# Литературный сецессион

Лев Исаакович Шестов

("Вопросы жизни", январь-июнь).

Серия "Русский Путь"

С. Н. Булгаков: Pro et contra. Личность и творчество Булгакова в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология. Том 1

Издательство Русского Христианского гуманитарного института, Санкт-Петербург. 2003


## Л. ШЕСТОВ


## Литературный сецессион


("Вопросы жизни", январь--июнь)


Новый журнал "Вопросы жизни" является далеко не первой попыткой русского литературного Сецессиона.

Еще в конце 80-х годов "Северный вестник"1 под редакцией тогда еще молодого писателя А. Л. Волынского2, рискнул выступить против упрочившихся у нас позитивно-материалистических традиций {О Вл. Соловьеве я не упоминаю, т<ак> к<ак> он никогда не стоял во главе периодического издания.}.

Но опыт Волынского потерпел, как известно, полное крушение. Никто почти ни из публики, ни из представителей литературы не хотел принимать серьезно статей Волынского и его товарищей по изданию. Их сначала высмеивали, потом, когда надоело высмеивать, стали замалчивать. "Северный вестник" закрылся, но начатая им борьба не окончилась. Самому Волынскому, правда, не удалось реабилитировать себя в глазах публики. Спросите любого читателя: всякий, не колеблясь, вам скажет, что Волынский -- реакционер и декадент, стало быть, с ним нечего и считаться, нечего даже в его книги заглядывать.

Эта легенда о Волынском прочно держится, несмотря на то, что она лишена всякого основания. Но такова судьба первых пионеров: хорошо ли, плохо ли делают они свое дело, им на долю, кроме трудностей и опасностей, связанных со всякого рода начинаниями, не достается ничего.

Товарищи Волынского по "Северному вестнику" были много счастливее его. Их тоже высмеивали и замалчивали, но все же им, хотя не скоро, удалось пробиться.

Орган марксистов "Начало" не побоялся принять сотрудничество Мережковского, Гиппиус, Минского, Венгеровой3. "Начало" было скоро закрыто по распоряжению министров, но вслед за ним открылся художественно-литературный журнал "Мир искусства"4, где нашли себе приют все представители нового направления, кроме Волынского. Потом новое направление почувствовало себя настолько окрепшим, что во второй раз рискнуло открыть собственный журнал "Новый путь". Два года просуществовало это издание и прекратилось без вмешательства министров. Та же участь постигла и "Мир искусства". Общество, большая читающая публика, отнеслось недостаточно внимательно к новому направлению...

