# Перед урожаем

Степан Самойлович Шилов

Шилов С. С. Месть Сухой протоки (рассказы и повести).

Благовещенск, Амурское отд. Хабаровского кн. изд., 1960


## ПЕРЕД УРОЖАЕМ


Когда последняя борозда осталась позади, Корней, черный и мокрый от поту, сказал, прочищая светлый лемех:

-- Ну, сын, кончили одну. Теперь забороним, потом еще одну пашенку счередим -- и домой, к матери.

Долго еще, много еще дней пахали и боронили они -- отец с сыном.

Солнце нещадно палило хворого, костлявого мужичонку, целыми днями таскавшегося за сохой, солнце нестерпимо палило лохматого Лютика и его бессловесного Пегашку.

Иссохли ручьи; исчезли бабочки; тонкие тучки чуть темнели далеко-далеко, над лесистыми горами. Только изредка, крадучись, пробирались они по небу -- и то лишь вечерком или утреннею зарей.

Тяжко было на земле и в воздухе. Молчали добрые друзья пахаря -- жаворонки. Печально чернела елань. И даже терпеливый мученик Корней роптал:

-- О господи, твоя воля! Глушит как... Помочи, сын, голову-то!

И долго, и жадно глотал из чайника мутную, нагревшуюся воду. И так тряслись у него при этом руки и ноги, что Лютику становилось горько, нехорошо.

На кой ляд, думал паренек, его старый, только что вышедший из лазарета отец так надрывается? Кому это нужно? Для чего, с какой стати, и он, Лютик, еле живой от усталости, должен каждый день торчать на костлявом хребте взмыленного, замученного Пегашки. Отец мог бы лежать сейчас дома на ленивке и курить трубку. Пегашка и кобыла стояли бы покойно в стойле, а он, Лютик, с приятелями бултыхался бы в речке или забрел бы в прохладу густого и зеленого лесочка, что за Волчьей горой...

Но изо дня в день они шли на пашню, изо дня в день пекло их солнце.

-- Ну, падеры! -- злился на лошадей отец. -- Сс-ю, черт горбатый!.. Только бы жрала! Лиха ти болесть-то! Ну, падеры!..

И хлестал то и дело останавливавшихся конишек длинным узловатым бичом.

К вечеру солнце уходило, наконец, за гору; долину затягивала сероватая, прозрачная пелена; пропитанный речной сыростью, запахом камышей, цветов и сена ветерок тянул из колка; только тогда оживали люди.

-- Ну, сын,-- примиренно и почему-то виновато говорил Корней,-- поработали, слава богу,-- отдыхать будем!

Суетился -- старый и разбитый -- у костра, "гоношил едушку" {Готовил еду.}.

Морщась, бормотал:

-- Ничего -- на чайке поживем... Вот к празднику домой -- наварит мать мяса!.. Страсть!

И когда полдничали и вечеровали, добавлял одно и то же:

-- Тихоновски, вон, круглый год на одном черненьком живут... А у нас, паря, дивно: корова домашняя происходит.

Лютик думал про деревню, про удочки, про Терешку, про мать. Схлебывал горький чай, жевал черствый, местами плесневелый хлеб и молчал.

Потом, когда черное покрывало падало на долину и наступала особенная тишь, Корней долго, оборотись лицом к востоку, молился, и они ложились спать. Корней укутывал сына, разводил в изголовье от комаров костер из "аргала" и бормотал сонным голосом:

-- Спи, сын,-- утри рано вставать надо... Ох-хо-хо!

А сам -- зевал и курил, курил и зевал.

Пели над ними комары. За шалашом носились какие-то звуки... Высоко-высоко не то это звезды светят, не то чьи-то глаза глядят на них -- на шалаш, на костер, на Лютика.

И Лютик тоже таращит глаза, таращит изо всех сил -- и засыпает.

Корней же долго не спит, все курит трубку и бормочет без конца:

-- О господи, помоги! Заступись, царица небесная!..

Может, и впрямь царица небесная услышала Корнея. Да и не только Корнея. Все пашни покрылись такими всходами, каких не запомнят маковцы уже давно.

Корней только что вернулся с поля и, улыбаясь, показывал подбодрившейся старухе и Лютику зелень:

-- Как бархат! Сплошь... И "селезней" мы с тобой, сын, не наделали... Как картинка -- ровно!

