# Кум

Вячеслав Яковлевич Шишков

## Вяч. Шишков. Кум


До сей поры об этом самом невозможно было высказаться... Ну, раз открылась полная возможность сделаться чистосердечным, я тебе сообщу, как, например, в учредительное собрание депутатов избирали, то есть какие существуют на свете мерзавцы, даже и среди друзей. Это в роде моих личных впечатлений и порывов для периодической печати, а также для всей России и Америки.

А раз ты специальный издатель всех сочинений, то пиши. Это во-первых. Второй же параграф, исходя из гостеприимства, покорнейше прошу выкушать стаканчик пивца, и вот поросеночек с огурчичком. Курсив мой.

Речь будет о куме моем, чёрт его бей, Петре Сидорове. Невзирая, что кум, а настоящий сукин оказался сын он, то есть в отношении максимальности. Впрочем, я говорю не о нем, а для периодической печати, -- о нем же, царство ему небесное, не стоит и упоминать: убили его, подлеца, в прошлом году, к белым перекачнулся, да к красным, да опять к белым, зеленых каких-то организовал, почитай полсела спалил у нас.

А вот о себе я для ясности слов должен определить так: я сам по происхождению социалист, земским членом был, то есть бывшим, и к тому же -- мужик. А, Васютка! На, сахарку... Это наследник мой... Хлопни дяденьке в ручку... Да подбери сопли-то... Пшел вон!.. Эй, мать, возьми!..

Да. Как я форменный социалист, то и мысли у меня были крайние. Но оказались люди, которые вдвое крайнее меня. Это большевики. Я не мог тогда это перенести, а также ихних убеждений.

А в силу того, как у меня положен от господа бога или от самой природы агитаторский талант, то я порешил открыть пропаганду напротив большевиков. Мужики же наши -- круглые дурни, -- что они могут понимать в программе развернувшихся событий? -- и ходили, как бараны, после революции. Поэтому я поехал говорить в соседнее село Прудики речь, потому что через неделю выборы. Село большое, мужики все знакомые, друзья, и родни полдеревни.

-- Я вам, товарищи, в трех словах, -- и стал красноречиво произносить, как по-печатному, часа два, пожалуй, а сам беспрекословно повторяю, что в трех словах, по причине того -- иначе не станут слушать.

Тут я увидел, что моей речи не будет конца, и сейчас же закончил такими словами:

-- Голосуйте за эсеров! Да здравствует социализм! Долой тирана-царя! -- и моментально роздал свои списки. Вижу, очень печальные лица у всех, несмотря, что поддакивали.

-- Вы чего же, ребята, печальные? Полные права, свобода. Надо веселей.

Тогда мужики стали гнусить таким фасоном:

-- Да оно, конешно, можно бы и веселей; веселей, так оно веселей и есть. Можно и по-веселому.

Тут я сметил в глазах у мужиков и даже женского пола недоверчивость и решил действовать во всероссийском масштабе...

-- Да ты пей! Чего не пьешь-то? Ну, за здоровье рабоче-крестьянской власти, коли так... Эй, Акулина, нацеди-ка еще пивца!

Слушай дальше. В это самое время выдвигаются на передний фасад четверо смелых мужиков и желают сделать такое предпринятие:

-- А как насчет войны? Ты за войну стоишь, али не за войну?

-- Войны никакой, -- твердо отвечаю им. -- Полный мир... Штыки в землю!

-- А как насчет земли? А как налоги, поборы разные?

-- Земля вся, до порошинки, ваша. Никаких поборов, ни контрибуций, ни аннексий.

Мужики сказали:

-- Правильно, Матвей Кузьмич, правильно. Это приятно. Ну, а царь?

Я разгладил на обе стороны бороду и крикнул в полный голое:

-- Какой еще вам царь? Вся власть ваша, мужичья да рабочая.

Тогда это крикнул я от всей души насчет власти-то, а в последствии времени обнаружил, что неожиданно для эсеровской партии в большевицкую плацформу залез. Курсив мой.

А мужики засияли, стали веселыми и вздохнули. Я сейчас все сметил это и хотел дальше катать, то есть развить плацформу. Подбоченился и крикнул:

'-- Православные! Вот теперича в трех словах а буду говорить в порядке дня...

