застучали

Машины. Взвизгнув, якоря

Втянулись в гнезда. И в печали

Встает октябрьская заря.

А вот и Одэр, тихий, бурый,

И топь промозглых берегов...

Итак, в страну былых врагов

Попали мы. Как бриттам буры,

Так немцы нам... Мы два часа

Плывем по гниловатым волнам,

Haiu пароход стремится "полным".

Вокруг убогая краса

Германии почти несносна.

И я, поднявши паруса

Миррэльских грез, -- пусть переносно! --

Плыву в Эстонию свою,

Где в еловой прохладе Тойла,

И отвратительное пойло --

Коньяк немецкий -- с грустью пью.

Одна из сумрачных махин

На нас ползет, и вдруг нарядно

Проходит мимо "Ариадна".

Два поворота, и -- Штеттин.

Autumn voyage

1

Dreams of far away alien sounds...

Farewell, row of bristles of autumn:

To music left "Rugen"

From revel bays of Shtettin.

We live in experimental century

And one revalued, and here --

Instead of cabins, on zwischen-deck

We must swim on softness of water...

Let speculators be in first class,

Let immigrants be in the second,

There is no place for us:

Talent be in hold dirty and wet...

Lieutenants for our happiness

Are building the house in old years,

Exchanging the shaky elements

For continent motionless,

And for a bribe I penetrated

Into separate room, twitters

Tia, like happy siskin,

And somersaults, like a mouse...

She is glad and ironic:

"We -- like bankers, like dealers,

Dearest scoundrels...

Nobody will touch us here?"

Firmly I respond: "Nay,"

And we, laughing, go to the buffet.

We sit at table and in a map

We load our appetite.

In dreams through the smoke Tartu slide

And Talinn and Rakvere. Brevier

Under appetizing price chime

Something confuses us: "In a buffet

Entering, show the ticket."

In talks with the lieutenant

I enter again, and to us

In room they give food: to cattle

And zwischen-deck'ers to speculators

Forbidden is entrance: there there are people,

And we are crawling out of the hold...

We look at sea gloomily,

We chew concentratedly,

Suddenly bursting out with irony

Under the money-sucker century,

And we spit in symbol

In the face of unbridled century,

Of a man snarled!

2

October noon. Complete still.

At twenty miles an hour speed

We sail on the ship of white.

Gottland to the right. The sharp steeple

Over old pickaxe. The wings of mills

And Visbi, Visbi far away!

And waiter runs on deck

With bottle of Rheingold in the hand.

Behind steamboat seagulls are curling,

Catching the bread to them thrown,

And some know-it-alls

Already know (how do they know?),

That "genius Igor-Severyanin,

Is on board sailing to Shtettin."

All look: where is he? Here a peasant

A Finn with cigar in the mouth

Here the banker golden-toothed

Who mixes poems with poems,

Here Britt checkered and shaved.

Where am I nobody says.

But only seeks. And I in my coat

Fishing, raising the collar

Strive through board cigarette butts,

Contemplating my diary.

Dull-opal is the sun's ray,

And smoke from pipes, that clings to waves,

With background of sun, in the foam

From bronze. "R gen" without berths

Goes to Swinemunde. At six o'clock

We'll walk into Oder: there is

Time for us to for walks

On decks. Like wild is booming

"Rugen's" beep bass!

Night is in moonlight. After Visbi far

The scrap of the shore goes dark:

Already not Mirrelia? An, to rise

Into heights like seagull -- to survey

Surroundings: how sad it would be

On the world without fairy tale country!..

Here Swedes set up the nets.

Hung on boats are the sails.

I distinguish voices.

Night is in moonlight. And on the east

Fermentation of dark and light.

And night almost expired.

Wife is tired. To her tender

I turn, and into our room

We go, a minute later.

3

It is dark. Wet sunrise.

In fires greenness, whiteness, redness.

We walk by strait. The sea's fulness

Has for a long time been violated.

Beep. Go slower. And the cars

Are suddenly stuck. From mist

Arrives the boat. Gaze of mouse

In all corners in glasses.

Medical examination. All classes

Are asked above. Seaman,

To the nose went, calling us.

And before doctor all races

Paraded. He

And captain from all sides

Observe the passengers,

That on their coats won't be leprosy,

Typhus or plague... We,

Digging our graves with our thoughts,

Trembling before review... But

It is tricky to find ailments

Through dress, coat and pants...

Doctor, putting hand behind the spine,

Decides, wrinkling dumb forehead,

That all are healthy, and with throng

We all go to our rooms.

And doctor, twining with awful octopus,

Descends a trail upon,

And over the ship is hung.

The ship leaves. The cars have knocked.

Squealing, anchors

Got sucked in nests. And in sorrow

Rises the dawn of October.

And here Oder, quiet, brown,

And the rank shores' swamp...

There, into land of quiet foes

We went. Like Brittons to the Boers,

Germans are to us... We for two hours

Swim on the rotten waves,

HAIU steamboat "full" rushes ahead.

Almost unbearable is Germany's

Miserable beauty.

And I, the sail lifting

-- Maybe figuratively

Of Mirrelia dream!

To my Estonia I swim,

Where in fir chill is Toyla,

And the disgusting swill --

German cognac -- with angst I drink.

One from the dusky colossuses

Crawls on us, and suddenly well-dressed

Goes by Ariadne.

Two turns -- Shtettin.

И она умерла молодой

И она умерла молодой,

Как хотела всегда умереть!..

Там, где ива грустит над водой,

Там покоится ныне и впредь.

Как бывало, дыханьем согреть

Не удастся ей сумрак густой,

Молодою ждала умереть,

И она умерла молодой.

От проезжих дорог в стороне

Есть кладбище, на нем -- островок,

И в гробу, как в дубовой броне,

Спит царица без слез, без тревог,

Спит и видит сквозь землю -- насквозь, --

Кто-то светлый склонился с мечтой

Над могилой и шепчет: "Сбылось, --

И она умерла молодой".

Этот, грезой молящийся, -- кто?

Он певал ли с почившей дуэт?

Сколько весен душой прожито?

Он поэт! Он поэт! Он поэт!

Лишь поэту она дорога,

Лишь поэту сияет звездой!

Мирра в старости зрила врага --

И она умерла молодой.

And She Died Young...

And she died young,

Like she always wanted to die!..

There, where willow over water sorrows,

Thus now and onward she reposes.

As such, she could not with the breath

Warm the sunset dense,

To die young she desired,

And at young age she died.

On side of passer-by roads

Cemetery, and in it -- an island,

And in coffin, like in oak armor

Sleeps the princess with no worries, no tears.

