# Солдат революции

Петр Алексеевич Ширяев

## Петр Ширяев


## Солдат революции


Источник: П. Ширяев. Внук Тальони. Повесть и рассказы. М: Сов. Россия, 1976.

OCR и вычитка Ю. Н. Ш. yu_shard@newmail.ru, январь 2005 г.


Человечий пронзительный всхлип захлестнулся в воздухе, и на него обернулся Яков Шевчук, сдернув с плеча винтовку...

На освободившихся путях, там, где в поворот уползла последняя цистерна большого состава, трепыхалась нелепая куча... С платформы, странно подпрыгивая и размахивая руками, подбегал к ней начальник станции. Бежали еще люди -- стрелочник, мешочники. Из вокзала выскочил лохматый телеграфист, мотнул головой по сторонам и побежал туда же...

Шевчук подошел...

Первое, что он увидел, был мешок с рожью, лопнувший и выпачканный нефтью и кровью. Потом -- ворох тряпок, буро-красная гуща, заголенная нога... Оскал свежих, крепких зубов жутко оживлял молодое мертвое лицо, и, казалось, вот-вот шевельнется оно и, приподнявшись с рельса, посмотрит на всех живыми глазами.

-- Сколько раз говорил -- снимать с буферов! Сколько раз говорил... Ну, какого черта вы смотрите?.. Сколько раз говорил!..-- плачущим голосом выкрикивал начальник станции сторожам и охранникам.

Молчали все. Молчали и неотрывно глядели на раздавленную. Мужичонка Ефим Кауров с огромным мешком на спине протиснулся вперед, всмотрелся в мертвую и завздыхал:

-- Баба-то молодая! Вот она-а, жисть-то наша ка-ка-ая! И не угадаешь! И к тому же -- дите в ней ни в чем не повинное.

Сумрачный стрелочник отвернулся от трупа, сплюнул и сказал хмуро:

-- Темнота! Сказано: не лазь на буфер!..

-- Эх, мил-человек,-- вздохнул мужичонка с мешком,-- легко сказать это! Не лазь на буферу! Сказать все одно -- дыхнуть! Беспоследственно, мил-человек! А вникнуть -- душа не сусед, есть-пить просит!..

-- Ржица-то матушка просыпалась.

И снова вздохнул, мотнув головой на мертвую.

-- Без надобностев ей теперь! Эх!..

-- Нешто подобрать?

Шевчук сурово двинул винтовкой.

-- Не тронь! Отойди!

-- Я ништо, почтенный, я...-- торопливо отодвинулся Ефим,-- я к тому: все одно без надобностев ей... Ржица-то!.. А я -- ништо, я ведь с понятием, ежели... Детки-то небось жду-у-ут теперь, -- жалостливо прогнусавил он, помолчав.-- Эх, жисть!

И заковылял куда-то под откос, на ходу поправляя огромный мешок за спиной.

Шевчук зашагал к караульному помещению.


* * *


-- Шевчук!

Шевчук, лежа, чуть повернул на зов голову, открывая глаза.

-- Ты зачем на зарезанную бабу долго глядел? -- спросил караульный Васька.

Румяная улыбистая рожа Васьки Стучилина склонилась над ним. Стучилин, как бык нагульный. Щеки, губы того и гляди брызнут красным соком. Не любил его Шевчук. Знал, что для видимости Васька к охране примазался. От фронта. И в охране спекулянством занимался; как был лавочник, так и остался им, жадный до денег и, похабный в словах.

-- Что ж молчишь?

Яков Шевчук приподнялся на локтях. Замутил голубизну глаз давней злобой и глухо переспросил:

-- Чево?

-- Ничего! Проехали! Думаешь, в партию записался, так тебе все можно? -- не унимался Васька, но отодвинулся чуть от мутневших голубых глаз: тяжелели они, будто свинцом наливались.-- Ты знаешь, теперь декрет есть. Как в партию занумероваться, так чтоб к бабам ни-ни, не подходи! А подойдешь -- к стене! Это нашему брату можно. Мы несознательные! А ты обрадовался, заголенную бабу увидел, час целый разглядывал...

-- Замолчи!

-- И молчать нечего!

Шевчук выпрямился и посмотрел в угол, на винтовку.

-- Отойди! -- тихо выговорил он.

И на одну короткую минуту стало тихо-тихо в карауле. И было слышно, как тяжело дышит Шевчук.

-- Стучилин! -- позвал старший Лука Иваныч.-- Брось, поди сюда. В город поедешь.

Васька с льстивой готовностью подскочил к столу.

-- В командировку, Лука Иваныч?

-- Ведомость отвезешь...

Васька приложил к козырьку руку и колесом выкатил грудь, подмигивая ребятам.

-- Служу революции!

-- Кстати, хины оттуда захватишь.