И вот только что прекратил свое существование "Новый путь", как на смену ему являются "Вопросы жизни"5, поставившие себе, как видно из вышедших книг, задачей вновь объединить рассеянные силы наших литературных новаторов. Правда, в Москве издается небольшой журнал "Весы"6, тоже в своем роде сецессион. Но программа журнала очень узка: там печатаются лишь небольшие литературно-критические и философские статьи, и затем рецензии на новые книги. Так что, в сущности, единственным представителем новых течений в русской литературе являются, теперь "Вопросы жизни". От своих предшественников он отличается прежде всего тем, что завел у себя превосходно поставленный общественно-политический отдел. В "Северном вестнике" тоже был общественно-политический отдел, но он велся, по признанию самого Волынского, неумело: журналу не удалось подобрать себе соответствующих сотрудников. В "Мире искусства" о политике никогда не говорилось, в "Новом пути", если говорилось, то ex officio7. Публика этого не понимала. Она привыкла думать, что философия есть только путь к политике. Если у нас и был спрос на "мировоззрения", то, главным образом, ввиду чисто практических нужд, а единственным нашим практическим вопросом был вопрос социально-политический -- еще со времен Белинского, но в особенности после Чернышевского, Добролюбова и Писарева, которые умели распространить в широких слоях общества непримиримую ненависть к бюрократическому, как теперь принято говорить, режиму и поставили впереди всего цели политического освобождения России. Одна из причин неудачи Волынского была в том, что он не проявил достаточно активно свои политические идеалы. Выпуская статью за статьей, он почти совсем не касался вопросов, наиболее волновавших общество. Разбирая Белинского, Добролюбова, Чернышевского, Писарева, он проверял справедливость их философских обобщений и литературно-критических приговоров. Русский читатель и сам уже давно догадался, что Пушкин вовсе не так бездарен, как это выходило у Писарева, но Писарев был лозунгом оппозиции, и кто это имя произносил без достаточного благоговения, тот этим самым дискредитировал себя. Индифферентизм "Нового пути" и "Мира искусства" тоже был истолкован в смысле политического реакционерства. Теперь уже выяснилось, что ни "Северный вестник", ни "Мир искусства", ни "Новый путь" ничего общего не имеют ни с "Московскими ведомостями" 8, ни с "Гражданином" 9. Уже то обстоятельство, что почти все бывшие сотрудники названных изданий примкнули к "Вопросам жизни", достаточно это доказывает. Политический отдел "Вопросов жизни", представляемый В. Водовозовым, Штильманом, Голубевым10, Яснопольским11, затем самими основателями журнала Булгаковым и отчасти Бердяевым, ничего не оставляет желать в смысле энергии и определенности основных идей. Булгаков пишет: "Таким образом, повсюду, во всех сферах русской жизни мы наталкиваемся на одно и то же, и, как Катон12, все свои речи и все свои помыслы мы должны заключать одним: praeterea censeo delendam esse Carthaginem13. Мы должны стать (да, в сущности, и стали уже) маньяками политического освобождения. Одну мысль, одну мечту, одну тоску, одну клятву должны мы носить с собой всегда и всюду, ночью и днем, на работе и на отдыхе. Одно мы должны твердить, кстати и некстати, с поводом и без повода, тактично и бестактно, твердить, твердить, твердить -- пока жизнь не уступит нам. Delenda est Carthago!14". Под этими прекрасными словами не откажется подписаться никто из русских людей, кто умеет глядеть в будущее и кому дороги интересы родной страны. Все политические статьи журнала написаны в таком направлении и составляются большею частью интересно, обстоятельно, талантливо. В этом отношении журнал, правда, не отличается от других своих собратов. С тех пор, как присмирела цензура, все писатели стали талантливей. Но у "Вопросов жизни" есть и своя область, впервые ими использованная. До сих пор русские журналы уделяли очень мало внимания жизни и деятельности духовенства, словно русский народ не знает и не нуждается в религии. Можно самому держаться каких угодно воззрений, но это ведь никоим образом не значит, что дозволяется игнорировать религиозные запросы народа. Правда, для наших публицистов есть оправдание: до сих пор нельзя было сказать о духовенстве ни одного слова свободно. Если бы при Плеве какой-нибудь журнал напечатал такую статью, как "религиозная хроника" Уральского15 ("Вопросы жизни", март) и Булгакова ("Вопросы жизни", апрель), или "Теперь или никогда" Мережковского, он бы этим подписал себе смертный приговор -- да и авторам не поздоровилось бы. Важно, что Уральский, Мережковский и Булгаков -- все люди, которых никто не заподозрит в принципиальной вражде к православию. Я не возьму на себя смелость утверждать, что они истинно православные -- в особенности относительно Мережковского и Булгакова, может быть, им не удалось даже стать верующими христианами: еще не так давно первый в качестве ницшеанца, второй в качестве марксиста держались совсем иной ортодоксальности. Но несомненно, что оба они очень искренние люди и, если еще не веруют, то всей душой желали бы уверовать. И главным камнем преткновения для сближения с Церковью для них теперь, как некогда для Толстого, является чудовищно ненормальное положение русского духовенства. Возмущенный Булгаков говорит: "На одной из главных площадей Киева находится старинный Михайловский монастырь. Его золотые главы увенчиваются крестами, но над крестом главного купола высится еще золотой двуглавый орел. Двуглавый орел -- и не под крестом, а над крестом, -- таков наивно-кощунственный символ, бесхитростно выражающий действительное положение Церкви в России, молчаливо повествующий о той трагедии, которой является нагла духовная история"16. И Булгаков, и Мережковский повторяют слова Достоевского: "Русская церковь в параличе с Петра Великого" 17. Духовенства у нас нет, а есть чиновники духовного ведомства, всегда готовые, по требованию начальства, принять на себя отвратительную и низкую роль доносчиков и сыщиков. У нас насильственно принуждают исповедовать государственную религию даже тех людей, которые по убеждению принадлежат к другой вере, и от священников требуют, чтобы они принимали участие в этом насилии. Священники, в том числе представители высшей иерархии, не возмущаются предъявляемыми к ним требованиями, часто исполняют их с большим усердием. Много на эту тему рассказывают Уральский, Мережковский и Булгаков -- интересующихся отсылаю к их превосходным статьям. Давно уже пора обратить внимание на эту сторону нашей жизни -- но теперь в особенности важно не забыть о ней. Дело идет о том, чтобы обновить Россию -- и обновленная Россия не должна оставить у себя священников-чиновников. Было бы чрезвычайно важно чтобы "Вопросы жизни" получили возможно большее распространение среди высшего и низшего духовенства. Проникнутые большой искренностью, статьи этого журнала могли бы многому научить тех, которые еще не потеряли способности и желания учиться...

