# К 100-летию со дня рождения

Мариэтта Сергеевна Шагинян

<Шолом-Алейхема>

Шолом-Алейхем -- писатель и человек: Статьи и воспоминания.

М.: Советский писатель, 1984.


## M. С. Шагинян


## К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ


Казалось бы, все соединилось для того, чтобы этот мальчик, выросши, превратился в скептика, циника, глубокого ненавистника человечества. Он родился сто лет назад в маленьком местечке в "черте оседлости" -- так на официальном языке именовалось несколько мест на карте России, где разрешалось жить евреям и вне которых они не смели селиться. Вокруг него шумел муравейник нищеты и бесправия маленьких людей, боровшихся за жалкий кусок хлеба, ограниченных в своем передвижении, в своих представлениях, в своем быту -- и царским самодержавием, и религиозной школой, где ученикам вдалбливался отвлеченный мистицизм библейства и талмудизма, и вековыми бытовыми предрассудками. Сама природа, казалось бы, участвовала в этом букете узости, ограниченности и бедности: не было в детстве у мальчика ни высоких гор, пи густых лесов, ни величавых рек, ни синего моря, ни даже тех мечтательных соловьиных рощ, которые ожили в стихах Тараса Шевченко,-- ничего, кроме пыльных дорог, плоского поля, жалких домишек, грязных соседских дворов...

И вот все это, вся бедность и обездоленность родного парода, однообразие и убожество родного местечка, клочка "родины" на неродной земле -- все это засветилось под пером великого еврейского писателя чистым, драгоценным золотом. Маленькие, смешные и жалкие люди обнаружили черты глубокой человечности; ограниченность знаний, даваемых еврейской школой, хедером, стала мостом к подлинной народной мудрости, своеобразно расцвеченной цитатами из древних книг; нелепые бытовые обычаи превратились в яркую художественную ткань нравов и характеров; скучная и пыльная природа ожила и заиграла необыкновенной прелестью. А сам писатель встал над созданием рук своих, как некий безымянный герой народного эпоса, потерявший собственное имя и назвавшийся добрым словом "здравствуйте",-- шолом-алейхем вам, люди-братья. Выросший в ужасных условиях бесправия, испытавший самые острые противоречия судьбы, от нищеты до неожиданного богатства и опять -- нищеты, вынужденный вечно скитаться и умереть на чужбине,-- он стоит сейчас перед нами, этот лучший писатель еврейского народа, не скептиком, не циником, не человеконенавистником, а мудрецом, который сумел, оглянувшись вокруг, в самом страшном мирке увидеть в каждом, даже самом ничтожном человеке, его доброе человеческое начало, в самом безобразном клочке земли ее первозданную красоту.

Вот как запела, заиграла под пером его скучная природа плоского придорожного поля:

"Кто еще помнит ощущения своего первого путешествия, тот знает, как мчится назад дорога, как земля убегает из-под колес и копыт лошадей, как все плывет у вас перед глазами, как пахнет поздняя травка или задетая ветка одинокого дерева, как свежий воздух проникает во все поры вашего существа и ласкает, ласкает вас... Поля обнажены, местами уже вспаханы, хлеб давно убран, но кое-где еще виднеется колос, стебелек растения, цветок. На крестьянских бахчах дозревают арбузы, дыни, продолговатые тыквы, высокие подсолнухи... выставили напоказ свои пышные желтые шапки. И весь этот мир еще полон мушек и козявок, которые жужжат, гудят, полон прыгающих кузнечиков, мотыльков и бабочек, празднично кружащихся в воздухе..."

Заметить сквозь одуряющее однообразие дороги оставшийся после жатвы стебелек растения, вдохнуть сквозь дорожную пыль запах поздней травки, быть может, еще и не так трудно, но вот уже не дорога, не сжатое поле, не широкий горизонт, исчерченный крыльями ветряных мельниц, а грязный соседский двор, видимый каждый день и каждый час:

"Солнце весело сияло, и весь двор, казалось, был в золоте, повсюду брильянтами переливалась роса. Даже куча мусора, накопившаяся за лето, а может и за два, была золотой. Л петух и куры, которые копались в этой куче, казалось, до последнего перышка отлиты из чистого золота. Их кудахтанье ласкало слух, лапки, разгребавшие мусор, были полны прелести. И когда желтый петух, взобравшись на вершину кучи, закрыл глаза и залился долгим красивым головокружительным кукареку на манер заправского кантора, дети с особенной силой ощутили красоту мира и величие того, кто сотворил его".