-- Могем и хиной раздобыться... Только разрешите мне сперва, Лука Иваныч, на денек в отпуск отлучиться? Бельишко сменить и прочее...

"Опять туда масло повезет, а оттуда мануфактуру..." -- с тяжелой тоской думал Шевчук, закрывая глаза.


* * *


Поздно вечером притащился перегруженный бесконечный "Максим". Скотские вагоны до крыш были набиты человечьим живьем и мешками. Выходили в темноте по головам, ребрам, животам. Задыхались от духоты и вони, и мешки берегли больше, чем ребра.

Ефим Кауров, подпрыгивая и поправляя прилаженный за спиной огромный мешок, тыкался от вагона к вагону, из одного конца поезда в другой, и клянчил:

-- Кормильцы, да сжалобьтесь! Третью неделю сесть не могу, допустите! Семь человек мал мала меньше ждут. Третью неделю...

-- Валяй в конец, там свободно!

-- Там прицепка!

-- Не пущают, был! Примите, касатики!..

-- Лети грачом! Сказывают -- некуда!

Проходивший по платформе Яков Шевчук остановился и прислушался. Потом решительно подошел к вагону, перед которым клянчил Ефим Кауров.

-- Эй, там, открой!

-- На энтой неделе приходи! -- отозвался насмешливый голос из-за двери.

Шевчук ударил прикладом в дверь.

-- Открой, говорю!

Дверь чуть приоткрылась. Кто-то выглянул в щель и, увидев винтовку, испуганным, сдавленным голосом бросил назад:

-- Ребята, заградительный!..

-- Лезь! -- скомандовал Ефиму Шевчук.-- Живо!

-- Сичас, один секунд, товарищ...-- захлебнулся неожиданным счастьем Ефим Кауров. Проворно, как обезьяна, зацепился за поручни и тиснулся в приоткрытую дверь.-- Спасибо, соколик, выручил из беды неминучей! Я с краешку... Вот тута, не обеспокою... мне вершочек один и надоть-то! Я, товарищ...

Из глубины вагона завозилось, зашипело, зацыкало потревоженное живое.

-- Молчу, молчу, почтенные, молчу! -- забормотал Ефим Кауров, устраиваясь на мешке у двери...


* * *


"Всем надо...-- думал Шевчук, медленно направляясь дальше по платформе мимо глухо гудевших, как ульи, вагонов,-- сейчас его не пущают, а доедет до следующей станции, он не будет пущать. Так и едут: к себе жалостливые, а к другому лютые. Время такое -- человек потерялся, один другого не видит".

У одного из вагонов стоял Васька Стучилин. Дверь в вагон была полуоткрыта. В то время как во всех других вагонах было темно, в этом тускло горел фонарь, и было просторно. Человек в железнодорожной форме спрыгнул оттуда и торопливо стал отсчитывать деньги Ваське. Васька, заметив приближавшуюся фигуру Шевчука, что-то тихо сказал железнодорожнику, и оба они отошли в конец платформы, в тень от багажного лабаза.

Шевчук подошел к вагону и заглянул в дверь.

Вагон наполовину был завален мешками и узлами. Несколько человек сидели на нарах и пили чай.

-- Свои, товарищ! Организация! -- подскочил один из них к двери, увидев голову Шевчука, всунувшуюся в дверь.

Шевчук ответил ему тяжелым взглядом. Не сказал ничего.

Вдали на полотне метнулось что-то живое, серое. Шевчук сощурил глаза и перехватил винтовку. Вышедший на смену Фомичев подошел сзади и тоже стал всматриваться, зевая и ежась, со сна. Уже можно было различить человеческую фигуру. Кто-то быстро бежал по полотну, спотыкаясь и припадая к земле. Фомичев разглядел первый.

-- Бабкин, с моста...-- проговорил он и вдруг забеспокоился.

-- Чего это он? Кричит что-то! Слышь!

-- Подожди! -- остановил его Шевчук, пристально всматриваясь.

-- Банда! -- крикнул вдруг Фомичев, расслышав, и стремглав бросился к караульному помещению...

Через минуту, окруженный плотным кольцом охранников, Бабкин рассказал, что к мосту на седьмой версте подступают банды, а через полчаса две платформы с паровозом уже готовились выехать к мосту. На платформах были навалены шпалы и мешки с песком, образуя прикрытие, поставлены два пулемета и разместились двадцать вооруженных людей.

-- Смотри за телеграфистом! Сволочи они! -- приказывал Шевчуку Лука Иваныч, влезая на паровоз.-- Приставь к нему Бабкина!.. Кольт за бугром приладь, в случае... Ежели "она" пойдет -- оттуда, больше неоткуда!

Перепуганный машинист трясся и слезливо просил Луку Иваныча:

-- Семейство у меня... Освободите!