Sleeps and sees through the ground -- all through --

Someone light with a dream bends

Over grave and whispers: "It came true, -

And at young age she died".

He, who prays with dream -- who?

He would sing in deceased duet?

How many songs were lived by the soul?

He's a poet! He's a poet! He's a poet!

May it only to poet be dear,

May it only to poet shine as a star!

The myrrh saw the foe in antiquity, -

And at young age she died.

И тогда

В альбом Б.В. Правдину

Я грущу по лесному уюту,

Взятый городом в плен на два дня.

Что ты делаешь в эту минуту

Там, у моря теперь, без меня?

В неоглядное вышла ли поле

В золотистых сентябрьских тонах?

И тогда -- сколько радости воли

В ненаглядных любимых глазах!

Или, может быть, легкой походкой

Ты проходишь по пляжу сейчас?

И тогда -- море с дальнею лодкой

В зеркалах обожаемых глаз...

Или в парк по любимой тропинке

Мчишься с грацией дикой козы?

И тогда -- ветрятся паутинки

Женской -- демонстративной -- косы...

Не раскрыт ли тобою Шпильгаген?

Книга! -- вот где призванье твое!

И тогда -- моя ревность к бумаге:

Ты руками коснулась ее...

Неизвестность таит в себе смуту...

Знаю только -- и это не ложь! --

Что вот в самую эту минуту

Ты такой же вопрос задаешь...

And then

To album of B.V. Pravdin

I am sad for forest comfort,

Taken prisoner for two days by city.

What do you wish in this minute

There, by the sea, without me?

You walked into the boundless field

In September golden tones?

And then -- so much joy of freedom

In the beloved, cherished eyes!

Or, maybe, with light gait

Now on the beach you have passed?

And then -- sea with distant boat

In mirrors of cherished eyes.

Or to park on the trail beloved

You run with grace of a wild goat?

And then -- the cobwebs in wind

Of the woman's -- demonstrative -- braid...

Was not by you Spielhagen discovered?

Book -- there's the vocation of yours!

And then -- my jealousy to paper:

You touched her with your hands...

The unknown conceals in it trouble...

I only know -- and it's not a lie! --

That in the very minute

You would ask this query...

А знаешь край, где хижины убоги...

...А знаешь край, где хижины убоги,

Где голод шлет людей на тяжкий грех,

Где вечно скорбь, где лица вечно строги,

Где отзвучал давно здоровый смех

И где ни школ, ни доктора, ни книги,

Но где -- вино, убийство и... вериги?..

And you know land, where poor are the huts...

... And you know land, where poor are the huts,

Where hunger sends people into heavy sin,

Where it's always sorrow, where faces are eternally strict,

Where lately the joyful flower did ring

Where there are no schools, not books, not the physician

But where -- is wine, murder and... chains?

Ах, взять тебя и трудно, и легко

Ах, взять тебя и трудно, и легко...

Не брать тебя -- и сладостно, и трудно...

Хочу тебя безбрежно, глубоко! О, влей в глаза мне взор свой изумрудный!

Вонзи в уста мне острые уста!

Прости мой жест, в своем бесстыдстве чудный.

Ведь страсть чиста! Пойми ведь.

And, to take you is hard, and easy

And to take you is hard, and easy...

Not to take you -- difficult and sweet...

I want you shorelessly, deeply!

O, pour into my eyes your gaze of emerald!

Pierce into my lips your sharp leaves!

Forgive my gesture, in shamelessness marvellous.

Passion is pure! So comprehend.

Тебе ответ

Ты говоришь, что книги -- это яд,

Что глубь душевную они мутят,

Что после книг невыносима явь.

"Избавь от книг, -- ты говоришь, -- избавь..."

Не только в книгах яд, -- он и в весне,

И в непредвиденном волшебном сне,

И в роскоши волнующих витрин,

В палитре струн и в музыке картин.

Вся жизнь вокруг, мой друг, поверь мне, яд --

То сладостный, то горький. Твой напад

На книги -- заблужденье. Только тот

Безоблачен, кто вовсе не живет.

Answer to you

You say that books are toxic,

That they muddy the soul's depth,

That reality is unbearable after books.

"Rid us of books! Rid us," you say.

Poison is not only in books -- it's in song,

And in unforeseen magical dream,

And in luxury of exciting showcases,

In pallet of strings and music of paintings.

All life around, my friend, poison, believe me --

Once sweet, once bitter. Your assault

On books -- delusion. Cloudless is only

He who does not live at all.

Яблоня-Сомнамбула

Спит белая вешняя яблоня.

Ей любо, как девушке, грезить.

Что, в зеркале неба корабль луня,

Восходит тоскующий месяц.

Плывет над землею он алчною,

Во влажном скользит малахите.

Он дышит дыханием яблочным

И сердце ее он похитил.

О грезы! К нему вы зареяли...

Вас месяц приветливо встретил...

Вам знойно, -- просите о веере, --

И жар вам овеерит ветер.

Apple tree -- Sleepwalker

Springs the white spring apple-tree.

Like a girl to sleep she likes.

That, lighting ship in the sky's mirror,

The angstful crescent does arise.

It sails above the greedy land,

Slides in the wet malachite.

It breathes with the apple breath

And it has kidnapped her heart.

O dreams! You started to glow to him...

Affably the wind you had met...

It's hot to you -- you ask for fan, -

And wind fans to you the heat.

Люди ли вы

Жизнь догорает... Мир умирает...

Небо карает грешных людей.

Бог собирает и отбирает

Правых от грешных, Бог -- Чародей.

Всюду ворчанье, всюду кричанье,

Всюду рычанье, -- люди ли вы?

Но в отвечанье слышно молчанье:

Люди -- как тигры! люди -- как львы!

Все друг на друга: с севера, с юга,

Друг и подруга -- все против всех!

Нет в них испуга, в голосе -- вьюга,

В сердце преступность, в помыслах грех...

Полно вам, будет! Бог вас рассудит,

Бог вас очудит! Клекот орла

Мертвых пробудит, грешников сгрудит,

Верить понудит: смерть умерла!

Are you people

Life burns up... World dies...

Sinful people are punished by sky.

God gathers and selects

Right from sinful, God -- sorcerer.

Everywhere grumbling, everywhere shouting,

Everywhere roaring -- are you men?

But in the answer there is silence:

People -- like tigers! People -- like lions!

All on one another: from north, from south,

Friend and girlfriend, - all against all!

In them there's no fear, snowstorm in voice,

In heart criminality, sin in thought...

Enough for you, it will be! God will judge you,

God will alienate you! An eagle's scream

Will huddle the sinners, will wake up the dead ones,

Will compel to believe: death is deceased!

