# Экзамен

Вячеслав Яковлевич Шишков

## Вячеслав Яковлевич Шишков. Экзамен


Рассказ


-- Ну, так как? Это ваше последнее слово, Надюша? -- выразительно спросил Утконогов.

-- Да, самое последнее... Вы сами посудите, Петр Федотыч... Я, конечно, за кондуктора пошла бы, но страсти боюсь, что вы на экзамене обрежетесь.

-- Пожалуйста, в смысле экзамена не сомневайтесь. Например, я все выдолбил как нельзя лучше. Вот разбудите меня в самое ночное время и задайте вопрос...

-- Ах, что вы говорите!.. Разве я могу, будучи, без сомнения, девицей, будить в ночное время спящих мужчин во сне... А вдруг вы вскочите и замест экзамена начнете мужские глупости... А вот я вам, Петр Федотыч, прямо отвечаю: ежели вы, без сомнения, провалитесь, то за меня сватается один солидарный женишок.

-- Кто такой? -- оторопело спросил Утконогов.

-- Да уж есть, -- кокетливо протянула Надюша; круглые, нажеванные щеки ее налились улыбкой, как яблоко. -- Сватается за меня Кузьма Ефимыч Жеребяткин... Они не советуют за вас выходить, а я, без сомнения, напротив...

Утконогов шел домой в большом волнении. Да, черт тя ешь, этот самый Жеребяткин конкурент по всем статьям. Этот самый Жеребяткин не кто иной, как нарядчик кондукторских бригад. Вот кто Жеребяткин. И Надюша, видать, не промах: у Жеребяткина хозяйство ай-люли, одних свиней штук пять. Ах, дьявол!

-- Ну да ничего... -- сказал он вслух. -- Ведь экзаменатором-то мой знакомый техник назначен, Лебеда.

Через два дня Петр Федотыч отправился на экзамен и зашел к невесте.

-- Ах, до чего вы интересные собой, -- сказала девушка. -- Только смотрите, как бы не сбили вас. Такой вопрос поставят на ответ, что... Например, меня на экзамене в комячейке спросил инструктор: а где живет Карл Маркс? Я сказала: они померши. А мне сейчас же опровержение: Карл Маркс живет в сердцах пролетариата. Представьте! Я, без сомнения, не могла знать, и чрез эту неприятность чуть не слегла в обморок.

Петр Федотыч весело расхохотался и сказал:

-- Этих паник я не признаю. А раз вы жили в городе у генеральши, позвольте облобызать вашу ручку, мадмазель.

И пошел через село на станцию в полном душевном равновесии.

Но, отворив в контору дверь, он вдруг оцепенел: за письменным столом сидел старший слесарь усач Григорьев и вместо знакомого техника нарядчик кондукторских бригад Жеребяткин. На мгновение в мыслях пораженного Петра Федотыча промелькнула с язвительным хохотом Надюша, он в страхе зашевелил губами, его усы сначала поднялись кверху, потом загнулись назад, как у моржа.

-- Заставляете себя ждать, -- сухо встретил Жеребяткин и оправил свой новый красный галстук.

-- Извиняюсь, у меня часы отстают, -- убитым голосом промямлил Утконогов и подумал: "Боже, боже... Он экзаменатор. Прощай, Надюша!"

-- Прошу занять место... Напоминаю, что экзамен поведу по всей строгости, согласно экономических потребностей и вообще новых веяний во всех подобных начинаниях, а также будучи идеологическая подоплека. Итак, приступим.

Нарядчик Жеребяткин говорил хотя высокопарно, но вяло и скрипуче, точно стонал. У него флюс, адски болели зубы.

У Петра Федотыча екнуло сердце, но он овладел собой и ответы давал с треском, правильно, четко и толково. Нарядчик Жеребяткин недовольно крякал.

Прошло больше часа. Все трое взмокли от напряжения и жаркого солнечного дня.

Почти вся инструкция блестяще исчерпана. Петр Федотыч даже сверх программы изобразил карандашом схематический чертеж сцепления вагонов обыкновенной и уленгутовской стяжкой.

-- Я полагаю, довольно бы... По-моему, товарищ Утконогов выдержал и заслуживает кондукторского звания, -- сказал Григорьев, облизнув пересохшие губы.

Утконогов засиял, ему ужасно захотелось расцеловать Григорьева.

-- Что? Как это довольно! -- оживился Жеребяткин. -- А вот мы испытаем, на сколько градусов у него котелок варит. -- При этом нарядчик Жеребяткин так сильно засопел, продувая ноздри, что подвязанная к флюсу вата полетела клочьями.

-- Отлично. Хорошо, -- сказал он, хватаясь за больную щеку. -- А вот, например, в товарном вагоне везут покойника. Что это: живность или груз?

