# Смерть Шелехова

Григорий Иванович Шелехов

Смерть Шелеxова.


Мысъ С. Иліи-Афогнаки стекаются на морской берегъ, котораго видны Рускія суда, бѣгущія на парусахъ


Афогнакъ.


Радость, радость! Видйте ли корабль, несущій къ намъ нашего друга по быстрымъ волнамъ синяго моря?


Всѣ на одинъ голосъ.


Видимъ, видимъ! Несите, добрые вѣтры, нашего друга! дайте намъ скорѣе прижать его къ сердцу, скорѣе обниму его колѣна!


Первый.


Уже старѣйшины пошли къ нему на встрѣчу.


Вторый.


Побѣжимъ принять его на мирный берегъ.


Третій.


Окажемъ ему по возможности наше усердіе.


Первый.


Подведу ему чернаго, гладкаго соболя, котраго я понималъ на его щастье.


Вторый.


А я поднесу блюдо пшена и скажу ему: "ты научилъ насъ удобрять землю тебѣ и посвящаю первый плодъ ея."


Женщина.


Чѣмъ же намъ почтить его? Соберемъ свѣжихъ, душистыхъ травъ и устелемъ ими ложе его.


Другая.


А дорога отъ пристани. До его хижины усыплемъ прекрасными цвѣтами.


Афогнакъ.


А я до румяной зари проиграю подъ окномъ его на свирѣли, тихонько, тихонько, чтобъ не встревожишь сладкаго она его.


Всѣ.


Полетимъ же, братья, подхватимъ на руки; нашего благотворителя.


Афогнакъ.


Но вотъ возвращается одинъ изъ нашихъ старцевъ.


Другой.


Для чего же онъ не ведетъ нашего друга? Не уже ли надежда обманула насъ?.... Но взгляните, взгляните на старѣйшину: онъ идетъ преклоня голову.


Третій.


Ноги его дрожатъ онъ поднимаетъ къ Небесамъ руки.


Женщина.


Лице, его блѣдно.... Всемогущій! что это значитъ?


Всѣ.


Какія вѣсти, отецъ? какія вѣсти? -- (Старѣйшина молчитъ, обращая на всѣхѣ, печальные взоры.) -- Гдѣ же нашъ благодѣтель?


Женщина.


Почто спрашивать? развѣ не довольно, говорятъ его вздохи? Ахъ! конечно не стало нашего друга!


Старѣйшина.


Терзайте, чада мои, ваши одежды; бейте, бейте себя съ перси!... Уже нѣтъ нашего друга!


Всѣ.


Что слышимъ!


Старѣйшина.


Уже онъ былъ на возвратѣ къ намъ отъ престола Царины Сѣвера; спѣшилъ возвѣстить намъ отъ лица Ея новыя милости: уже двѣ зари только оставалися до до отплытія его изъ Охотска, какъ вдругъ неумолимая смерть вомхитила его въ страны, никому неизвѣстныя!


Всѣ.


И мы осиротѣли!


Старѣйшина.


О ты, которому нѣтъ на языкѣ моемъ нѣтъ достойнаго названя! человѣкомъ назвать тебя мало, когда и, мы человѣки. Ты умеръ, но и по смерти намъ благодѣтельствуеть! -- Подите, чада мои, подите на пристань: тамъ вы увидите землелѣльческія орудія, разныя рѣдкости, привезенныя Рускими -- и все это для насъ, говорятъ они, было имъ приготовлено!


Афогнакъ.


О горе! о горе! Полно съ радостію встрѣчать свѣтлое солнце! оно опять исчезнетъ и опять возникнетъ въ яркомъ сіяніи; а мы все не увидимъ нашего друга!


Старѣйшина.


Я вижу, вижу и теперь его живо, когда онъ, гуляя съ нами въ полѣ, остановился, уперъ въ грудь свою нѣкій желѣзный стволъ, и вдругъ отъ лица его вспыхнула молнія, грянулъ громъ, и мы всѣ вокругъ его пали, онъ перваго меня подъемлетъ, ободряетъ блѣднаго и дрожащаго; ведетъ за руку далеко впередъ и указываетъ на птицу, молніей его пораженную; мы всѣ простерли къ нему руки, нарекли его всемощнымъ; но онъ запретилъ намъ сіе названіе -- "зовите меня, сказалъ онъ, вашимъ другомъ!"


Афогнакъ.


Какое смиреніе! А помните ли тотъ тихой, пріятный вечеръ, когда мы сидѣли вокругъ его на краю крутаго берега? Красное, зардѣвшееся солнце стояло полукругомъ на самомъ морѣ; другая же половина его уже свѣтилась сквозь синія воды: онъ вѣщалъ намъ о Создателѣ міра, о началѣ человѣковъ, о разныхъ и различныхъ народахъ, населяющихъ землю, о дивныхъ искусствахъ, дотолѣ намъ неизвѣстныхъ: какъ дѣлаютъ булатъ, посѣкающій съ одного удара многовѣчное дерево; изъ чего составляется порохъ, убивающій издали, подобно грому; какъ съ неизмѣримой высоты неба похищается огонь у самаго солнца. Мы въ благоговѣйномъ безмолвіи ему внимали, неподвижно устремивъ на него удивленные взоры; потомъ съ восторгомъ спрашивали его: "гдѣ ты научился такой премудрости? Всемогущій ли, царствующій превыше неба, открылъ тебѣ во сновидѣніи? Духъ ли ты благотворный, ниспосланный къ смертнымъ, чтобъ показать имъ на землѣ счастіе?" -- "Друзья мои!" съ кротостію отвѣчалъ онъ: "что я знаю, то знаютъ и всѣ въ моемъ отечествѣ; происхожденіе же мое далеко, далеко отъ того, какимъ вы его считаете. Нѣтъ! я не Духъ, а бренный, какъ и вы, смертный; отецъ мой питался трудами рукъ своихъ." -- И потомъ разсказывалъ онъ о странѣ Руской, о великой ея Повелительницѣ, владычествующей надъ седмыо морями и покорившей многія царства; разсказывалъ объ отечественныхъ законахъ, нравахъ, обычаяхъ и просвѣщеніи.