Зарею жизни

Зарею жизни я светом грезил,

Всемирным счастьем и вечным днем!

Я был так пылок, так смел, так весел,

Глаза горели мои огнем.

Мир рисовался -- прекрасен, дивен.

Прожить, казалось, я мог шутя...

Зарею жизни я был наивен,

Зарею жизни я был дитя!

Закатом жизни порывы стихли,

Иссякли силы и жар погас.

Мне жаль сердечно, не знаю -- их ли,

Погибшей грезы ль, но -- близок час.

Он, ироничный, пробьет бесстрастно,

Я улетучусь, тоской объят...

Зарею жизни -- всё в жизни ясно!

Закатом жизни -- всему закат!

At dawn of life

At dawn of life with light I dreamt,

Of worldwide happiness and eternal day!

I was so ardent, so happy, so brave,

My eyes burned with a flame.

The world was painted -- beautiful, wonderful.

To live, it seemed, kidding I could...

I was naОve at dawn of life,

With dawn of life I was a kid!

Of dusk of life the fits have quieted,

The strength dried up and dimmed the fire.

I pity in my heart, I don't know -- is theirs,

To deceased dream, but -- near is the hour.

He, ironic, would break through dispassionately,

I will fly away, embraced with angst...

At dawn of life -- all in life is clear!

To dusk of life -- to all sunset!

У К.М. Фофанова

(Один из вечеров у поэта)

Мигая, лампа освещала,

Как ландыш, чистые листы.

Лицо поэта озаряла

Улыбка ласковой мечты.

Я, углубляясь в воплощенья

Его измученной души,

Слыхал, как сердце в упоенье

Мне пело: "Стихни... не дыши..."

С миражем в вдохновенном взгляде

Я аромат элегий пил.

Дышало маем от тетради,

Сиренью пахло от чернил!

Как много разных ощущений

Я в этот вечер восприял:

Страданий, бодрости, стремлений,

Поверив снова в идеал.

И в пору зимнюю пахнуло

На нас вдруг раннею весной.

Поэт молчал, жена вздохнула,

Тоскливо пробил час ночной.

At K.M. Fofanov

(One evening with the poet)

Flashing, lit the lamp,

Like lily of the valley, clean leaves.

Illumined the poet's face

The smile of tender dream.

I, deepening in embodiment

Of his soul tormented,

Listened how in bliss the heart

Sang to me: "Do not breathe... Be quiet..."

With mirage in inspired look

Aroma of elegies I drank.

Breathed in May the notebook,

With lilac smelled the ink!

How many different sensations

I in this night perceived:

Suffering, cheer, aspirations,

Again in an ideal believed.

And in the winter time

Smelled at us on spring early.

Poet went quiet, wife sighed,

The nightly hour beat sadly.

На закате

...отдыхала глазами на густевшем закате...

Н. Лесков

Отдыхала глазами на густевшем закате,

Опустив на колени том глубинных листков,

Вопрошая в раздумьи, есть ли кто деликатней,

Чем любовным вниманьем воскрешенный Лесков?

Это он восхищался деликатностью нищих,

Независимый, гневный, надпартийный, прямой.

Потому-то любое разукрасят жилище

Эти книги премудрости вечной самой.

А какие в них ритмы! А какая в них залежь

Слов ядреных и точных русского языка!

Никаким модернистом ты Лескова не свалишь

И к нему не посмеешь подойти свысока.

Достоевскому равный, он -- прозеванный гений.

Очарованный странник катакомб языка!

Так она размышляла, опустив на колени

Воскрешенную книгу, созерцая закат.

At Sunset

... rested the eyes on thickened sunset...

N. Leskov

Rested the eyes on thickened sunset,

Resting on knees tone of deep leaves,

In reflection asking him, who is more delicate,

Than resurrected with loving attention Leskov?

He admired delicateness of beggars,

Independent, wrathful, supra-partisan, straight.

Therefore they will paint any house

These books of eternal wisdom itself.

And what rhythms in them! And what in them deposit

Of vigorous words and Russian tongue!

You won't dump on Leskov as a modernist

And won't dare to come at him from above.

Equal to Dostoyevsky, he -- a missed genius.

Charmed wanderer of language's catacombs!

Thus she thought, letting on her knees

Resurrected book, observing the sunset.

И ты шел с женщиной

И ты шел с женщиной, -- не отрекись. Я всё заметила, -- не говори.

Блондинка. Хрупкая. Ее костюм был черный. Английский. На голове --

Сквозная фетэрка. В левкоях вся. И в померанцевых лучах зари

Вы шли печальные. Как я. Как я! Журчали ландыши в сырой траве.

Не испугалась я, --- я поняла: она -- мгновение, а вечность -- я

И улыбнулась я, под плач цветов, такая светлая. Избыток сил

В душе почувствовав, я скрылась в глубь. Весь вечер пела я

Была -- дитя.

Да, ты шел с женщиной. И только ей ты неумышленно взор ослезил.

And you went with the woman

You went with the woman -- don't repent. I noticed it -- do not say.

Blonde. Fragile. The black suit. English. On the head --

Through felt. All in flowers. In the dawn's orange rays

All went sad. Like me. In damp grass lilies of the valley gurgled.

I did not fear, I understood: she -- moment, and I eternity

And I smiled, luminous, under the cloak of flowers. Excess of strength

I felt in the soul, I hid into the blue. All evening I

Sang, I was a child.

Yes, you went with the woman. Unwittingly to her you teared up the stare.

Гимн российской республики

Свобода! Свобода! Свобода!

Свобода везде и во всем!

Свобода на благо народа!

Да радуемся! да живем!

Мы русские республиканцы, --

Отсталым народам пример!

Пусть флагов пылают румянцы!

Сверкает в руках револьвер!

Победа! Победа! Победа!

Над каждым в России царем!

Победа -- расплата за деда!

Да радуемся, да живем!

Столетья царями теснимы,

Прозрели в предвешние дни:

Во имя России любимой

Царь свергнут -- и вот мы одни!

Труд, равенство, мир и свобода,

И песня, и кисть со стихом --

Отныне для счастья народа!

Да радуемся! да живем!

Anthem of Russian republic

Freedom! Freedom! Freedom!

Freedom in all and for all!

Freedom for benefit of people!

We are alive! We rejoice!

My Russian republicans --

Example to retarded men!

May blush of flags be shining!

Glistens revolver in the hands!

Victory! Victory! Victory!

Over each of Russian kings!

Victory -- pay for grandfathers!

We live, we rejoice!

Centuries with tight tsars,

Saw the light in pre-spring days:

In name of beloved Russia

Tsar's overthrown -- here we are alone!