Лука Иваныч, вытаскивая наган, сказал:

-- Я вот те освобожу!

И упер ствол нагана в небритую щеку машиниста.

-- Ежели да ты... Понял? Чхну -- и нет! Трогай!

Машинист с отчаянием повернул рычаг, и, когда паровоз уже тронулся, он высунул голову и крикнул двоим ребятишкам, крутившимся все время около паровоза:

-- Паша, детки мои, Степа, скажите матери -- не ждала... проп...

Шум колес и пара заглушил слова.

Ребятишки пробежали некоторое время рядом с уходившей летучкой, потом остановились, посмотрели друг на друга с плаксивыми лицами, как бы спрашивая один другого: "Нешто зареветь?"

-- Побегем в караулку, пулемет смотреть! -- неожиданно предложил Степка, почесав под коленкой. Посмотрели вслед уплывавшей в поворот платформе и разом оба стремглав понеслись к станции.

Обежав все закоулки станции, заглянули в фонарную. Там Васька Стучилин напихивал в мешок торопливыми и трясущимися руками непроданные катушки, камешки для зажигалок, цветные платки...

-- А к нам банда идет! -- в спину ему крикнул Пашка. Крикнул звонко, весело, будто с праздником поздравил.

-- Убирайтесь отсюда, пархачи! -- свирепо цыкнул Васька. Он тискал мешок и торопливо думал: "Успеть бы! Если Тишка с ними -- ничего! А то... В Ржаксе двух своих исковыряли... эх, мать... До села лугом три версты, больше не будет! В присадник -- и гайда!"

Затянул туго вещевой мешок, поддернул голенища хромовых франтоватых сапог, где были николаевские и керенки, и проворно, оглядываясь, скользнул на крыльцо.

-- Куда?

Голубые глаза -- как стенка, о которую с разбегу стукнулся лбом,-- откинули Ваську назад. У крыльца стоял Шевчук. Шинель -- застегнутая наглухо; через плечо -- пулеметная лента и на поясе -- пара гранат.

Васька вспыхнул, потом побледнел. Перевел дух и, набирая злобу, грудью надвинулся на Шевчука.

-- Отойди!

Голубые неморгающие глаза в упор смотрели на него. Как каменный врытый столб, тяжело стоял Шевчук перед крыльцом, расставив ноги и уперев приклад винтовки в нижнюю ступеньку.

-- Пусти! -- сдавленно глотнул выпиравшую злобу Васька.

Они стояли грудь с грудью, так близко друг к другу, что Васька слышал ровное, короткое дыхание Шевчука.

-- Иди назад! -- выговорил Шевчук, не шевелясь ни одним членом и не спуская с Васьки упорного взгляда.

-- А тебе что? Ты старший?

-- Иди в телеграф, к Бабкину!

-- Я в отпуску. При тебе Лука Иваныч сказал...

-- Никакого отпуска сейчас! Боевой пост...-- с расстановкой, ровным голосом произнес Шевчук и прошел следом за Васькой до двери в телеграфную.

-- Тут и будь пока!


* * *


Шевчук, неторопливо обойдя станцию, вышел к бугру, к пулеметчикам, и своим ровным, немного глухим голосом объяснил дистанцию прицела.

В это время глухо громыхнуло, и почти сейчас же застучал торопливый молоточек.

-- Наши! -- шепотом проговорил лежащий у пулемета и побледнел. Все слушали. Когда пулемет смолк, в один голос двое сказали:

-- Замолчал...

-- Посматривай больше туда вон! -- указал Шевчук рукой на перелесок, слева от железнодорожной линии.-- В случае если, то -- оттуда "она". Ляжьте все, бугор видать далече... Я пойду взгляну в станцию. Может, депеша есть.

Пашка и Степка встретили Шевчука у палисадника. Лица у обоих были потные и, как у волчат, блестели глаза. Перебивая один другого, словно играя взапуски, они начали рассказывать Шевчуку, что один дяденька побежал куда-то из станции и что у него тугой мешок...

Шевчук пересек палисадник и вышел на платформу, в конец.

-- Вот он! Вот он! -- в один голос закричали ребятишки, вскидывая руками.

По откосу насыпи, пригнувшись, убегал Васька Стучилин.

Шевчук снял винтовку и, поудобнее уставив правую ногу, старательно прицелился. Ребятишки, жадные захватить все: и пульку, вылетающуюся из ствола, и убегавшего дяденьку, крутили белобрысыми головами от винтовки к Ваське и от Васьки опять к маленькой дырке в конце ствола. И, как у галчат в гнезде, были раскрыты их рты.

Треснуло...

Васька Стучилин широко взмахнул руками, выпрямился и покатился под откос, ворочая, как крыльями, серыми полами шинели.

Там и остался лежать неподвижно мутным пятном.