"Ну, на этом-то не собьешь меня", -- подумал Утконогов и бойко ответил:

-- Никакой покойник не может почитаться живностью, раз он умер. Живность шевелится и чуть что -- должна поднять крик. Например, корова издает вроде мычанья, петух поет. Под товар тоже подвести нельзя, все-таки это бывший человек, и в смысле товарооборота не может быть и речи. А просто -- покойник. Довольно странный, сбивчивый вопрос.

У экзаменатора глаза стали круглыми и завертелись.

-- Ну, так, -- сказал он. -- А вот что значит: находясь на службе, кондуктор должен являться в трезвом состоянии? Что обозначает трезвое состояние? Например, я могу выпить ужасно много, и как только начинаю ругаться на татарском языке, значит -- стоп. А другого с трех рюмок развезет. Как тут сопоставить?

Григорьев хихикнул в рукав, а Петр Федотыч, чуть подумав, ответил:

-- Трезвое состояние значит, когда человек не шатается, не ругается и все понимает.

-- Так это и Григорьев, ежели окончательно будучи напьется -- не шатается, не ругается, а сразу ляжет на обе лопатки, как бревно, и все понимает.

Григорьев опять хихикнул и сказал:

-- Это к инструкции не касаемо, к чему же сбивать?

Но Петр Федотыч нашелся:

-- Трезвый -- значит ничего не надо пить.

-- Извиняюсь, -- сердито запротестовал экзаменатор. -- Такого правила в инструкции не сказано, чтоб из общества трезвости. Ну, ладно. Этот вопрос спорный и вытекает из крепости естества. А вот... -- И он задумался. -- Вот скажите мне, что надо делать, ежели в поезде есть вагоны с негашеной известью?

-- Я должен убедиться, -- начал Петр Федотыч слово в слово по инструкции, -- что в этих вагонах нет щелей и дыр и люки закрыты настолько плотно, что устранена всякая возможность проникновения в вагоны дождя, снега и тепе.

-- Что, что? Это что за "тепе" такое? -- изумился экзаменатор и стал перелистывать инструкцию.

-- Я и сам призадумался, -- грустно ответил Петр Федотыч. Чистосердечно сказать, не понял. Но безусловно -- сырость, раз известь негашеная. Я так полагаю, что озорники, которые ездят на крышах, например, во время революции... И прямо, извиняюсь, с крыш это самое... А в крышах, конечно, щели. Ну, и потеке.

-- Тьфу ты! Ничего ты, сударь мой, не понимаешь. Тут пропечатано: дождя, снега и т. п., то есть -- и тому подобное, а отнюдь не и тепе.

-- Я не знал. Тут неясно... -- упавшим голосом проговорил Утконогов.

-- Ага, неясно! -- обрадовался Жеребяткин. -- Это не ответ. Для кондуктора все должно быть ясно.

Григорьев твердо сказал:

-- Протестую. По моим соображениям, какая же может быть сырость, кроме снега с дождем? Ответьте мне сами-то, товарищ Жеребяткин.

-- Сырость? -- заносчиво проговорил Жеребяткин. -- Сырость может быть всякая. Мало ли какая сырость бывает...

-- Например?

-- Ну сырость... Мало ли там. Сырость -- это... Ой, ой... Батюшки, стрельнуло как! -- Он схватился за щеку и, весь перегнувшись, побежал по комнате, широкоплечий, приземистый, с брюшком.

А слесарь Григорьев резонно говорил:

-- Как я осистен, то подписываюсь руками и ногами под ответом товарища Утконогова. Ответ правильный. Кроме как от безобразий, никакой сырости в естественной природе и не обнаружено вредной для извести. Вопрос исчерпан.

-- А вот, -- раздалось от окна, и Жеребяткин прикултыхал на место. -- А вот ответь. Сидишь ты в порожнем отделении и побился, скажем, об заклад с другим кондуктором. Ты говоришь: "На таком-то перегоне поезд обязательно сойдет с рельс". А тот отвечает: "Нет, не сойдет". И действительно, поезд прошел благополучно, и ты проиграл. Хвать, а денег-то и нет, заплатить-то и нечем. Ты бежишь в ночное время, когда все спят, и начинаешь вежливо трясти свою мать и говоришь ей в сонном виде: "Матка, дай-ка скорей деньжат!"

-- Никак нет, -- возразил Петр Федотыч. -- В силу параграфа тридцатого кондуктор не должен без надобности беспокоить пассажиров, особливо ночью.

-- Но, во-первых, не без надобности, а во-вторых -- это же твоя родная мать?..

-- Это меня не касается. Ежели, скажем, мой отец, покойник, придет с того света да начнет в вагоне стекла бить, я и отца на ближайшей остановке вышвырну в вежливой, но твердой форме. Во-вторых, согласно параграфа пятнадцатого, я не имею права занимать порожние отделения.

-- Так, так. Ну что же, все? Хорошенько обдумай мой вопрос.

Утконогов подумал и сказал:

-- Да, все.

Нарядчик Жеребяткин вильнул бритой, в ермолке, головой и пристукнул в стол ладонью.