Labor, equality, peace and freedom,

And song, and with a poem brush --

Now for happiness of people!

We are alive! We rejoice!

Яблоновые рощи

Яблоновые рощи на отлогих зеленых и приветливых склонах

Говорят о весеннем белорозовом нежном и мятежном цветеньи,

При таком безразличном в городах безвоздушных в ваших глупых салонах,

Где есть все, что угодно, кроме радости жизни и ее упоенья...

Я смотрю из окошка на простую природу, ах, что может быть проще?

На холмистое поле, на прохладную речку, на раскидистость буков,

На далекие Альпы и на вас, что повсюду, яблоновые рощи,

Где цветы облетели, чутко сердце поэта перед сном отаукав...

Apple groves

Apple groves on the slopes friendly and green

Speak of tender white-pink of spring and blooms rebellious,

Indifferent to airless cities in your stupid salons,

Where whatever will be, besides life's joy and its intoxication...

I look from window on simple nature, ah, what can be easier?

For hilly field, for spreading of birches, for river cold,

On distant alps and on you, apple groves, as everywhere,

Where flowers flew around, lulling to sleep the heart of the poet...

Яблоньки

Ах, убежал бы я в предлунье бежевое,

Но обессиливает шаг тоска:

Вот эти яблоньки меня удерживают

И их сажавшая ее рука...

Рука под шарфиком парижским, зябленькая,

Оберегавшая мой каждый шаг.

Не удивительно, что с яблоньками

Связует нежного моя душа...

Вновь целомудрие подруги ландышевое

Мне ль, опрометчивому, уязвить?

Душа вечерняя, от мук оранжевая,

Изнемогающей полна любви...

Apple trees

Ah, to the beige fore-moon I would run,

But will the angst make step powerless:

Let these apple-trees me hold

And the arm planting theirs...

Hand under Paris scarf, chilly,

My every step protecting.

It is no wonder that with apple trees

My soul connects with each one tenderly...

Now chastity of friend of lily of the valley

Can I, reckless, harm?

Soul of evening, orange from torments,

Full of the exhausting love...

Арнольдсон

...И время трет его своим крылом.

Ш. Бодлер

Элен себе искала компаньона,

Желая в заграничное турнэ;

Жан, встретясь с ней, сказал: "Je vous connais:

Вы -- греза Гете и Тома -- Миньона.

Хоть греза их, положим, без шиньона,

Я, -- все равно, -- готов продлить свой сон...

Итак, Элен, Вы для меня -- Миньона,

Чей образ воплотился в Арнольдсон".

Пусть, пусть года -- нещаднее пирата,

Все ж Арнольдсон -- конечная Сперата,

В ее душе святой огонь горит.

О время, вредия! Смилуйся и сдобрись, --

О, подожди стирать слиянный образ

Двух гениев в лице одной Зигрид.

Arnoldson

... And time rubs him with its wing.

S. Beaudelaire

Helen sought for herself a companion,

A foreign tour wishing;

Jean, meeting her, said, "Je vous connais:

You -- dream of Goethe and Tom's -- Minion.

Though their dreams, let's say, without hairdo,

I -- still equally -- am ready your dream to prolong...

Thus, Helen, if you are for me -- Minion,

Whose image incarnated as Arnoldson."

There, there years -- more mercilessly than pirate,

All in Arnoldson -- finished Sperata,

In her soul burns holy flame.

O time, harm! Have mercy and get nice!

O, wait to erase merged form

Of two geniuses with one Zigrid's face.

Художник, будь художник только

Художник, будь художник только,

Не умещай в себе дельца,

Не раздробляй себя нисколько.

Художник, будь собою только, --

Пусть ни одна иная ролька

Не исказит тебе лица.

Художник, будь художник только:

Не совмещай с собой дельца...

Artist, only be artist

Artist, only be artist,

In yourself dealer do not place,

Do not at all crush yourself.

Artist, be only yourself, -

Let not one another's role

Distort the face of yours.

Artist, be artist only:

Do not place with yourself the dealer...

Вознесенное воскресе

Ликует голубь, воет аспид,

Разлад вселенную объял.

Христос за мир в страданьях распят

И для бессмертья смерть принял.

Христос, не знавший прегрешенья,

С дыханьем лилии в крови,

Христос воскрес для воскрешенья

В сердцах людей любви к Любви!

Полет в лазорь из бездны мрака,

Свой ослепительный Вознос,

Свершал спасавший мир от брака

И забракованный Христос!

Ascending resurrection

Rejoices dove, buzzes the asp,

Discord the universe does embrace.

Christ in suffering of the world crucified,

And for immortality accepted death.

Christ, not knowing the sins,

With breath of lily in blood,

Christ resurrected for resurrection

In people's heart love to love!

Flight into azure from abyss of darkness,

His Ascension does blind,

Saved the world from its sins

The condemned Christ!

Зола в стекле

Казалось бы, что благородство

Есть свойство нужное для всех,

Что в негодяйстве яд уродства

И в пакости -- бесспорный грех;

Что не достоинством считать бы

Нам благородство, а -- судьбой,

Не волочиться после свадьбы

За первой юбкой площадкой;

Не наставлять рогов мужьям бы

С мимоидущим молодцом,

И не писать бы эти ямбы

С гневом пылающим лицом.

Казалось бы!.. На самом деле ж

Всё по-иному на земле:

В меня за правду злобой целишь

Ты, человек, -- "зола в стекле"!

Ash in glass

It seems that nobility

Is quality needed for everyone,

That poison of ugliness in villainy

And in dirty tricks -- indisputable sin;

That not as dignity to count

Nobility, but -- fate,

Not to drag after wedding

After a platform with first skirt;

Not to instruct horns to the husbands

With hotshot that has gone past,

And not to write these iambs

With fire of flaming face.

It seemed.. Indeed -- as

Alien on the earth:

In me you aim after spiteful truth,

You, man, - "Ash in glass"!

Ассоциация

Мелькнула сине пелеринка

На крэме платья -- за углом...

О Синей Птице Метерлинка

Вдруг в мыслях выражен излом.

Ассоциация символик,

Как ты захватна иногда!

По смеху узнаю я полек, --

По солнцу таяние льда.

Не женщиной ли морефея

Прикинулась, или жена

Какого-либо Тимофея

В костюмы фей наряжена?!

И в первом случае -- за птицей,

За Синей Птицей возгореть!

А во втором -- за той "синицей"

Не стоит даже и смотреть.

Association

Bluely flashed the coat

On cream of the dress -- around the corner.

About Meterlinka of the Blue Bird

Suddenly expressed in thought fracture.

