# Фальшивая монета

Татьяна Львовна Щепкина-Куперник

Т. Л. Щепкина-Куперник


Фальшивая монета


Из сборника "Около кулис" (1903)


Т. Л. Щепкина-Куперник. Разрозненные страницы

М., "Художественная литература", 1966


Поезд откуда-то примчался на Фридрихский вокзал в Берлине с шумом, треском и грохотом, точно сорвавшись с цепи, на минуту приостановился, пыхтя, задыхаясь и отдуваясь, и в короткое время успел поглотить целую толпу немок с картонками, налощенных прусских офицеров, детей обоего пола, стариков, чемоданов и проч. Ее превосходительство Софья Павловна Пересветова со всею быстротой, какую ей позволял ее почтенный возраст, вид и чин, устремилась в купе первого класса. Носильщик вбросил ее вещи и мгновенно исчез, получивши серебряную монету, а Софья Павловна опустилась, слегка запыхавшись, на бархатное сиденье и с удовольствием подумала: "Как счастливо я попала -- одна!"

Но не успела она докончить этой мысли, как послышался быстрый шелест юбок, гортанный французский говор, смех, и в купе влетела молодая особа с громадным букетом роз в руках.

Она, не обратив никакого внимания на ее превосходительство, бросилась к окну, высунулась в него почти до половины и, кивая головой, послала кому-то со смехом и воздушным поцелуем:

-- Au revoir, espèce de vieux... {Прощай, старик... (франц.).}

Тут она прибавила словечко, не оставившее ни малейшего сомнения насчет его происхождения из faubourg {предместья, пригорода (франц.).}, только не St.-Germain.

Что ей ответили, Софья Павловна не разобрала, но мельком увидала черную бороду, блестящие белые зубы и красный цветок в петличке; потом поезд без российских размышлений и предупреждений дрогнул и помчался, а спутница ее превосходительства сделала: "Ouf!" -- и кинулась на свой диван.

С минуту она просидела спокойно, потом занялась теми мелочами, которых так много у путешествующей женщины.

Она вынула ручное зеркальце, напудрила себе лицо, открыла мешочек и пересчитала деньги, долго искала свой билет, найдя, внимательно изучала его, перечитывала какие-то бумажки, то улыбаясь, то морща брови, потом сняла шляпу и приколола ее длинной шпилькой к сиденью, пригладила гребеночкой волосы, наконец вытащила из несессера роман в желтой обложке, пакетик от Буассье и, усевшись по-детски, с ногами, в уголок дивана и отправив себе в рот шоколадную конфету, принялась за чтение.

Время от времени она быстро вскидывала на Софью Павловну глаза из-под длинных загибавшихся ресниц, но, встречаясь с ее взглядом, равнодушно отводила их.

Действительно, ее превосходительство Софья Павловна не могла представить ничего особенного для наблюдений.

Она была строго прилична; это -- первое, что бросалось в глаза при виде ее.

Высокая, стройная, невзирая на свои пятьдесят лет с хвостиком и легкую полноту, благодаря очень хорошему корсету и ловко сшитому, -- не у парижского, но у первоклассного петербургского портного, -- дорожному темно-серому костюму. Шляпа элегантная и скорее toque de voyage, чем canotier {дорожная шапочка... шляпа (франц.).}, какую надела бы и на седые волосы англичанка на ее месте. Английская рубашечка светло-серая, в клеточку, и не домодельная, а от Plorand, по меньшей мере; изящная сумка через плечо, хорошо сидевшие перчатки и прекрасные ботинки, облегающие узкую и породистую ногу. Вообще все показывало, что еще недавно эта женщина была красива и считалась нестарой, но вовремя поняла необходимость состариться, хотя и не опуститься. Чувствовалось, что она привыкла нравиться и что у нее осталось желание вызывать если не восхищение, то симпатию. Ее волосы, с сильной проседью, были зачесаны назад довольно пышно и открывали приятное и свежее лицо. Она с достоинством несла свои пятьдесят пять лет, и все ее выражение говорило, что прожила она их так, как находила нужным, приятным и удобным; в ее лице не читалось ни нервной тревожной тоски о прошлом, ни страха за будущее: только покой, сознание собственного достоинства и полное довольство настоящим. В жизни ее не было страстей -- тех страстей, которые превращают раньше времени душу человека в выжженную пустыню, дают узнать глубину радости, но и граничащую с ней бездну страдания и неизгладимыми следами бессонниц, слез, искажений лица остаются в глазах, на лбу, вокруг рта, -- тех страстей, которые налагают на человека, как на Тангейзера, побывавшего в горе у Венеры, роковое проклятие, но вместе с тем и делают его зрение острее, слух тоньше, душу восприимчивее; тех страстей, словом, о которых ее превосходительство иногда читала в романах и замечала: "Надо же им что-нибудь писать!"