От общественно-политических задач журнала перейдем к религиозно-философским идеям его. На первом плане должны, разумеется, стоять основатели "Вопросов жизни" -- Булгаков и Бердяев.

С тех пор, как вышел известный сборник, в свое время наделавший так много глуму -- "Проблемы идеализма" -- принято говорить "Булгаков и Бердяев". Но это возможно только потому, что "и" -- очень дерзкий союз, не стесняющийся подчас соединять даже несоединимое. На деле Булгаков-сам по себе, Бер-дяев-сам по себе. Прежде, когда они оба выступали под флагом идеализма, можно было бы говорить об их внешнем сходстве.

Но, с течением времени, как Булгаков, так и Бердяев почувствовали всю стеснительность внешне-формальных определений и ярлыков. Бердяев уже слово "идеализм" произносит с усмешкой, Булгаков по возможности избегает его, так что если спросить, что же меж ними общего, то придется сказать, что ничего, либо почти ничего: в одном журнале пишут. Я говорю это отнюдь не затем, чтобы упрекать их. По моему мнению, сотрудничать в одном журнале, даже издавать один журнал могут люди радикально противоположных философских воззрений. Строго выдержанное направление имеет смысл только в чисто политических журналах, которые видят свои задачи в борьбе за известные идеи, а не в исследовании и изыскании. Для философии же существует только один закон: свободное творчество. В философском журнале всякий, кто умеет смело, сильно и по-своему думать -- желанный гость. В этом смысле "Вопросы жизни" почти удовлетворяют самым идеальным требованиям. Но, к сожалению, только почти. Им, действительно, удалось уже собрать у себя всех тех писателей, которые настолько отклонились от господствующих у нас направлений, что не могут печататься ни в одном из старых журналов. Но среди встречающихся в "Вопросах жизни" авторов я не вижу имен В. В. Розанова и А. Л. Волынского и дивлюсь этому тем более, что заслуги обоих этих писателей признаются сотрудниками журнала. Волжский поместил большую и интересную работу о Розанове, Бердяев называет его крупнейшим русским писателем. Имя Волынского упоминается с уважением в статьях Бердяева.