Association of symbolism,

How you are captivating sometimes!

How slowly I know you by laugh --

Under sun, melting of the ice.

Did not pretend the fairy of the sea

To be a woman, or a wife

Of some or other Timothy

In costume of fairy attired!

And in first happening -- after bird,

Behind the Blue Bird catch fire!

And in second -- after that "blueness"

It is not worth even to stare.

Зарею жизни

Зарею жизни я светом грезил,

Всемирным счастьем и вечным днем!

Я был так пылок, так смел, так весел,

Глаза горели мои огнем.

Мир рисовался -- прекрасен, дивен.

Прожить, казалось, я мог шутя...

Зарею жизни я был наивен,

Зарею жизни я был дитя!

Закатом жизни порывы стихли,

Иссякли силы и жар погас.

Мне жаль сердечно, не знаю -- их ли,

Погибшей грезы ль, но -- близок час.

Он, ироничный, пробьет бесстрастно,

Я улетучусь, тоской объят...

Зарею жизни -- всё в жизни ясно!

Закатом жизни -- всему закат!

At dawn of life

At dawn of life with light I dreamt,

Of worldwide happiness and eternal day!

I was so ardent, so happy, so brave,

My eyes burned with a flame.

The world was painted -- beautiful, wonderful.

To live, it seemed, kidding I could...

I was naОve at dawn of life,

With dawn of life I was a kid!

Of dusk of life the fits have quieted,

The strength dried up and dimmed the fire.

I pity in my heart, I don't know -- is theirs,

To deceased dream, but -- near is the hour.

He, ironic, would break through dispassionately,

I will fly away, embraced with angst...

At dawn of life -- all in life is clear!

To dusk of life -- to all sunset!

На зов природы

Ползла, как тяжкая секстина,

На Ревель "Wasa" в декабре

Из дымно-серого Штеттина

На Одере, как на одре...

Как тихоходка-канонерка,

В час восемь делая узлов,

Трусящею рысцой ослов

Плыла эстонка-иноверка.

В сплошной пронзающий туман,

Свивавшийся с ночным покровом,

Свисток вонзался зычным зовом;

Но вот поднялся ураган,

И пароход, "подобно щепке"

(Простите за стереотип!),

Бросался бурей и не гиб

Лишь оттого, что были крепки

Не пароходные болты,

Не корпус, даже не машины,

А наши нервы и мечты...

Остервенелые дружины

Балтийских волн кидались вспять

Разбитые о дряхлый корпус.

То выпрямляясь вся, то сгорбясь,

Старушка двигалась опять.

Спустя три дня, три темных дня,

Мы в Ревель прибыли в Сочельник.

Как в наш приморский можжевельник,

Тянуло к Праздникам меня!

На цикл блистательных побед

Своих берлинских не взирая,

Я помнил давний свой обет:

Когда, в истоме замирая,

О лесе загрустит душа,

Стремиться в лес: не для гроша,

А для души мне жизнь земная...

Я все отброшу, отшвырну --

Всю выгоду, всю пользу, славу,

Когда душа зовет в дубраву

Иль на озера под луну!

Я лирик, а не спекулянт!

Я не делец, -- дитя большое!

И оттого-то мой талант

Владеет вашею душою!

Я непрактичностью горжусь,

Своею "глупостью" житейской

Ко всей культуре европейской

Не подхожу и не горжусь.

И пусть я варвар, азиат, --

Я исто-русский сын природы,

И мне закаты и восходы --

Дороже городских услад.

Изысканного дикаря

Во мне душа, и, от культуры

Взяв все изыски, я в ажуры

Лесов, к подножью алтаря

Природы -- Золотого бога --

Иду, сияя и горя,

И этот путь -- моя дорога!..

At call of nature

She crawled, like a heavy sextine,

To Revel "Wasa" in December

From smoky-severe Shtettin

Like in the bed, on Oder...

Thus the tardigrade gunboat,

In hour eight knots making,

To the donkeys' trembling trot

Swam the gentile Estonian.

In all things piercing the fog,

Curled with the night's cover,

Whistle pierces with stentorian call;

But hurricane was raised here,

And steamboat, "like sliver"

(The stereotype forgive!),

Threw into storms and did not die

Because were tight

Not the bolts of the steamboat,

Not corpse, not the machines,

But our nerves and dreams...

The furious squads

Of Baltic waves rushed ahead

Falling on decrepit corpse.

Either straight or humpbacked,

The old woman moved again.

In three days, three gloomy days,

We came to Sochelnik from Revelle.

Like in our juniper maritime,

I was lured to Holidays!

To cycle of shining victories

Not looking at one's own Berlin's,

My late vow I remember:

When, freezing in languor,

The soul will sorrow for the woods,

Stives into woods: not for a penny,

And for the soul my life on earth...

I'll throw it away, I'll throw away it --

All the profit, glory, use,

That sorrow calls in the oak grove

Or on the lake under the moon!

I'm lyric, not a speculator!

I'm not a dealer -- a big child!

And for this my talent

Is masterful over your soul!

I'm of impracticality proud,

With my everyday "stupidity"

To whole European culture

I do not come and am not proud.

And may I be an Asian, barbarian --

I am the Russian nature's son,

And to me sunrises and sunsets --

Dearer than the city's delights.

In me is the soul of savage exquisite

And, from culture,

Taking all delights, I'm in openwork

Of woods, at the foot of the altar

Of nature -- of the golden God,

Shining and grieving I go,

And this way -- is my road!

У Е.К. Мравиной

.

Мравина и колоратура --

Это ль не синонимы и стиль?

Догорела лампа. Абажура

Не схранила выблеклая Джильда:

Нет ни лампы, ни надлампника, --

Всё сгорело...

(Недосмотр неопытного рампника?..)

Отчего так жутко-онемело

Поднялась навстречу мне она?

И она ли это? Как больна! --

Ничего от Мравиной. Тень тени.

Ветка перееханной сирени,

И бокал, извиненный до дна.

At E.K. Mravina

Mravina and coloratura --

Are these style and synonyms?

Lamp burned out. Lampshade

Was not awaited by Gilda, faded:

There is no lamp and no lampshade, -

All burned...

(Oversight by inexperienced ramp operator?..)

From which so terribly numb

She rose to meet me?

And she, or this? So sick! --

Nothing from Mravina. Shade of shade.

Moves the branch of lilac,

And the cup, to bottom filled with wine.

У Гзовской

Очей незримые ирисы

Благоуханно-хороши.

Ах, нет утонченней актрисы

И артистичнее души!

Нередко, невзирая на ночь,

Засиживались впятером.