Софья Павловна сидела, слегка прислонясь к спинке дивана, сложив руки одна на другую, в очень корректной позе и смотрела на убегающие из глаз окрестности Берлина, на громадные белые стены, ярко разрисованные гигантскими детьми, упивающимися какао, колоссальными красавицами, летящими на велосипедах, трубящими ангелами, возвещающими о победе новейших автомобилей, и т. п. Потом замелькали аккуратные виллы, украшенные красной и розовой геранью, сады с неестественно зелеными газонами -- все одинаковое, и одинаковое до того, что Софье Павловне надоело смотреть, и она перевела глаза на свою спутницу.

"Парижанка", -- определила она сразу.

Это выдавало все: и покрой ее синего платья, и огромная шляпа из одних красных маков всех тонов и оттенков, от почти черного до нежно-пунцового, и слегка подкрашенные, черные, с медно-красным отливом хэннэ {хны {франц. henné).} волосы, двумя пышными бандо обрамлявшие молодое, но утомленное и подрисованное лицо, и видневшиеся из-под верхней юбки, закинутой довольно откровенно, сказочные рюши и воланы нижних юбок, и шелковый чулок, вышитый красной стрелкой, обтягивающий такую ножку, какой у немок не бывает.

Она совершенно углубилась в чтение. Время от времени она, как кошка, облизывала губы красным острым язычком, а в улыбке ее зубы блестели влажной эмалью между слишком ярких губ большого, но красивого рта, и тонкие ноздри вздернутого носика вздрагивали от сдержанного смеха. То, что она читала, видимо, очень забавляло ее: раз даже у нее вырвалось: "Sapristi!" {Черт возьми! (франц.).}

Софья Павловна пришла к заключению, что это какая-нибудь актриса; для обыкновенной женщины она была слишком хорошенькой и слишком вызывающей.

Но она рассмотрела ее во всех деталях, от узкого кончика ботинки и до бриллиантовых гребенок в голове, и делать ей больше было нечего. Она решила тоже приняться за чтение.

У нее было с собою два романа: Theuriet -- одного из ее любимых авторов -- и рекомендованный ей кузиной новый роман Chantepleure'a "Моя совесть в розовом платье". Роман был до того добродетелен, что кузина дала его прочесть своей шестнадцатилетней Дюсе, и до того трогателен, что они обе плакали над книгой, к тому же увенчан французской академией (той самой, которая приняла в свои объятия Анри Лавдана).

Чтобы достать книгу, Софье Павловне пришлось добывать из сетки свой саквояж; но трегер положил вещи вглубь, и ей было очень трудно достать его.

-- Ах ты господи! -- громко и досадливо, невольно вслух, сказала она.

В это время ее спутница бросила книгу! широко раскрыла и без того большие глаза; что-то неуловимое пробежало по ее лицу, и она вдруг произнесла по-русски:

-- Позвольте, я вам помогу.

Удивленная Софья Павловна не успела и поблагодарить, как саквояж был снят, а ее спутница стояла перед ней и глядела на нее со странной смесью любопытства, радости и горечи.

-- Благодарю вас... вы так любезны... -- промолвила с самой милой улыбкой Софья Павловна.

Она считала неловкими всякие дорожные расспросы, вроде "так вы русская?", "откуда же вы?" и т. п. Но в глубине души она была заинтригована этой русской парижанкой. Таких ей видеть не приходилось. Светские приятельницы ее кузины, живущей всегда в Париже, все-таки хоть в чем-нибудь да выдавали себя: тяжеловесностью ли походки, излишней ли чистотой произношения, манерой ли говорить "ах" вместо "ah" или "а?" вместо "hein?", каким-нибудь пустяком, не ускользающим от опытного взгляда; а ведь еще светские женщины всех стран более или менее на один покрой, тогда как эту признать за "женщину общества" она бы не решилась; но русского в ней не было ничего.

Правда, выговор у нее по-русски был довольно чистый, но слегка затрудненный, хотя, во всяком случае, не иностранный, скорее с отчетливым петербургским оттенком. Кто бы она могла быть?

