# Попутчики

Вячеслав Яковлевич Шишков

## Вяч. Шишков. Попутчики


Вот, кум, ты толкуешь, что на войне страху натерпелся, то есть в том смысле, что оторвало от твоего, скажем, туловища ногу. Отлично, хорошо. Ну, и я хотя, допустим, в полных сражениях, слава те Христу, не бывал, а ужасу этого самого натерпелся ой-ой сколько.

Происшествие это происходило с моей личностью в девятнадцатом году. А тот годив ой-ой какой был, сам знаешь. Поди, помнишь очень прекрасно, какие тогда голодные времена проистекали, то есть никогда и не думали, что времена такие придут несмотря на библию.

Например, как можно было допустить, что не будет хлеба? Да об этом и не думалось. И в голову не приходило. Как воздух, как земля. Нешто когда-нибудь мысленно было подумать, что не будет воздуха? Сроду нет. Так же и о хлебе. А вот пришло. Что делать? Надо в деревню ехать, у меня там все-таки родственники.

Ну, ладно. Коротко сказать, прожил я в деревне припеваючи. Кой-какие вещишки выменял, -- по части штанов деревня очень голодала, то есть мужики, -- ну, там, ситцу имелось, еще куска три мыльца пахучего, да кольцо золотое, перстень. Образовалась у меня через это самое довольно большая сумма масла, яиц, крупы, баранчик еще фунтов на тридцать, и всякой всячины. Господи, думаю, довезу ли? Ведь уж очень по дорогам-то грабят отряды-то эти самые. А у меня узлов, узлов... И в полы-то масло зашито, и в карманы-то, и под подкладкой в спине у пальта, ну, чисто колодина, просто повернуться неудобно... Даже публика на станции покашиваться стала, потому лицом я тощий, а корпус -- господи помилуй, страсть.

И напало на меня малодушие. Нет, думаю, в этот поезд не сяду, а обожду другой, дешевку. Там все-таки попроще.

Вдруг поезд подкатил. И слышу:

-- Иван Терентьич! Иван Терентьич! Землячок!

Я глазами верть-верть... Батюшки! Санька Богданов, матрос, с нашей волости.

-- Здорово, Александр Семеныч! Ты куда-то? -- кричу.

А он:

-- Куда? В Питер. А ты куда?

-- Я тоже в Питер.

-- Садись скорей. У нас спокойно. Эй, братва, подсоби-ка земляку!

Другой матросик выскочил живым манером, схватил узлы: ну, кой-как влез я, поздоровались с Богдановым. Богданов говорит:

-- Это что? Провизия? Ничего, вполне можешь. У нас целый вагон матросами занят. Всякого добра везем. Наш отряд в Сибирь ездил, для команды заготовляли -- ну, значит, и себе. Вот залезай на полку да лежи смирно, не бойся. На следующей станции как бы чего не вышло. Заградиловка там свирепая, говорят... Да ты не бойся. Полезай, спи... Ночь скоро.

Залез это я на верхнюю полку и чувствую -- опять малодушие подступает ко всему, значит, естеству. Думаю--отчаянный народ эти матросы, такую кашу заварят, что и... Однако делать нечего, стал разоблакаться, снял пальто, скрючился, лежу. Рад не рад, поехали.

Богданов то да се, спросы да расспросы.

-- У нас, -- говорит, -- дело на Урале было, возле Екатеринбурга, -- говорит. -- Мы пятерых из ихнего отряда ухлопали, да наших двое тоже полегло... Целая война была... Да ты не бойся...

-- Я ничего, -- отвечаю, -- не боюсь.

А самого, чую, стала трясавица трясти, труслив я сделался ужасно, -- чуть что, в роде, например, какого факта или, скажем, агитации -- руки-ноги ходят.

Ну, лежу это я, значит, на верхней полке в транспорте, все честь-честью, а подо мной, на нижней полке, товарищ сидит, Богданов.

-- Я, -- говорит, -- и раньше, когда езжал в одиночку, у меня завсегда было благополучно вследствие, например, отрядов каких заградительных. У меня разговоров мало. Например, досмотр. Я, -- говорит, -- вынимаю револьвер и говорю: "Ищи, товарищ. Только упреждаю, ежели найдешь -- все твое, ежели не найдешь -- тут и ляжешь". Тот помнется-помнется, нюхнет, чем пахнет револьвер, да и прочь пойдет.

-- Известно, -- говорю это я Богданову, -- вы все-таки моряки, народ отчаянный... Только с вами свяжись. Беда с вами...

Вдруг, братец ты мой, Богданов как скомандует своим:

-- Эй, братва! Приготовсь! По одному возле окон с винтовками... Боевые патроны вложены? Штыки выставить наружу. Трое е винтовками на переднюю площадку, трое--на заднюю... Отцеплять вагон не давать, в случае -- залп! А то одних дураков, вот так же ездили, отцепили, поставили на запасный путь да расстреляли... Ну, марш!.. Сейчас станция.

Батюшки мои! Отцы родные!.. Заколотилось тут у меня сердце, а волосы дыбором, дыбором. "Вот так, -- думаю, -- влопался в хорошее дельце... Да лучше бы я на карачках по шпалам до Питера дополз".