-- Читайте, милый "Северяныч",

И мы Вам с радостью прочтем, --

Твердила ласково и мягко

Она, прищурясь и куря.

И пенил душу я в честь Вакха,

Живя, сверкая и горя!

Красив, как римлянин, Гайдаров

Встает и всех лазорит он:

Нам звоном бархатных ударов

Виолончелит баритон.

Ольга Владимировна сценки

Рассказывает про детей,

Как мальчик плакал из-за пенки,

Иль эпизод из жизни швей...

Подносит нам "видатель видов",

Ироник с головы до ног,

Он, обаятельный Нелидов,

Колюче-лавровый венок.

Столичный житель, из Азовска

Какой-нибудь провинциал,

Пред кем блеснула "пани Гзовска",

Ответно чувствами бряцал

С ней, несмотря на тьму и на ночь,

Нам было ярко и светло.

И был целован "Северяныч",

Как матерью дитя, в чело...

At Gzovska's

The eyes' invisible irises

With fragrances is full.

Ah, there's no more refined actresses

And no more artistic soul!

Frequently, the night regardless,

In five we stayed too long.

Read, dear "Severyanich,"

And we will read to you with joy, -

She kept saying tenderly and softly

Squinting and smoking.

And I foamed soul in honor of Bacchus,

Living, shining and grieving!

Gaidarov, beautiful, like a Roman

Stands and amazes them all:

Over the velvet hits' ringing

Cellist baritone.

Olga Vladimirovna skits

Tells about children,

Like boy cried from the foam,

Or episode in life of seamstress...

Is brought to us "viewer of species,"

Irony from feet to head,

He, the charming Nelidov,

The thorn and laurel garland.

Capital-dweller, from Azov

Some provincial,

Before him shines "pan Gzovsk,"

With feelings in return rattled

With her, not seeing night and darkness,

It was bright and shiny.

And "Severyanich" was kissed,

In front, like by mother of a child...

У лесника

Мы ловили весь день окуней на лесистых озерах

От зари до зари. Село солнце. Поднялся туман.

Утомились глаза, поплавки возникали в которых

На пути к леснику, чью избушку окутала тьма.

Закипал самовар. Тени мягкие лампа бросала.

Сколько лет старику? Вероятно, не меньше чем сто.

Яйца, рыба, и хлеб, и кусочки холодного сала

Были выставлены на -- приманчивый к вечеру -- стол.

И зашел разговор, разумеется, начатый с рыбы,

Перешедший затем на людей и на их города.

И когда перед сном мы, вставая, сказали спасибо,

О нелепости города каждый посильно страдал:

Ведь не явный ли вздор -- запереться по душным квартирам,

Что к ненужным для жизни открытьям людей привели?

Этот старый лесник, говоривший о глупости мира,

В возмущенье своем был евангельски прост и велик.

At the forester

All day long we catched perch in woody lakes

From dawn till dawn. Set the sun. The fog rose.

Eyes were tired, in which appeared the floats

On the way to the forester, whose hut is covered with darkness.

Samovar boiled. Lamp threw soft shades.

How old is old man? Probably not less than a hundred.

Eggs, fish, and bread, - and bits of cold lard

Were placed on the table, alluring in evening.

And, of course, conversation started, with fish begun,

Then went on about people and about their towns.

And when before sleep, rising, we said gratitude,

Of town's stupidity each as much as possible suffered:

Not clear is the nonsense -- to lock in stuffy flats,

What to discoveries needless for life lead people?

This old forester, speaking of stupidity of the world,

In indignation was evangelically great and simple.

На премьере

Овеев желание грезовым парусом,

Сверкая устовым колье,

Графиня ударила веером страусовым

Опешенного шевалье.

Оркестромелодия реяла розово

Над белобархатом фойэ.

Графиня с грацией стрекозовой

Кусала шеколад-кайэ.

Сновала рассеянно блесткая публика

Из декольтэ и фрачных фалд.

А завтра в рецензии светскою рубрикой

Отметится шикарный гвалт.

At the Premiere

Fanning the wish with dreams' sail,

Shining with necklace of oral,

Countess hit with ostrich fan

Of chevalier aback taken.

Orchestra melody flaunted in pink

Over white velvet foyer.

Countess with dragonfly's grace

Bit the chocolate-kaye.

Scurried absentmindedly shining people

From the neckline and tailcoats' tail.

And with critique of worldly rubric tomorrow

We will mark the beautiful row.

У Фофанова

Мигая, лампа освещала,

Как ландыш, чистые листы.

Лицо поэта озаряла

Улыбка ласковой мечты.

Я, углубляясь в воплощенья

Его измученной души,

Слыхал, как сердце в упоенье

Мне пело: "Стихни... не дыши..."

С миражем в вдохновенном взгляде

Я аромат элегий пил.

Дышало маем от тетради,

Сиренью пахло от чернил!

Как много разных ощущений

Я в этот вечер восприял:

Страданий, бодрости, стремлений,

Поверив снова в идеал.

И в пору зимнюю пахнуло

На нас вдруг раннею весной.

Поэт молчал, жена вздохнула,

Тоскливо пробил час ночной.

At Fofanov

Flashing, lamp illuminated,

Like lily of the valley, clean leaves.

Alit the face of the poet

Smile of the tender dream.

I, going deeper into incarnation

Of his soul tortured,

Heard, like heart in intoxication

Dang to me: "Do not breathe... be quiet..."

With mirage in inspired look

The aroma of elegies I drank.

From May breathed the notebook,

Lilac smelled of ink!

How many other feelings

I perceived on that even:

Suffering, cheer, aspiration,

Believing in the ideal again.

And in the winter time has smelled

Around us the early spring.

Poet was quiet, the wife sighed,

The hour of night sorrowfully beat.

Осенние мечты

Бодрящей свежестью пахнуло

В окно -- я встала на заре.

Лампада трепетно вздохнула.

Вздох отражен на серебре

Старинных образов в киоте...

Задумчиво я вышла в сад;

Он, как и я, рассвету рад,

Однако холодно в капоте,

Вернусь и захвачу платок.

...Как светозарно это утро!

Какой живящий холодок!

А небо -- море перламутра!

Струи живительной прохлады

Вплывают в высохшую грудь,

И утром жизнь мне жаль чуть-чуть;

При светлом пробужденьи сада.

Теперь, когда уже не днями

Мне остается жизнь считать,

А лишь минутами, -- я с вами

Хочу немного поболтать.

Быть может, вам не "интересно" --

Узнать, что смерть моя близка,

Но пусть же будет вам известно,

Что с сердцем делает тоска

Любимой женщины когда-то

И после брошенной, как хлам.