Теперь вернемся к Булгакову и Бердяеву. По своим философским тенденциям, как сказал уже, они мало похожи друг на друга. Но есть у них одна любопытная общая черта: оба склонны к "эволюции". Позволяю даже себе думать, что это не их личная особенность, что тут сказывается дух времени. Прежде, бывало, писатель выступал на литературное поприще совершенно законченным человеком; хотя бы он начинал в 20 лет и потом писал полстолетия, он обыкновенно считал себя обязанным держаться под старость тех же мнений, которые он высказывал в ранней молодости. Писателю нужно было не столько думать и искать, сколько проповедовать. Поэтому считалось величайшим позором отречься от своих убеждений. И когда на протяжении нескольких лет Бердяев и Булгаков на глазах у всех проделали эволюцию от марксизма к идеализму и затем от идеализма к тем новым направлениям, которых они держатся теперь и для которых они еще не подыскали настоящих слов, все были чрезвычайно поражены, и поражены неприятно. Разве можно так менять убеждения? Впечатление было тем более сильное, что в лице Бердяева и Булгакова мы имеем людей, несомненно, очень искренних, а вместе с тем, очень даровитых и серьезных. Сначала ответом на их быструю эволюцию было резко выраженное негодование, но потом присмотрелись, притерпелись и, как мне кажется, стали относиться к молодым писателям спокойнее и справедливее. Поняли, что сущность философских работ сводится в значительно большей мере к исканиям, чем к нахождению чего-либо прочно определенного, а где искания -- там открытия, перемены, очарования и т. д. Булгаков, по-видимому, и сам чрезвычайно страдает от невозможности прийти к строго определенным выводам. По природе своей он больше всего любит устойчивость и с тайной, иногда даже явной, завистью глядит на счастливцев, закончивших беспорядочные скитания и добравшихся до вожделенного Рима. В этом отношении очень интересен его ответ на письмо кн. Трубецкого, напечатанное в февральской книге "Вопросов жизни" 18. Булгаков завидует кн. Трубецкому, ему кажется, что еще немного усилий ума, и он обеспечит себе то невозмутимое спокойствие духа, которое присуще вере князя. Напрасная надежда! Душевный покой создается из совсем другого материала, чем умственные усилия. Никакие теории, как бы великолепно они не были построены, не утолят жажды мятущегося духа. Булгаков был когда-то материалистом. Теперь он считает эту теорию окончательно опровергнутой и презирает ее. Но, если бы он захотел порыться в памяти, он бы вспомнил, что материалисты узнали кой-какие истины. Der Mensch ist was er isst19 -- этого никакой идеализм не опровергнет: нужно только не слишком буквально понимать изречение. Но Булгаков не хочет этого знать. С лихорадочной поспешностью строит он собственные теории, воспринимает чужие -- все в надежде таким путем добраться до последнего конца. Он изучает Соловьева, славянофилов, читает священные книги, даже толстые трактаты протестантских богословов -- авось, там найдется, что ему нужно. И на мгновение как будто находится, он как будто успокаивается, знает, что ему нужно, но только на мгновение. Так что даже тогда, когда он начинает проповедовать и убеждать людей, в голосе его всегда слышится некоторый надлом, который он тщетно старается скрыть от себя, усиливая звук. Свои душевные состояния он все-таки находит возможным называть "верой". Согласится ли с ним верующий человек? Не знаю, -- но ищущий человек в борениях его духа найдет отклики знакомой тревоги, простит ему колебания в суждениях и охотнее станет читать его статьи, чем отчеканенные программы, предлагаемые господствующими законченными мировоззрениями.