Вертел меж пальцев сорванный стебель, зачем-то растирал его и даже нюхал, будто уже пшеничная булка у него в руках!

И все на деревне ходили весёлые, приветливо перекликаясь:

-- Слава богу... Смотри; кум, опять заносит с сивера!

-- Благодать!

В воскресенье зашел старый Симон -- самый грамотный, самый почтенный мужик на селе. Шумел дождь, и гром так отрадно погромыхивал.

-- Ну вот ты, братан, все толмил "господи", "богородица",-- говорил он, отирая мокрую голову: -- Смотри-ка, как тарзыкает... Доброго здоровья!

Он долго и наставительно говорил, что всемогущего учить не нужно: он сам знает, когда и что дать человеку.

Корней виновато-умильно улыбался и вовсю потчевал старшего:

-- Кушан еще чашечку, дедушка Симон... Оно, конечно... человек я слабый... куда уж!

Каждый день приносил все новые отрады: ладно шли и овсы, и пшеница, и греча. И вот уже колос стал наливаться зерном, и уже не было у людей ни сомнений, ни страха -- только нетерпеливое радостное ожидание...

И тут вдруг ударила засуха.

Засуха злобная, нестерпимая. Такая страшная жарища стояла, что мужики забоялись за свое счастье:

-- Так и свертывается трубочкой!

-- Этак еще неделька -- и конец!

Корней пришел на людную завалинку:

-- Беспременно доставить отца Аполлинария: все горьмя выгорит!

-- Конечно, молебен надо! -- подхватили многие.

Сам Корней вызвался съездить за священником.

И вот назавтра под безоблачным, синим, раскаленным от зноя небом на высокой горе уже пел и кадил отец Аполлинарий. Тихая толпа печально внимала его словам и молилась: "Даждь дождь земле жаждущей, спасе!"

Больше ничего не просили, больше ни о чем не думали, больше ничего не желали. Только бы дождь, благодатный дождь...

На второй день, в полдень, показались с запада черные тучи, а к вечеру разразилась такая гроза, какой не помнил и дед Симон. С барабанным грохотом рвался гром, с такой силой били молнии, что в лесу валились и загорались деревья, и перепуганные сельчане каждую минуту крестились. Шел такой дождь, что между небом и землей, казалось, выросла водяная стена.

Всю ночь бушевала гроза.

Страшным было пробуждение маковцев.

Во всей деревне не осталось ни одной гряды -- все сровняла и затопила вода. У Лаврентьевых утонула ценная собака -- затопило конуру. Ткачев поднял среди ограды, около согнутых шин, мертвую, опаленную молнией корову. Варфаломеевна оглохла на оба уха. У Симоновских "прошило" крышу и стену...

Вой поднялся на деревне. Бросились в поле...

Корней -- при виде жидкой потрескавшейся глины вперемешку с грязной травой -- присел на меже и заплакал. Да не так, как плачут бабы,-- Громко и обильно, а молча, внутренними слезами, и будто кровь сама ушла в те слезы...

Потом пришел домой. Старуха сидела на лавке и молчала. А Лютик смотрел, не отрываясь, в окошко. Было тихо и тягостно. И вдруг чей-то крик -- страшный, горестный.

Это старый Симон, у которого погибло пятнадцать десятин, загремел в ограде:

-- Намолили?! Это ты все!.. Бога учить вздумали?!

Он ворвался в избу. На бледном лице по-звериному дико горели глаза.

-- Бога учить вздумали?! Бога!

И он замахнулся на Корнея тяжелым посохом. Лютик заревел и бросился к отцу. Дед Симон опустил посох" повернулся и с воем выбежал из избы...

Солнце показалось -- веселое, смеющееся в окружении розовььх облаков. Беззаботно кидало оно светлые лучи на долину, на речку, на пашни, на опустелую деревенскую улицу -- будто не было здесь ни слез, ни горя, ни нужды...

1912


## ПРИМЕЧАНИЯ


Первая публикация -- в газете "Думы Забайкалья" (No 372, 17 июня 1912 г.).

Один из лучших рассказов Шилова, посвященных дореволюционной жизни сибирской деревни.