Да, следует напомнить вам,

Что где-то ждет и вас расплата

За злой удар ее мечтам.

Скажите откровенно мне,

По правде, -- вы меня любили?

Ужели что вы говорили

Я только слышала... во сне?!

Ужель "игра воображенья" --

И ваши клятвы, и мольбы,

А незабвенные мгновенья --

Смех иронической судьбы?

Рассейте же мои сомненья,

Сказав, что это был ни сон,

Ни сказка, ни мираж, ни греза, --

Что это жизнь была, что стон

Больного сердца и угроза

Немая за обман, за ложь --

Плоды не фикции страданья,

А сердца страстное стенанье,

Которым равных не найдешь.

Скажите мне: "Да, это было", --

И я, клянусь, вам все прощу:

Ведь вас я так всегда любила

И вам ли, другу, отомщу?

Какой абсурд! Что за нелепость!

Да вам и кары не сыскать...

Я Господа молю, чтоб крепость

Послал душе моей; страдать

Удел, должно быть, мой печальный,

А я -- религии раба,

И буду доживать "опальной",

Как предназначила судьба.

Итак, я не зову вас в бой,

Не стану льстить, как уж сказала;

Но вот что видеть я б желала

Сейчас в деревьях пред собой:

Чтоб вы, такой красивый, знатный,

Кипящий молодостью весь,

Мучительно кончались здесь,

Вдыхая воздух ароматный,

Смотря на солнечный восход

И восхищаясь птичьей трелью,

Желая жить, вкушать веселье.

Ушли б от жизненных красот.

Мне сладко, чтобы вы страдали,

В сознаньи ожидая смерть,

Я превратила б сердце в твердь,

Которую б не размягчали

Ни ваши муки, ни мольбы,

Мольбы отчаянья, бессилья...

У вашей мысли рвутся крылья,

Мутнеет взор... то -- месть судьбы!

Я мстить не стану вам активно,

Но сладко б видеть вас в беде,

Хоть то религии противно.

Но идеала нет нигде.

И я, как человек, конечно,

Эгоистична и слаба

И своего же "я" раба.

А это рабство, к горю, вечно.

...Чахотка точит организм,

Умру на днях, сойдя с "арены".

Какие грустные рефрены!

Какой насмешливый лиризм!

Autumn dreams

It smelled of invigorating freshness

From window -- on the dawn I rise.

The lamp sighed reverently.

In silver is reflected sigh

Of ancient icons in icon case...

Thoughtfully into garden I went;

He, just like you, happy for sunrise,

However in the hood it's cold,

I will return and take the shawl.

How luminous is the morning!

How lively is the chill!

And sky -- sea mother of pearl!

The life-giving chill jets

Float into the dried-up chest,

And in the morning I pity life;

In garden's awakening luminous.

Now, when not for days

It's meant for me my life to count,

But for minutes, - I with you

Would like to chatter a bit.

Perhaps it is not "interesting" to you --

To know that near is my death,

But let it be known for you,

What with the heart does the angst

Sometimes after woman beloved

And then abandoned, like trash.

Yes, it matters to remind you,

That somewhere pay for you waits

For evil punch on her dreams.

Tell me sincerely,

Truly -- did you love me?

Really did you speak

I only heard... while I slept?!

Really "imagination's game" --

And your vows, and your prayers,

And moments unforgettable --

The laughter of ironic fortune?

Scatter my doubts far and wide,

Saying that it was not a dream,

No fairy tale, daydream or mirage, -

That this life be, like a moan

Of the sick heart and threat

Dumb for falsehood, for deception --

The fictional suffering's fruit,

And heart's passionate lamentation,

Whose equal you cannot find.

You'll tell me: "Yes, it has been," --

And I ask you as I vow:

So I have always loved you

And will I take revenge on you, friend?

What absurdity! What dumbness!

For you not to seek punishment...

I pray to God, that he would send

Strength to the soul of mine;

It may be my sad lot to suffer

And I -- slave of religion,

And I will live out as "opal,"

As had pre-ordained fate.

So I will call you into battle,

I will not flatter, as you said;

But here what to see I desired

Now in the trees before you:

That you be, my beautiful, my proud,

All boiling with your youth,

We torturously here were running out,

The fragrant air in will breathe,

Looking at the sunrise

And admiring the bird's trill,

Wishing to live, partake of gaiety.

From living beauties you had passed.

It's sweet to me that you had suffered,

Death awaits in my consciousness,

And I would turn heart into firmament,

Which would not make soft

Your prayers or your torments,

Prayers of despair, powerlessness...

Tear the wings of your thought,

Sight's getting cloudy... That -- vengeance of fate!

I won't take vengeance,

But for you in trouble it will be sweet,

Though in religion it be disgusting.

But there is no ideal here.

And I, certainly, like a person

Am selfish and weak

And am a slave of my own "I."

And this slavery, to sorrow, is eternal.

Consumption sharpens organism,

I will die on days, coming to the "arena."

What sorrowful refrain!

What mocking lyricism!

Осенние листья

Осеню себя осенью -- в дальний лес уйду.

В день туманный и серенький подойду к пруду.

Листья, точно кораблики, на пруде застыв,

Ветерка ждут попутного, но молчат кусты.

Листья мокрые, легкие и сухие столь,

Что возьмешь их -- ломаются поперек и вдоль.

Не исчезнуть скоробленным никуда с пруда:

Ведь она ограниченна, в том пруде вода.

Берега всюду топкие с четырех сторон.

И кусты низкорослые стерегут их сон.

Листья легкие-легкие, да тяжел удел:

У пруда они выросли и умрут в пруде...

Autumn Leaves

I will cross myself with autumn -- I'll go into distant woods.

In a foggy and gray day I will come to the pond.

Leaves, like ships, frozen on the pond,

Wait for passing wind, but bushes are quiet.

The leaves wet, light and dry so,

You take them -- they break across and along.

The hurried won't disappear anywhere from the pond:

It is limited, the pond's water.

Shores are everywhere marshy in all four sides.

And undersized bushes their sleep guard.

Leaves are light-light, and heavy is their fate:

By pond they have grown and they will die by the pond.

Осенняя поэза

Уже деревья скелетеют...

Балькис Сивская

Уже деревья скелетеют

И румянеют, и желтеют;

Уж лето бросило поля,

Их зелень златом опаля.

Уж ветки стали как дубины,

Уже заежились рябины,

И поморозили грибы

В сухой листве свои горбы.

Уже затинились озера,

И мирового фантазера

Мечты отусклены уже,

Уже печаль в земной душе.

Autumn poem

The trees skeletonize...