Бердяев -- натура совсем иного порядка. Он тоже знает, и хорошо знает, что такое сомнения -- не сомнения играющего ума, именуемые скептицизмом, а глубокие душевные провалы, ведущие в неисследованную, загадочную и страшную область трагедии. Но Бердяев прежде всего беспечный человек. Он -- пока, по крайней мере, -- умеет всему радоваться даже воспоминаниям о пережитых ужасах. Потому он бесстрашно идет вперед, ни в чем не раскаивается и ничего не жалеет. Он даже не хочет делать подсчеты потерям и всегда предпочитает утверждать, что на самом деле никогда никаких потерь и не было. Он до сих пор продолжает уверять, например, что все содержание человеческой жизни может быть вмещено в выработанные теоретической философией категории. Можно сохранить старые понятия добра и зла, можно продолжать верить в логику и разум -- только не малый, а большой. Наряду с этими утверждениями общего характера, вызванными нежеланием расстаться с приобретениями школьной философии, вы встречаете у него отдельные замечания, прямо исключающие даже возможность каких бы то ни было категорий. Даже манера изложения Бердяева является прямым упреком логике: капризное и разорванное, почти афористическое, оно не признает над собой никаких законов. И не то, чтобы Бердяев не подмечал указываемых противоречий. Наоборот, у него отличные диалектические способности, "академическая голова", как сказал бы ученый профессор. И он проявляет их, когда ему приходится выступать в роли критика, проверять других. Но последовательность и логичность в суждениях он считает лишь обязательными для других, себя же освобождает от всего, сколько-нибудь связывающего. Он даже равнодушен к литературной форме. Для него литература -- не искусство. И не потому, чтобы он вообще не любил искусства. Этого про него нельзя сказать: к своим литературным собратам в этом, как и в других отношениях он предъявляет самые строгие требования. Но самому ему хотелось бы через литературу, логику и философию перебраться в какую-то иную область, для обозначения которой он по своему обыкновению, не затрудняется взять ближе всего лежащее, но первое попавшееся слово. Он охотно говорит о религии, как о конечной цели человека. Но я, как и всякий кто знает, что такое религия и что такое Бердяев, едва ли хоть на минуту согласимся признать, что слово выбрано удачно. Бердяев к чему-то стремится и стремится по-своему, спору нет. Может быть, когда-нибудь ему и удастся высказаться на эту тему с желательной полнотой, не вливая нового вина в старые мехи -- но тогда именно видно будет, что не религия его занимала. Пожалуй, тогда убудет беспечности, появятся нотки разочарования. Но чего с этим торопиться? Молодому писателю к лицу смелость, надежда и ошибки. Предоставим разочарование старикам. Вот, почему я охотно прощаю Бердяеву даже его последнюю статью "Культура и политика", хотя считаю ее фактически неверной и философски неправильной. Фактически не верно, что русская литература последних десятилетий создалась исключительно новым направлением-- "декадентством". Кроме поэтов, философов и критиков нового типа существовали выдающиеся писатели позитивного направления. И затем -- что еще более важно -- декадентство не имело, не имеет и не должно иметь будущего. Культурное же его значение сводится лишь к тому, что оно, в некоторой мере, в качестве оригинальной, интересной или даже просто забавной выдумки, может служить повседневности, обыденности, позитивизму. Мне даже кажется, что все это Бердяев и сам, без меня, хорошо знает. Но он не всегда говорит все, что знает, ибо для молодости важнее всего торжествовать, -- высказаться же она всегда успеет. Такова мудрость жизни.

По приведенным характеристикам основателей "Вопросов жизни" читатель может судить о литературно-философских задачах журнала. Ясно, что мы имеем дело с опытами, с чем-то еще не определившимся, незаконченным, -- хотя между сотрудниками журнала встречаются имена не только молодых писателей. Но молодые здесь не люди, -- направление молодо. Тесно стало в узких рамках позитивизма, рвутся на простор мятущиеся души, но вырвутся ли -- Бог весть. Те же борения, часто трудные и мучительные, встречаете вы и в художественных произведениях, и в стихах, появляющихся на страницах нового журнала. Возьмите, к примеру, стихотворение Федора Сологуба (май), начинающееся словами: "Высока луна Господня". Оригинальный и глубокий замысел -- но сколько в нем ужаса, несмотря на всю его простоту. Кому бы еще пришло в голову взять сюжетом для стихотворения собачий вой? Или стихотворение Блока в той же книжке. Оно напоминает собой Метерлинка, но странным образом не теряет от этого в своей оригинальности. Еще укажу роман на А. Ремизова -- "Пруд". Насколько мне известно, Ремизов -- дебютант и еще нигде не печатался. У него несомненное художественное дарование: на это указывает как форма, так и содержание романа. Но у Ремизова вкус к проблематическому, непонятному, неразгаданному. Вместо того, чтобы сводить неизвестное к известному, он, наоборот, старается понятное сделать загадочным. Зачем? А вот подите же? Зачем Булгакову метаться, когда он мог бы спокойно оставаться при экономическом материализме или хотя бы кантовском идеализме? Зачем Бердяеву бросать логику, мораль и даже искусство и на двух соседних страницах высказывать два исключающих друг друга положения? Зачем Сологубу выть в лунную ночь с собаками? Зачем?