Другой.


Что мы до него были? не многимъ превосходнѣе звѣрей, которыхъ выдолбленныя головы служили намъ вмѣсто шлемовъ; вся наша слава была воевать съ Ахмометами, Колошами, Коняками и прочими сосѣдями; все упражненніе состояло въ томъ, чтобы гоняться за волками по дремучимъ дубравамъ, въ страшныхъ ущеліяхъ высокихъ горъ, или дрожать цѣлые дни въ озерахъ, ловя въ нихъ рыбу для пропитанія; всегда въ такихъ трудахъ, всегда въ опасностяхъ!


Женщина.


И всякой день въ одиначествѣ. Дѣти наши росли, выростали и невидали ниже ласковаго отъ отца взгляда; бывало сидимъ подгорюнясь предъ своими хижинами; глядишь на порхающихъ птичекъ: онѣ поютъ, вьются другъ около друга, милуются, а мы однѣ, а мужья наши далеко! Лѣтнее солнце мещетъ на насъ жаркіе лучи свои; горитъ, горитъ наше сердце, и нѣтъ ему отрады! Но другъ нашъ показалъ намъ новую жизнь: теперь любезный мой воздѣлываетъ землю близь своей хижины, а я тутъ же сажу овощи или пряду мягкую волну; трудимся и разговариваемъ, работаемъ и утѣшаемся, видя вокругъ насъ играющихъ милыхъ дѣтей нашихъ.


Афогнакъ.


Уже не кипитъ въ насъ кровь, не сверкаетъ изъ очей нашихъ ярость при встрѣчѣ съ иноплеменникомъ; нынѣ Афогнакъ братъ Ахмохмету, Ахмохметъ братъ Афогнаку. -- О другъ мой! такъ, тебѣ я обязанъ новымъ для меня чувствомъ, -- чувствомъ святыя дру;кбы! Ты подарилъ мнѣ не брата, не сына, но человѣка, котораго я люблю теперь не меньше того и другаго. Послушайте: нѣкогда взялъ онъ меня съ собою осматривать здѣшнія растенія; утомленный переходомъ черезъ крутыя горы и обширныя степи, склонился онъ ко сну подъ тѣнію стараго дуба.... Я сидѣлъ въ головахъ его; опершись на булаву, охранялъ нашего друга отъ ядовитаго змія. Вдругъ слышу шорохъ: обратился, и вижу одного изъ Ахмохметовъ, -- съ которыми тогда мы воевали, притаившагося за деревомъ и внимательно на насъ смотрящаго; я вскочилъ, бросаюсь на него, занося тяжкую булаву мою; иноплеменникъ защищается. Вопль нашъ разбудилъ друга. Онъ прибѣгаетъ и обезоруживаетъ -- меня словомъ, того блескомъ острыя сабли, которую онъ въ первый разъ еще увидѣлъ.-- Вы знаете, братья, что по возвращеніи нашемъ въ селеніе онъ отдалъ плѣнника мнѣ, и всѣхъ насъ уговаривалъ любить его; а знаете и то, какую потомъ Ахмохметъ оказалъ мнѣ услугу; она содѣлала его изъ плѣнника другомъ, вѣчнымъ моимъ другомъ! Ахъ! естьлибъ не онъ растерзалъ звѣря, исхитивъ меня почти изъ его челюстей .... прощай, любезная моя подруга! прощайте, милыя дѣти! давно бы вѣтръ свисталъ на моей могилѣ.


Другой.


Ктоже теперь будетъ научать насъ?


Третій.


Съ кѣмъ совѣтоваться?


Четвертый.


Кому ходатайствовать за насъ у великой Царицы Сѣвера?


Старѣйшина.


Умолкнемъ, чада мои! Богъ можетъ все, другъ нашъ говаривалъ. И такъ, когда уже ни слезы, ни вопли, ни тысячи Духовъ небесныхъ не могутъ воскресить его, то вознесемъ лучше ко Всемогущему пламенныя наши моленія, да воспріиметъ Онъ его къ Себѣ въ чертогъ неприступнаго свѣта, и да будетъ другъ нашъ отнынѣ ангеломъ нашимъ хранителемъ! Падемъ съ благоговѣніемъ!


Всѣ.


Да будетъ тако! да будетъ тако!


Старѣйшина, а за нимъ и всѣ падаютъ ницъ.


Ш.


"Вѣстникъ Европы", 1802, ч. I, No 3.