# Море зеленое

Вячеслав Яковлевич Шишков

## Вячеславъ Шишковъ.


## МОРЕ ЗЕЛЕНОЕ


I.


Тайга -- море зеленое. Безъ конца раскинулась, безъ краю, къ студеному океану ушла. Тунгусъ въ тайгѣ, что рыба въ озерищѣ: нюхнетъ разъ,-- правильно путь выберетъ, вскинетъ глаза -- всѣ пути учуетъ. Отъ тайги рожденный, тайгою вскормленный съ любымъ звѣремъ потягается. Онъ здѣсь властвуетъ, тунгусъ. Но и ему невѣдомо, кто посѣялъ ее, кто взрастилъ, зеленую, кто волшебной чертой положилъ ей предѣлъ. Гдѣ край тайги?-- Нигдѣ.

Къ восхода на закатъ большущая рѣка катится тайгой. А въ нее съ полдня другая прибѣжала, поменьше. Вотъ тутъ, на раскрестьѣ двухъ водныхъ дорогъ, стоялъ купеческій станъ.


* * *


Дильдо -- дѣвица красивая. А когда родилась она, шибко гудѣла тайга, вѣтеръ въ тайгѣ крутилъ, выкручивалъ, валилъ деревья, фуркалъ вверхъ бѣлымъ столбомъ. Мать умерла родами, умиряя, говорила мужу;

-- Гляди, бойе, съѣдятъ шайтаны дѣвку-то... Береги.

Отецъ съ горя пить сталъ, пьяный въ тайгѣ и замерзъ. Добрые люди выкормили Дильду. А какъ подрасла, сама стала хлѣбъ добывать. Хорошо Дильдо бѣлку промышляетъ, прошлой зимой трехъ сиводушныхъ лисицъ убила, нынче съ знакомымъ тунгусомъ собирается медвѣдя бить, амикана-батюшку.

Дильдо -- тонкая, настоящая молодая елка. Какъ нарядится въ свой красный камзолъ, надѣнетъ халми, весь въ бисерѣ, да поведетъ чернымъ безпечальнымъ глазомъ, да улыбнется особой, своею улыбкой -- будь все небо въ тучахъ, солнце выглянетъ.

-- Дильдо, Дильдо! Хорошая моя, Дильдо! Бѣлочка, соболь черный!-- мурлычетъ про нее пѣсню молодой тунгусъ, пробирается по тайгѣ верхомъ на оленѣ.

Семнадцатая весна была роковой для Дильды. О семнадцатой веснѣ сердце дѣвичье цвѣтомъ кроется.

Дильдо, Дильдо! Хорошая моя Дильдо!

Да, я хорошая,-- поетъ про себя Дильдо, срывая голубой цвѣтокъ,-- да, я красивая. Гляди, молодецъ, какая у меня длинная коса, гляди, какія крохотныя, алыя губы.

Бѣжитъ Дильдо по тайгѣ, бѣжитъ и смѣется. А куда бѣжитъ -- не знаетъ, сама въ ладоши бьетъ, съ птичкой перемигивается.

-- Хочешь, молодецъ, быстрой бѣлкой взберусь на лѣсину? Лови, цѣлуй меня! Гей, молодецъ! Гей-гей!

О семнадцатой веснѣ уста дѣвичьи и ночами шепчутъ любовныя рѣчи.


* * *


Купецъ Лаврушка, какъ цыганъ черный, жилистый, глазомъ -- озорной, повадкой -- дикій.

Опустилъ Лаврушка длинные свои усы, говоритъ Дильдѣ:

-- Ну вотъ, и живи. Двадцать копѣекъ со штуки будешь получать.

Осталась тунгуска въ купеческой избѣ: шьетъ тунгусамъ камзолы, по двугривенному со штуки. Синій камзолъ шьетъ -- пѣсню про себя складываетъ, красный камзолъ шьетъ -- про вечернія огненныя зори поетъ, зеленый -- про тайгу. А сама тайнымъ глазомъ въ окошко посматриваетъ: изъ окна ей рѣку далеко видать. Замираетъ сердце,-- или ждетъ кого?-- вздрагиваетъ грудь подъ расшитымъ бисеромъ халми.

И зачѣмъ Дильдо пришла сюда? Гулять бы ей по тайгѣ съ ружьемъ въ рукахъ, караулить, какъ сохатый-моти -- лакомиться въ рѣкѣ водяной травой: пусти пулю -- много денегъ въ карманѣ будетъ. Нѣтъ, Дильдо, шей!


* * *


Мѣсяцъ въ самую высь взобрался -- любуется на тайгу, медлитъ спускаться.

Каждые ночь выходитъ Дильдо на берегъ рѣки, смотритъ на ея воды, на серебряный черезъ рѣку мѣсяцевъ слѣдъ.

Вся тайга спитъ. Давно въ избушкѣ угасли огни. Только Ульканча не спитъ, Дильду ждетъ.

Мѣсяцъ книзу пошелъ, серебряная передвинулась дорожка. Скрипнула дверь, зашуршала трава. Ульканча на тропинку уставился.

-- Дильдо, Дильдо!

-- Ну, я, Дильдо. Ну, что тебѣ?

-- Дильдо, скоро я куплю ружье. Ружье у меня будетъ хорошее.

-- Ну пусть...

-- Лебедя за версту снять можно.

-- Ну?-- и стоитъ передъ нимъ: волосы подъ луной синью пошли.

-- Дильдо, давай съ тобой жить.

-- Ха!-- Прощай, бойе! Иди своей дорогой.

-- Ой, Дильдо!-- Ульканча неладно ей шепчетъ вслѣдъ,-- ой, Дильдо, смотри!-- и, опершись на палку, долго смотритъ на убѣгающую тунгуску.