Ее превосходительство очень заинтересовалась этой встречей, внезапно нарушившей монотонность дорожной скуки, и все-таки не позволила себе спрашивать у своей спутницы, кто она такая, но та сама разрешила ее недоумения и сделала первый шаг.

-- Я так давно не говорила по-русски... -- начала она. -- Позвольте мне... поговорить с вами?..

И, сказав это, она смотрела на Софью Павловну с такой мольбой и боязнью, странными на до тех пор оживленном, несколько задорно-надменном лице, словно уверена была, что та ей откажет в этой необычно выраженной просьбе.

Но любопытство Софьи Павловны было затронуто не на шутку, и она очень любезно ответила:

-- Помилуйте, я очень рада. Так, значит, я встретила соотечественницу... Я, признаюсь, приняла вас за француженку.

Та, очевидно, вспомнила, какими словами она ознаменовала свое появление в купе, потому что вдруг покраснела, под пудрой и легким слоем румян вся залилась краской до кончика ушей.

-- Я... живу всегда в Париже, -- тихо сказала она.

-- Вы, вероятно, артистка? -- не удержалась Софья Павловна.

-- Да,-- коротко ответила та.

-- Оперная или драматическая? -- поинтересовалась Софья Павловна еще.

-- Ни то, ни другое... -- возразила молодая женщина.

На ее уклончивый ответ ее превосходительство слегка подняла брови, как бы не считая возможным далее расспрашивать, и примолкла выжидательно.

Ее собеседница некоторое время сидела молча, опустив глаза, потом вдруг, словно отважившись, быстро заговорила:

-- Если бы здесь был кто-нибудь другой... я бы не задумалась... monter un bateau... Je sais faire ma princesse, allez! {Обмануть... Я умею притвориться принцессой, право! (франц. Перевод автора.).} Но вы... русская... И потом у вас такое спокойное, доброе и прекрасное лицо... Я не решаюсь вам сказать неправду, но, может быть, узнавши правду, вы станете раскаиваться, что заговорили со мною.

Софья Павловна насторожилась. G одной стороны, вступление молодой женщины польстило ей своей искренностью и тем восхищением, которое слышалось в ее словах; с другой стороны, она почувствовала, что готовилось что-то не совсем обычное, что слегка щекотало ее нервы. Ехать было так скучно... а тут что-то такое... новое... И она немного взволнованно, придавая голосу еще большую мягкость, чем всегда, промолвила:

-- Не говорите... если вам не хочется. Я ничего у вас не спрошу...

И после маленькой паузы прибавила:

-- Но буду очень рада беседовать с вами ("Что мне сделается!" -- мысленно и уже не так возвышенно добавила она).

-- Тем более я не смею... -- возбужденно заговорила та. -- Я... работаю... pour les poses plastiques... в Alcasar {Названия парижских кафешантанов (франц.).}... и в других кафе-concert'ах.

И она совсем низко опустила голову. Ее превосходительство отлично знала, что такое эти "poses plastiques".

Как все русские дамы, у нас не отваживающиеся пойти в оперетку из-за того, "что скажут", в Париже уже давно и не раз, в семейном кружке, побывала она в разных Ambassadeurs, Casino и т. д. вплоть до Divan japonais и даже tréteau Tabarin, "изучая нравы". Видела она эти "poses plastiques", заключавшиеся в живых картинах, где под звуки раздражающей музыки, освещенная цветным электричеством, извивалась и изгибалась прикрытая одним трико телесного цвета женщина. Она изображала то зиму, греющуюся у костра и зябко кутающуюся в лоскуток тюля, то весну, стыдливо опускающую глаза и вместо всякого костюма имеющую только букет фиалок в руках, то Леду с лебедем, замирающую в истоме на берегу реки, и т. п., и т. п.

Какова должна быть женщина, делающая себе ремесло из показывания себя совершенно нагой, ее превосходительство отлично себе уясняла, и еще там они с кузиной ахали над "этими несчастными" и возмущались ими с высоты своей неоспоримой добродетели, говоря: "Лучше в горничные пойти, чем... так. Что бы ни было, а это -- врожденное бесстыдство и распущенность".

А сейчас одна из "этих несчастных" была здесь и сидела перед нею в позе обвиненной перед грозным судьей; но, к удивлению своему, Софья Павловна не чувствовала в себе ни возмущения, ни негодования, а только большое любопытство.