Все читающее человечество знает главного героя Шолом-Алейхема, человека из народа, мудро воспринявшего древние тексты пророков как советы к сегодняшнему дню,-- Тевье-молочника.

Трудно передать очарование этого образа, щедро изливающего на читателя мудрость и доброту. Тевье уже стал эпическим характером, его выражения сделались народными поговорками, словечки вошли в родной язык, а самый рассказ о нем превратился у Шолом-Алейхема в поэму-сказание.

Но еще разительней тот светлый луч, который падает в творчестве Шолом-Алейхема из солнца его большого сердца на самое, казалось бы, ничтожное из существ человеческих и внезапно озаряет в нем что-то -- черту, черточку,-- делающее его похожим на ребенка, а поэтому необыкновенно привлекательным.

Помню, с каким волнением прочитала я много лет назад один малоизвестный рассказ Шолом-Алейхема "Иосиф"1. Он ведется от лица пошлого местечкового франта, который говорит о себе постоянным, повторяющимся рефреном: "Я, видите ли, молодой человек из современных, недурен собой, здоров, пользуюсь хорошей репутацией, порядочно зарабатываю, деньги для меня -- тьфу! И тому подобное". Казалось бы, невозможно жалеть или любить этого пошляка, невозможно подглядеть в нем хоть искорку человечности. И вот, на глазах читателя, со страницы на страницу, душа этого франта раскрывает ту огромную, напряженную, непонятную для него самого потрясенность, которая пересоздает его из благополучного пошляка в трагическую фигуру.

Франт любит девушку-официантку из еврейской столовой. В еврейской столовой собирается революционная молодежь, студенты, которых франтик презрительно именует "яшками". Но одного из "яшек", юношу Иосифа, любит девушка из столовой, и ревнующий франт болезненно чувствует свою исключенность из этого мира, хочет попять его, понять интересы, которыми живут "яшки". Он втирается к ним, зубрит их лексикон, хочет быть на равной ноге с ними: "Но странное дело, чем больше я к ним подделывался, тем больше они меня сторонились. Начну, бывало, говорить вот эти слова: "Пролетариат... Бебель... Маркс... реагировать..." -- гляжу, мои "яшки" притихли, странно переглядываются..." Читатель чувствует нарастающую растерянность и одиночество рассказчика. Жгучий интерес к Иосифу перерастает в нем интерес к любимой девушке, его имя склоняется чаще, чем ее имя. Когда же Иосифа арестовали и приговорили к смерти, с франтом происходит нечто необыкновенное: образ соперника и его судьба тесно сливаются для него с образом любимой. Он ничего не понял, но он -- уже не тот человек, он ранен в сердце -- не любовью, а тоской зависти к тому необыкновенному миру, куда ему пет доступа. И не девушку -- он уже любит больше нее необыкновенного и недоступного для него человека: "Я просыпаюсь в холодном поту. Потому что чуть вспомню о ней, как на ум приходит он..."

В этом умении великого еврейского писателя найти и показать каждую крупицу добра в людях -- разгадка остроэмоционального действия его поэтической прозы.

Максим Горький, высоко и сразу оценивший Шолом-Алейхема, писал ему 21 апреля 1910 года с Капри о книге ого "Мальчик Мотл", изданной в русском переводе: "Вся она искрится такой славной, добротной и мудрой любовью к народу, а это чувство так редко в паши дни".

А ведь именно в этом чувстве и заключается величайшая магия художественного творчества и человеческого воспитания: только полюбив настоящей любовью свой народ, можно воплотить его подлинное бытие в искусстве; и только любя настоящей любовью человека, можно вызвать к жизни и воспитать лучшее, что в нем есть.

1958


## ПРИМЕЧАНИЯ


Очерк написан в 1958 году, опубликован в кн.: Шагинян М. Семья Ульяновых. Очерки, статьи, воспоминания. М., 1959, с. 273--277.

М. С. Шагинян (1888--1982) -- русская советская писательница.

1 "Иосиф" -- новелла из цикла "Монологи" (Шолом-Алейхем. Собр. соч., т. 4, с. 359--374).