Потомъ самъ съ собой:

-- О! Ульканча еще не такую себѣ жену найдетъ. У Ульканчи ноги быстрыя, глаза зоркіе. Ульканча дорогого стоитъ.

Но мѣсяцъ вдругъ запрыгалъ въ небѣ, -- задрожалъ, разбѣжался искрами серебряный черезъ рѣку мостикъ. Вздохнулъ тунгусъ, провелъ рукавомъ по глазамъ.


II.


Время бы, кажется, Степану приплыть съ товарами. Купецъ ждетъ, не дождется молодого Степку, Степана Иваныча, своего приказчика.

А Дильдо... Что говорить про Дильду. Сроду не видала она Степку, а изныла вся. Чуетъ сердце, увидитъ она его невзадолги. И вправду, къ вечеру приплылъ Степанъ.

Дильдо на берегу костерь разводила, чай варить собиралась. И какъ взглянула на Степана, обмерла: онъ, онъ, настоящій! По немъ сердце ея дѣвичье томилось, его и во снѣ она видѣла пять ночей подрядъ.

-- Онъ. Настоящій... Онъ.

Лицо у Степана бѣлое, волосы свѣтлые, въ завиткахъ, бородка курчавая, бѣлый, не то, что Ульканча, не то, что тунгусы. Если бъ подошелъ къ ней, приласкался, крѣнко-на-крѣпко она поцѣловала бы ого. У нея душа горитъ русскаго поцѣловать, бѣлаго,-- у него глаза голубые, словно межъ бѣлыхъ облаковъ кусочекъ неба. Вотъ идетъ.

-- Эй, Дильдо!-- кричитъ хозяйка съ берега.

Но Дильдо но слышитъ, другой голосъ ловить ласковый.

-- Ты у хозяина живешь?

-- У хозяина.

-- Угу!-- Степанъ въ упоръ взглянулъ по-грѣшному въ ея глаза.


III.


Хорошо въ тайгѣ лѣтомъ. Прохладно и тихо. Хвоей дышетъ тайга.

Дильдо любила знойнымъ дномъ вырваться изъ избы въ тайгу на цѣлый день.

И однажды, когда ея сердцу стало грустно, лежала она на мшистой полянѣ, руки за голову, и глядѣла то на бѣлое облачко, то на верхушку сосны, гдѣ притаилась бѣлка. Ни о чемъ не думала, только сердцемъ грустила.

Эй, запѣть ей веселую, ударить въ небо звонкимъ голосомъ, чтобы облачко розсѣялось, чтобы опрокинулась навзничь бѣлка.

-- Эй, ты, бѣлка! Уходи! Убѣгай!

Дильдо вскочила, да камнемъ въ бѣлку, а сердце еще сильнѣй замерло, и покрылись глаза слезой. И опять легла она на пушистый мохъ, закрыла глаза рукой въ серебряномъ большомъ браслетѣ, жалобно затосковала:

-- Ой, Дильдо! Почему ты одна? Нехорошо одной жить. Скучно одной жить. Очень больно сердцу. Ой, Дильдо!

И чувствуетъ Дильдо, дрожитъ ея голосъ:

-- Русскій не любить Дильду. Степану не нужна Дильдо. Куда ему, зачѣмъ ему Дильдо? Онъ любитъ русскую. Тамъ, говорятъ, далеко, много русскихъ живетъ. Тамъ, далеко, Степанъ далекую любить. А Дильдо все одна...

И чувствуетъ Дильдо,-- катятся слезы.

-- Нѣтъ! Нѣтъ!-- открыла глаза, привстала, всплеснула,-- мой Степанъ!

А Степанъ возлѣ сидитъ, у ея ногъ. Глядитъ на ли льду голубыми глазами, улыбается.

-- Ты откуда? Ты какъ пришелъ?-- вся вспыхнула Дильдо и похолодѣла.

Степанъ прищурился, покрутилъ усъ, и жадно впился въ ея алыя губы.

Зеленымъ шумомъ зашумѣли тогда сосны, бездоннымъ глянуло голубое небо, и такую радость почуяла Дильдо, на всю тайгу прозвенѣлъ ей голосъ, и, какъ облако къ горѣ, приникла она къ Степану.

До самаго вечера слушали они, двое, шелестъ тайги, стукъ дятла, хорканье веселыхъ бѣлокъ.

Дильдо звонко смѣялась, била въ ладоши, цѣловала Степана, а когда сквозь хвою колыхнулся свѣтъ вечерней звѣзды, сталъ Степанъ сказывать сказки. Онъ хорошо говоритъ по тунгусски, Дильдо все понимаетъ, слова не проронитъ, а глаза такіе, большіе.

-- Какой такой Иванъ-Царевичъ? Скажи. Ну, волкъ,-- знаю. Волькъ, волькъ!-- улыбаясь, твердила она по-русски,-- а какая жаръ-птица? Скажи.

-- А вотъ такая, ежели прилетитъ сюда, сразу осіяетъ. Отъ свѣту могутъ глаза лопнуть.

-- Ой! страшно. Я убѣгу, Степанъ. Лови!-- ловко прыгнувъ, скрылась она въ голубомъ сумракѣ.

-- Дильдо! Стой! Слушай, Дильдо...-- взмолился выскочившій изъ потайной чащи Ульканча и преградилъ ей руками путь.

-- Прощай, бойе!-- задорно кричитъ Дильдо,-- теперь прощай!-- и, обдавъ полымемъ Ульканчу, круто бросилась прочь.

Стоитъ Ульканча, стиснулъ зубы.

-- Я все видѣлъ. Я все знаю,-- и, взмахнувъ острой пальмой, ловкимъ ударомъ ссѣкаетъ молодую елку.


"Пряникъ осиротевшим дѣтямъ", Петербуръ, 1916