Balkhiz Sivskaya

The trees skeletonize,

And turn yellow, and turn red:

The summer left the fields,

Lighting up greenness with the gold.

The branches became like clubs,

The mountain ash choked up,

And the mushrooms froze

Their humps in dry leaves.

With algae are covered the lakes,

And of the dreamer of the world

The dreams already did fade,

Already is sadness for earthly soul.

Осенняя царица

В апреле природа все юнее,

Но осенью боле пригожа.

Царица осенняя, -- Юния, --

На Врубеля Музу похожа...

Царица осенняя, -- Юния, --

Как лилия, золотокрыла...

Чем ночь лиловее и луннее,

Тем шире глаза пораскрыла...

Autumn queen

In April nature is still younger,

But in autumn is more beautiful.

Autumn queen -- Junia, -

Looks like the Vrubel's Muse...

Autumn queen -- Junia, -

Like lily has golden wings...

The more the night is lilac and moonlit,

The wider she has opened her eyes.

Авиатор

Я песнопевец-авиатор...

Моих разбегов льдяный старт --

Где веет севера штандарт,

А финиш мой -- всегда экватор.

Победен мой аэроплан,

Полет на нем победоносен,

Смотри, оставшийся у сосен,

Завидуй мне, похить мой план!

Куда хочу -- туда лечу!

Лечу -- как над Байкалом буря.

Лечу, с орлами каламбуря, --

Их ударяя по плечу...

Меж изумленных звезд новатор,

Лечу без планов и без карт...

Я всемогущ, -- я авиатор!

И цель моя -- небес штандарт!

Aviator

I am singer-aviator...

Of my run-ups icy start --

Where blows the northern standard,

And my finish -- is equator.

Victorious is my airplane,

Victorious over him the flight,

Look, at the neighbour's remaining,

Envy me, to live is my plan!

Where I want -- there I fly!

I fly -- like storm, Baikal over.

I fly, with eagles of the pun, -

Not hitting them upon the shoulder...

Among the amazed stars innovator,

I fly without plans and without cards...

I am almighty -- and aviator!

And my aim -- standard of the sky!

Долой политику

Долой политику -- сатанье наважденье!

Пребудем братьями! Какое наслажденье

Прожить в содружестве положенные дни!

Долой политику, мешающую слиться

В любви и в равенстве! Да прояснятся лица!

Нет "друга" и "врага": есть люди лишь одни!

Враждующих мирить -- мое предназначенье!

Да оглашает мир божественное пенье!

Пусть голос гения грохочет над землей!

Уйдем в прекрасное, в высокое, в глубины

Науки и искусств и будем голубины

Душой бессмертною, надземною душой!

Своих родителей любите крепче, дети:

Ведь им благодаря живете вы на свете.

Вы -- в детях молодость приветьте, старики.

Целуйте, женщины, нежней любовниц мужа:

Винить ли любящих? ведь ненавидеть хуже!..

Муж! от возлюбленных жены не прячь руки!

Долой политику -- вражды и зла эмблему!

Из жизни сотворим певучую поэму!

Пусть человечным станет слово "человек".

Простим обидчика, все в мире оправдаем,

И жизнь воистину покажется нам раем

Под славословие убогих и калек.

Дай средства нищему, богач, -- не грош, а средства,

Чтоб нищий тоже жил; верни ребенку детство,

Из-за политики утраченное им.

Благословен твой дар! презренно подаянье!

Пускай исполнится законное желанье

Живущего: быть сытым и живым.

Долой политику, созревшую из меди

Противожизненных орудий ряд! К победе

Над ней зову я мир! Да сгинет произвол!

Да здравствует Любовь, Свобода и Природа!

Да здравствует Душа вселенского Народа!

Долой политику -- причину всяких зол!

Away with politics

Away with politics -- Satan's obsession!

To be brothers! Which pleasure

To live in the with friendship laid down days!

Away with politics, disturbing the pouring

Of love and jealousy! And will be clearer the faces!

There's no "friend" or "enemy": just mankind!

To reconcile the hostile -- my purpose!

Would announce peace the singing of God!

Let voice of genius rumble over earth!

We'll go into the high, the depths, the beautiful,

Of sciences and arts and will be pigeons

With immortal soul, earthy soul!

Love your parents more, children:

Because of them you are on the planet.

You -- in children greet, old men.

Kiss, women, more tenderly than mistresses their husbands:

To fault the lovers? But worse is hate!..

Husband! Don't hide from the beloved your hands!

Away with politics -- hostility and rage's emblem!

From life we will create a singing poem!

May become human the word "man."

We will forgive offender, we'll justify all in the world,

And life will appear to us to be heaven

Under doxology of cripples and invalids.

Give means to the beggar, rich man -- not penny but means,

That beggar also lives; return childhood to the child,

Wasted by him because of politics.

Blessed is your gift! The alms despised!

Let be fulfilled the wish lawful

Of the living one: to be alive and sated.

Away with politics, of the matured from copper

The row of deadly weapons!

To victory over her I call the world! Despotism will disappear!

Greetings to Love, Freedom and Nature!

Greetings to the village people's soul!

Away with politics -- root of many evils!

Жуткая поэза

О, нестерпимо-больные места,

Где женщины, утерянные мною,

Навек во всем: в дрожании листа,

В порыве травном к солнечному зною,

В брусничных и осиновых лесах,

Во всхлипах мха -- их жалобные плачи:

Как скорбно там скрипенье колеса!

Как трогательно блеянье телячье!

На севере и рощи, и луга,

И лады душ, и пьяненькие сельца --

Однообразны только для пришельца:

Для северян несхожесть их легка.

Когда-нибудь я встречу -- это так! --

В таком лесу унылую старуху,

И к моему она приблизит уху

Лукавый рот. Потом за четвертак

Расскажет мне пророчная шарманка

И их судьбе, всех жертв моих. Потом

Я лес приму, как свой последний дом:

Ты -- смерть моя, случайная цыганка!

Awful Poem

O, unbearably sick places,

Where women, whom I lost,

To all, all time: the trembling of the leaf,

To sunny heat in the herbal gust,

In woods of aspen and lingenberry,

In moss's whimper -- their piteous cries...

How mournful is the screeching of the wheel!

How touching is the bleating of the calves!

On north are the meadows, and the groves,

And frets of souls, and inebriated villages --

Only to newcomer monotonous:

Easy for the northerners is their dissimilarity.

Sometime - it is so! -- I will meet

The gloomy hag in the forest,

And she will bring close to my ear

The wily mouth. Later after fourpence

Will tell me the prophetic hand-organ

About my sacrifices, their fate.

Later I will accept the wood, like my last home.

You -- accidental gypsy, my death!