"Вот какие встречи бывают в вагонах! -- проносилось у нее в голове. -- В конце концов... разве это моя вина? Железные дороги для всех устроены... Это равенство... Ну, конечно, против этого и протестовать нельзя... Садясь в вагон, я должна быть готова к какой угодно встрече... Да наконец это прямо интересно. Больше я нигде не имела бы случая так близко столкнуться с подобной женщиной, а ведь это целая сторона жизни, которую усердно скрывают от нас... С точки зрения наблюдательницы, это презанимательно. И чем я рискую? Я, слава богу, не наивное дитя!"

Все эти быстро пролетевшие мысли привели к тому, что Софья Павловна взглянула на свою собеседницу с улыбкой, полной грусти, но и снисхождения, и произнесла:

-- Боже мой... всякий зарабатывает себе хлеб, как умеет!

Молодая женщина, пораженная ее добротою и не ожидавшая этого, а приготовленная к смущению и сухому уклонению от дальнейшей беседы, подняла на Софью Павловну глаза. Увидев вместо пренебрежения ангельскую, сострадательную улыбку на почтенном лице ее превосходительства, она вся всколыхнулась душой. Все дрожало в ней от волнения; но одному тому, как она заторопилась бичевать и казнить себя, можно было сразу поверить, что она русская.

-- Нет, я не хочу, я не могу вас обмануть, я -- знаменитая "baronne Fedora" {баронесса Федора (франц.).}. Вы, верно, слышали... Мои "poses plastiques" -- это вывеска, но ведь вы понимаете, что я не ими зарабатываю себе "хлеб". И вы теперь говорите с женщиной, которую любой из ваших знакомых может пригласить ужинать, натешиться ею и выгнать прочь. Я не имею права дышать одним воздухом с вами. Простите, что я заговорила с вами... Когда я услышала родной язык, во мне все перевернулось; я заговорила, не сознавая, что я делаю. Но я могу быть циничной по-французски, а по-русски... на языке моей матери... я не могу лгать. Простите меня. Сейчас остановка. Я выйду и не буду больше вас оскорблять своим присутствием.

На Софью Павловну странно действовало волнение ее спутницы. Эта сцена как-то вывела ее из обычного равновесия. Она почувствовала себя совсем героиней романа в духе ее любимых французских авторов; она даже отчасти растрогалась, как в третьем акте "Дамы в камелиях", когда она положительно не могла удержаться от слез...

Софья Павловна помолчала и потом произнесла только одно слово. Но она столько постаралась вложить в его интонации, что ей могла бы позавидовать Бартэ:

-- Оставайтесь!

-- О! -- только и промолвила та и вдруг разрыдалась. Разрыдалась так сильно, по-детски, закрыв лицо руками и безнадежно мотая головой, что смотреть на нее было жалко.

-- Успокойтесь, успокойтесь!-- уговаривала ее Софья Павловна; она сама пошла в умывальную, вынула стакан из его полочки и собственноручно принесла воды рыдающей женщине.

Та все не успокаивалась. Она кусала платок и рыдала неудержимо, с воплями, со стонами, вся содрогаясь от рыданий.

Наконец Софья Павловна, -- безупречная Софья Павловна, -- положила свою руку на душистую, беспорядочно растрепанную головку грешницы и, чувствуя себя совершенно великодушной, прошептала:

-- Успокойтесь, дитя мое... Бог вас простит.

Со стороны в эту минуту она не могла не полюбоваться собою и подумала: "Не всякая бы это сделала на моем месте".

Та, как будто ее превосходительству дана была свыше власть прощать и разрешать, вздрогнула от нежданной ласки и разом перестала плакать. Она подняла голову и долго смотрела на Софью Павловну своими влажными, лучистыми сейчас глазами, в которых, как солнце сквозь дождь, пробивались умиление и благодарность.