Подведу итоги. "Вопросы жизни" -- литературный Сецессион. Там находят себе место писатели, отклонившиеся от того пути, по которому шла и развивалась в последние годы наша литература. Как журнал для самообразования, для воспитания ума и характера, он не может быть рекомендован. Для юношей, для неустановившихся людей он даже прямо вреден. Но для тех, кто пробовал ходить на собственных ногах, для тех, кто в писателе видит не всезнающего учителя, а равного человека, отличающегося от других только уменьем литературно передавать свои мысли, -- для тех "Вопросы жизни" дадут наиболее нужный, живой, разнообразный, хотя отнюдь не переработанный материал. Ибо там собираются и, надеюсь, скоро соберутся все, кто не боится делать опыты, хотя бы самые рискованные, и на первый взгляд, даже ничего не обещающие опыты.


## КОММЕНТАРИИ


Впервые: Наша жизнь. 1905. 15 (28) июля. No 160. С. 2--3. Повторно: Русская литература. 1992. No 2. С. 162--167. Печатается по последнему изданию.

1 "Северный вестник" -- ежемесячный литературно-научный и политический журнал, выходивший в Петербурге в 1885--1898 гг. Фактическим редактором журнала с 1891 г. был литературный критик и искусствовед Аким Львович Волынский (Хаим Лейбович Флексер; 1861--1926).

2 См. примеч. 1 к рецензии А. И. Богдановича на сборник "Проблемы идеализма".

3 Венгерова Зинаида Афанасьевна (1867--1941) -- критик, историк литературы, переводчик.

4 "Мир искусства" -- петербургский художественный журнал, выходивший с 1899 по 1904 г. под руководством С. П. Дягилева (в 1904 г. его соредактором был А. Н. Бенуа).

5 "Вопросы жизни" были продолжением закрытого перед этим "Нового пути".

6 "Весы" -- литературно-критический журнал символистов, выходивший в Москве в 1904--1909 гг. под руководством В. Я. Брюсова.

7 по обязанности, официально (лат.).

8 "Московские ведомости" -- ежедневная газета, выходившая с 1756 по 1917г. С 1863 г. ее редактировал М.Н.Катков, и она стала органом политического консерватизма.

9 "Гражданин" -- орган крайних монархистов; издание было основано в 1872 г. и просуществовало до 1914 г.

10 Голубев Василий Семенович (1867--1911) -- деятель земства, публицист.

11 Яснопольский Леонид Николаевич (1873--1957) -- экономист.

12 Катон (Cato) Старший (234--149 до н. э.) -- римский писатель. Консул в 195 г. Непримиримый враг Карфагена, поборник староримских нравов. Сохранился трактат Катона "О земледелии".

13 И все же, я полагаю, Карфаген должен быть разрушен (лат.).

14 Разрушьте Карфаген! (лат.). Цитата взята из статьи Булгакова "Без плана" (Вопросы жизни. 1905. No 2. С. 361).

15 Уральский -- псевдоним публициста и богослова Антона Владимировича Карташева (1875--1960), автора известных трудов "История Русской Церкви" (1959) и "Вселенские соборы" (1963).

16 См.: Булгаков С.Н. Политическое освобождение и церковная реформа // Вопросы жизни. 1905. No 4/5. С. 491.

17 См.: Достоевский Ф. М. Записи литературно-критического и публицистического характера из записной тетради 1880--1881 гг. Дневник 1881 г. (<Запись> Народ).

18 См.: Трубецкой Е.Н. Памяти В.С.Соловьева. Открытое письмо С. Н. Булгакову // Вопросы жизни. 1905. No 2. С. 386--390. Эта статья опубликована в настоящем издании, точно так же как и ответ Булгакова: Булгаков С. Н. О пути Соловьева. Ответ кн. Е. Н. Трубецкому // Вопросы жизни. 1905. No 3. С. 388--414.

19 Человек есть то, что он ест (нем.).