-- Товарищ, -- говорю, -- дорогой мой товарищ, землячок... Ну, он видит, что я побелел весь и зубами чакаю, говорит мне:

-- Да ты, земляк, пе бойся, пустяки. Ну, малость постреляем, и шабаш. Эка штука.

-- Эх, -- говорю, -- товарищ дорогой. У меня жена, дети, теща старого возраста... А ты один, как перст... Нельзя ли как ни то по-тихости, чтоб без перепалки.

-- Может быть, -- говорит, -- все обойдется как нельзя лучше. А может -- кровь прольем. Лежи, знай.

А сам он вытащил из кармана, из клеша, браунинг, положил возле себя, из другого кармана--другой браунинг, тоже положил, поясом обвязался. А у пояса с одного-то бока револьверище огромный, а с другого бока нож в аршин... "Ну, -- думаю, -- смерть..." А матросня вся, значит, по своим местам с винтовками, как приказано.

Я начал озираться, куда бы в неопасное место залезть на случай всеобщего бою, например, под лавку или, извините, в уборную, там все-таки железный бак. Да уж как-то и поглупел сразу, нашло отчаяние, ну просто окончательно приуныл, думаю: "Твори бог волю свою". То есть, ну прямо сковало меня страхом, то есть пошевелиться не могу, как муха в паутину влип.

Покосился я вниз:

-- Товарищ, земляк! Что ты делаешь! Это у тебя что?

-- А что?

Гляжу, круглую штуку выкатил, чугунную, в два хороших кулака величиной и с трубочкой; гляжу, другую выкатил, атак с небольшой арбуз ростом.

-- Да ведь это бомбы у тебя! -- кричу. -- Что ты делаешь!

-- А что такое? Ну, бомбы.

-- Да ведь ты все на свете погубишь! Ах, ах...

А он:

-- Ни чорта не будет... До самой смерти...

А сам ухмыляется, и не хорошо так ухмыляется, будто не в себе.

-- Что же это ты со мной задумал сделать-то, товарищ! -- хнычу я, ни жив ни мертв, -- а еще называешься земляк... Зачем и звал тогда на этакую погибель... Да пропади оно пропадом и масло всё, и транспорт-то окаянный весь!.. Господи, не дай без покаяния погибнуть...

А тут и поезд тише, тише, в окнах огни замелькали, станция... Уперся я на локти, схватился вот этак за голову, не дышу.

-- Эй, Прохоров, ручные бомбы приготовил? -- спрашивает мой земляк.

-- Есть!

-- Дай-ка сюда парочку. А сам к выходу иди, в случае чего -- не плошай.

-- Есть!

Я стал тут своих домашних вспоминать, навеки прощаться, в мыслях грехи которые начал перебирать. Жду смертного конца. "Ну, -- думаю, -- аминь".

А в окнах темень, ночь. Только слышу, толпой идут по платформе, и голос этакий в роде как строгий:

-- Эй, товарищи, приготовьтесь. Досмотр будет.

Матросы ощетинили винтовки в окнах, да как зыкнут:

-- Какой тебе досмотр! Матросы едут.

-- Все единственно. Это не касаемо. Досмотр.

Тут поднялся мой Богданов, ни мал пи велик, под потолок ростом, в обе руки арбуз, да к окну:

-- Я те такой досмотр дам, что от вас одни подметки останутся! Это видишь? -- а сам арбуз-то в окошко и выставил. -- Вдрызг!!

-- Ая-яй...--защурился я, шепчу отходную. -- Прости, свет белый... Детушки мои, детушки... -- И словно я провалился куда, как есть ничего не помню. В роде как паралик хватил. Очухался -- едем.

-- Никак, поехали?

-- Поехали, -- говорит Богданов; колбасу, сидит, кушает. -- Давно, -- говорит, -- едем. Ничего, спи, все благополучно. Скоро станция.

Я в ответ:

-- Покорнейше вас благодарю. Это какая станция будет?

-- Петушки.

-- Вот мне в эти самые Петушки и надо.

-- Да ведь ты, Иван Терентьич, в Питер едешь. -- Это земляк- то говорит, Богданов-то.

А я ему:

-- Оно верно, что в Питер, ну, только тут у меня шурин. К нему обещал я.

-- Какой же это шурин! Словно бы шурина у тебя не должно и быть.

-- Ну, как это не должно. Вполне есть, -- отвечаю.

А действительно, какой же у меня шурин. Сроду не было. Ну только нет моего желанья ехать -- и шабаш.

Взял я свои торбы с узлами, выбросал в окошко, сам кой-как вылез из транспорта, да прямо к станции начальнику.

-- А не можете ли вы, --говорю, -- врачебную скорую помощь оказать проезжающему насчет лекарства!

-- Кому это!

-- А собственно, например, будем так говорить, мне самолично.

А он:

-- Идите в приемный покой. Что с вами!

-- Да в роде как сильная холера, -- говорю. -- Очень животы схватило. И весь трясусь.

1921 г.


------------------------------------------------------------------------------


Текст издания: Торжество. Шутейные рассказы / Вяч. Шишков. -- 4-е изд. -- Москва: Недра, 1931 ("Мосполиграф", 16-я тип.). -- 145 с.; 21х15 см.