-- Ага, все? По-твоему, все? А вот и врешь. Как же ты смеешь, черт тебя бери, биться об заклад, раз у тебя на перегоне не благополучно?.. Извольте радоваться, вместо того чтобы подать на паровоз тревожный сигнал, он, каналья, бьется преспокойно об заклад и идет как ни в чем не бывало будить родную мать, а тут поезд через три минуты должен кувырнуться!

-- Ага, конечно... Я сейчас же...

-- Ах, сейчас же?! Нет, брат, поздно! Поздно, черт тебя дери!! Что у тебя там было на путях! Шпалы выворочены, рельс развинчен или бык лежал? Отвечай!!

-- Откуда же я могу знать?..

-- Ах, вот как! Он, каналья, бьется с каким-то паршивым ослом об заклад и не знает, почему бьется?.. Харррашо-о...

-- Я протестую! -- крикнул слесарь Григорьев и весь взъерошился. Его глаза на прокоптелом лице сердито белели. -- Ерунда какая-то! Он же инструкцию отлично знает, а вы нарочно запутываете. Прошу задавать вопросы по существу понятий, а это уже вроде как тенденция. И, кроме того, остается недоказанным, что он каналья. Я протестую. Прошу называть товарищем. И на "вы".

Такое заступничество растрогало Петра Федотыча. Губы затряслись, на глазах показались слезы.

-- По-моему, довольно, -- авторитетно сказал Григорьев. -- Вполне достоин своего звания. Заявляю, как осистен.

-- Последний вопрос, самый понятный, незапутанный, -- проговорил экзаменатор и весь хищно сжался, как на мышонка кот.

-- В вашем вагоне, товарищ Утконогов, едет беременная женщина. Понятно? И вот она случайно родила двойни, что вполне допустимо инструкцией. Понятно? -- мотнул он головой Григорьеву. -- Ну, вот. Что же вы, товарищ, должны сделать? Скорей, скорей...

Петр Федотыч потер лоб, быстро припоминая всю инструкцию.

-- Я должен разыскать кондуктор-фельдшера; если такового не имеется, я должен... Больше в инструкции ничего не сказано...

-- Надо шевелить мозгами! -- почти крикнул Жеребяткин.

-- Я, конечно, буду искать бабушку промежду пассажиров, которая повитуха. В случае неимения налицо таковой, буду умолять всякую попавшую женщину...

-- Ну, ну! -- торопил Жеребяткин.

-- Ежели таковой не повстречалось бы во всем поезде, что невозможно допустить... Я кой-как... конечно, я не спец по части новорожденных младенцев, но...

-- Чушь! -- оборвал Жеребяткин. -- Совсем не то.

-- Я на первой же остановке честно, благородно, соблюдая вежливую форму, должен отнести роженицу в приемный покой, а также двух появивших младенцев.

-- Чушь, чушь! -- торжествующе сказал Жеребяткин. -- Далеко не в этом суть вопроса.

Петр Федотыч в замешательстве переминался с ноги на ногу. Слесарь Григорьев поспешно вышел в другую комнату и поманил пальцем Жеребяткина.

-- В чем суть? Я тоже ничего не понимаю... -- тихо и конфузливо спросил он.

-- Да очень просто, -- весело подмигнул Жеребяткин. -- Ведь младенцев-то два... Понимаете? Ежели б один, ну, тогда он прав... А то два...

Когда Жеребяткин до конца объяснил, в чем дело, Григорьев сквозь сдержанный смех воскликнул:

-- Ах, ерш те в гайку! Совершенно верно!.. Хы-хы-хы...

-- Надо скорей кончать, -- сказал Жеребяткин, ковыряя спичкой зубы. -- У меня рукобитье сегодня... Надюшку-то Дроздову знаете?

-- Поздравляю, поздравляю...

И оба вышли фертом к взволнованному Петру Федотычу.

-- Ну что ж, знаете?

-- Никак нет.

Слесарь Григорьев, совершенно неожиданно для Петра Федотыча, крепко и внушительно сказал:

-- Стыдно этого не знать, товарищ! Это даже дураку ясно. Какой же ты после этого, к чертовой матери, кондуктор?

-- В чем же суть? -- весь уничтоженный, продрожал голосом Петр Федотыч.

-- Ты должен, -- поднимаясь и рубя ладонью воздух, стал чеканить Жеребяткин, -- после установленного факта в рождении, ты сейчас же должен стребовать с этой самой мадам дополнительный билет. Один младенец бесплатно. А ежели два образовались в поезде, это уж целый билет дорога заработала. Итак, резюмируя способности мозгов, ты чрез полгодика можешь явиться для вторичного экзамена об это место.

Петр Федотыч качнулся, мотнул головой и, сдерживая гнев, угрожающе сказал:

-- Ну, в таком разе мы с вами, гражданин Жеребяткин, посчитаемся... Я найду правду. Теперь не прежние времена... Так влетит, что...

И экзаменаторам действительно влетело.

1922