-- Как вы добры! -- заговорила она. -- Как добры! Бог вас благослови. Вы меня пожалели. Вы поняли, как я жалка. Но вы должны меня выслушать... Я не так, не так виновата, как это кажется... Вы меня приняли за француженку. Горе, горе мое, что я не француженка... Они так не терзаются... Раз они пошли по этой дороге, в них злоба загорается, и злоба помогает им презирать всех, и мстить, и о себе думать. А мы так не умеем. Нас это терзает, душит... и задушит. -- Она рванула воротник, словно ее действительно что-то душило, и продолжала: прерывающимся голосом: -- Но выслушайте меня. Мне легче будет. Мое настоящее имя Нина... Но так меня никто, никто не зовет уже давно. Это имя нашли недостаточно русским. Директор мне дал другое; оно и осталось. Да... так что я? Родилась я в Петербурге; мама умерла, когда мне было семь лет; я смутно, смутно ее помню... Отец женился на другой... которую давно любил... и тоже умер, когда мне было лет двенадцать. Он не оставил ничего. У мачехи были свои деньги. Я осталась у нее. Она не была зла ко мне; хорошо одевала, и все... Учиться только приходилось мне мало: она все время ездила по загранице. Сегодня мы были в Монте-Карло, завтра в Баден-Бадене, там -- во Флоренции. Она любила жить весело. Когда мне минуло пятнадцать лет, мы совсем переехали в Париж. Там у нее был bon ami... {друг (франц.).} один граф... уже немолодой. Она велела мне всегда его слушаться и быть с ним très gentille {очень любезной (франц.).}. Я так и делала. Я тогда немного-то понимала. Он меня звал bébé {дитя (франц.).}, сажал на колени и при ней, а без нее целовал в шейку. За обедом они меня поили шампанским и смеялись, когда я говорила глупости. Я так и засыпала на диване. Раз он пошел со мной гулять. Я его совсем не боялась: он всегда был так ласков со мной... Он предложил мне зайти к нему позавтракать: "Une escapade en cachette; je vais te donner des fraises et du Champagne, bébé" {Тайная проказа; я угощу тебя клубникой и шампанским, дитя... (франц.).}. Мы позавтракали. Он все подливал мне вина... а потом я почти потеряла сознание, а очнулась... в кабинете... Тут же была мачеха, бледная как смерть. Она сказала мне, что я змееныш, которого она пригрела... назвала меня "fille perdue"... {погибшей... (франц. Перевод автора.).} и велела идти за ней. Его не было. Его я больше не видала.

Дома она бросила мне мой паспорт и две стофранковые бумажки со словами: "Je ne te connais plus, tire toi de là, comme tu voudras" {Я тебя больше не знаю, выпутывайся теперь сама, как тебе угодно, (франц. Перевод автора.).}.

Всю ночь она укладывала сундуки, как будто меня и не было, а утром уехала, не простившись со мной. Квартира была меблированная. Консьержка сжалилась надо мной и позволила остаться в квартире. Срок выходил через неделю.

Я осталась одна в Париже. Я была так молода. Я стала думать, что я могу идти в bonnes d'enfant... {няньки (франц.).} но я еще не так хорошо говорила по-французски. Я начала ходить по разным конторам; но неделя прошла, а места не было: подумайте... в Париже столько голодных ртов, а делать я ничего не умела: ни шить, ни хорошо писать по-французски, да ничего! Надо было переезжать. Я случайно знала адрес одной маленькой портнихи, которая поденно, работала мачехе; она мне указала комнату в том доме, где жила сама, une mansarde {мансарда (франц.).}, в шестом этаже. Там я поселилась. Но я не умела ни жить, ни считать.

Помню, как сейчас, тот день, когда я разменяла мой последние пять франков. Я купила себе хлеба и немного charcuterie {колбасы (франц.).}. Мне дали сдачи четыре монеты и мелочи; из этих монет одна была испанская; она не ходила и ее нигде не хотели взять.

Я шла по бульвару, от театра Porte St.-Martin. Смеркалось. Мне очень хотелось пить. На углу старушка с корзиной продавала апельсины. Я взяла у нее один.

-- Combien?

-- Deux sous, ma belle demoiselle {Сколько? -- Два су, моя красавица барышня. (франц. Перевод автора.).}, -- отвечала мне старуха. Она была очень старенькая, сгорбленная, вся дрожала, и так странно казалось ее видеть в нарядном Париже... Я вынула испанскую монету и отдала ей:

-- Tener, prenez ceci! {Возьмите это! (франц. Перевод автора.).}

Сослепу она не доглядела, что это испанская, видела только, что это серебряный кружок величиною с франк... Она недоверчиво спросила:

-- Comment... tout èa c'est pour moi?..

-- Mais oui! {Как... это все мне?.. -- Ну да! (франц. Перевод автора.).} -- ответила я ей.

И вдруг старуха засмеялась от радости, захлопала в ладоши, как ребенок, и забормотала таким счастливым голосом:

-- Merci, ma belle demoiselle! Vous avez un bon coeur. Dieu vous le rendra. Je vais porter èa à ma petite fille {Спасибо, красавица моя! У вас доброе сердце. Вог вам воздаст за это. А я отнесу это моей внучке. (франц. Перевод автора.).}.

Я уже сделала несколько шагов... И вдруг такой ужас охватил меня, такой мучительный стыд, что я обманула несчастную старуху, такая боль мне сжала сердце, что я бегом вернулась к ней и, положив ей в руку все, что у меня оставалось, не слушая ее благодарностей, убежала.

Я об этом потому так подробно говорю, что как сейчас все помню. Ведь это была самая важная минута: тогда я очутилась на улице Парижа без одного сантима... Я вернулась к своей портнихе, и мне повезло. У нее было объявление, вырезанное из Gil-Blas, что в Cigale "on demande jeunes et jolies femmes, ayant de belles jambes, pour une Revue" {в Сигаль "для выступления в ревю требуются молодые и красивые женщины с прекрасными ногами" (франц.).}. Так я туда и попала. Ну... там директор... Я ему понравилась. А потом... Надо было так много, жизнь так дорога, надо было одеться прилично, иначе бы никуда не приняли. А на заработанные пятьдесят франков я умирала с голода. И пошло и пошло... А теперь... теперь... я презираю это, я ненавижу мужчин, ненавижу их циничные взгляды, их пьяные оскорбления. Но ведь я помню, помню все... иное... помню еще, как я в Петербурге, когда был жив отец, в гимназию ходила... И если бы вы знали, как я иногда сама себе жалка, гадка... О... о... о!.. -- стонала она, хватаясь руками за голову.-- Я не хочу думать об этом, я все старалась забыть... Я забыла русские молитвы... Я по-французски говорю языком погибшей твари... Но иногда все вдруг встанет, вот как теперь, и нет мне спасения, нет забвения!..

-- Но разве же нет исхода?.. -- прочувствованно и в тон ей спросила Софья Павловна, слушавшая ее с захватывающим интересом.

-- Исход? Какой? Куда я гожусь? В приличный театр? Да у меня нет никакого таланта. В бонны? -- Она саркастически засмеялась. -- Кто меня возьмет? В продавщицы, в манекены? Но ведь я уже не сумею работать, я уже отравлена этой жизнью, мои нервы, мое здоровье расшатано. Нет, нет, нет мне спасения!.. И кто бы захотел меня спасать? А одна я не сумею... не могу. И поздно...

Софья Павловна помолчала. Она была совершенно права, эта бедная женщина! Кто вздумает ее спасти? Да и как... такую спасти? Фантазия! Но нельзя же не пожалеть ее? И она растроганно сказала:

-- Бедная... бедная Нина!

-- Боже мой! Вы так назвали меня!.. -- вырвалось у той. -- Послушайте... я буду умирать и не забуду этого! -- в экстазе проговорила она. Ее прекрасные глаза, устремленные с благоговением на лицо Софьи Павловны, горели непередаваемым огнем.

Поезд подъезжал к большой станции.

-- Мне выходить здесь...

-- Как, уже?

-- Да. Здесь я получила ангажемент... в "Аквариум"... -- с горькой иронией проговорила она, вставая и беря в руки свой несессер. -- Прощайте... благослови вас бог.

И вдруг она порывисто нагнулась; Софья Павловна не успела опомниться, как молодая женщина схватила ее руку и прижалась к ней пылким поцелуем. Горячая слеза капнула на бледные пальцы ее превосходительства и обожгла их. Секунда -- и в купе Софья Павловна осталась одна.

Только забытый букет роз лежал на противоположном сиденье да запах тонких, но сильных духов еще оставался в воздухе.

Софья Павловна встала и заглянула в окно, но больше не увидела стройной фигуры в синем платье. Она как-то разочарованно опустилась на свое место.

У нее странно было на душе.

Рука ее еще ощущала следы слез и поцелуя. И вдруг ее превосходительству показалось, что она, как "la baronne Fedora" той нищей, подала ей фальшивую монету.

Но та могла вернуться и отдать все, что у нее было, а она... не могла.

И теперь она уже больше не чувствовала себя ни доброй, ни великодушной. И благодарность за фальшивую монету жалости и любви жгла ее сильнее этих слез и поцелуя.