Тогда все село загалдело:

-- Зря это! Не надо... Верим, Матвей Кузьмич, верим. За твой список подадим.

Я внимательно покачал пальцем и сказал:

-- Ну, ребята, в таком разе, смотри, не подгадь! Так за мой список и жарь. А за большевиков -- боже упаси... Самые враги народа.

-- Не беспокойся, что ты! Неужто подведем тебя? Уважаем вполне... Первый приятель... И в земство выбирали завсегда... А большаки нам -- тьфу!

-- Можете клятву принести?

-- Хоть на всех крестах. Зови попа! Вот, воли так...

Тут мужики сдернули шапки, закрестились, и я вполне довольный уехал. Таким способом я пустил пропаганду во всю окружающую окрестность. И до того, скажу тебе, охрип и стал ужасно какой нервенный. Как прикатил домой, сразу слег, и случилось у меня в роде воспарения нутра, потому все холодный квас глотал на митингах, сначала думал: тиф. Десять дней, как одна копейка, влёжку. На одиннадцатые сутки встал и спросил супругу насчет выборов. И тут, сделай одолжение, милый человек, как ваше имя-отчество, вдруг супруга ответствует что прошли большаки, дескать! Как так большаки? А наши? Мои-то списки? Маленечко и твои, говорит, быдто проскочили. Позеленело у меня в обоих глазах.

-- А в Прудиках? -- спрашиваю.

-- В Прудиках, -- говорит, -- одни большаки.

Я тогда не мог этого пережить, опрокинулся на постельник и закатил глаза. "Господи, господи, что же это такое обозначает?.. В Прудиках! Большевики!.."

Тогда баба, по глупости, зачала видать в упор поносные слова:

-- Ах ты, смутьян проклятый, и охота тебе этим поганым делом заниматься, ведь чуть не сдох, хошь ребят-то пожалей! -- и тому подобное.

Я вскочил п стал поспешно обуваться, возражая, что такой срам во всероссийском масштабе не ее башке понять.

И на лошади прямо в Прудики.

На мое счастье праздник господень был, обедня кончилась. Я встал в телеге дубом и, несмотря на радостные приветствия мужиков, что я, слава богу жив-здоров, давай их, сукиных сынов, нецензурно пушить. Курсив мой.

-- Ах вы, мазурики! Клятвопреступники! Предатели! Ведь вы ж, мужики, божбой клялись! '

Гляжу, отец Порфирий стоит в камилавке, улыбается.

-- Это, -- говорит, -- так полагаю, из-за тактики...

Тогда вышел из заду на первый фасад брюхан, кабатчик Федор Капустин, тряхнул картузом и на мои слова произнес, будь он проклят, так:

-- Все это дело, -- говорит, -- оборудовал твой кум, Петр Сидоров, Васюткин крестный. Он накануне самых выборов приехал. Голосуйте, -- -говорит, -- за большевиков, они больше всех дадут, потому что большевики. Тут кто-то спросил: а как насчет ежели царя? Мы подхватили. Тогда твой кум сразу объявил: "Ежели положите за большевиков единогласно, обещаю, что будет у вас царь во главе". Тогда мы твои списки на цыгарки, а евоные -- единогласно, значит...

Слушаю я, и рот разинул, как карась на песке. Вот так кууум... К большевикам перекачнулся! И ничего мне не оставалось делать, как только засвистать. Засвистал, ноженьки мои подкосились, я -- шлеп в телегу.

А приехавши домой, до остервенения нажрался, вдрызг избил супругу, с Васютки же сорвал крест святой, что тот паршивец-то благословил, кум-то. Потом выхватил из-под калитки подворотню и пошел вперед. В руке крест святой, на плече подворотня.

И только лишь я взравнялся с кумовой избой, -- хрясь подворотней в раму... и крест туда, в избу, закинул: на, получай в смысле политики!..

В это самое времечко, то есть после пролома окна, встречает меня отец Порфирий в камилавке.

-- Напрасно, -- говорит, -- ты это сделал-то, теперь стекла дорогие, -- говорит, -- да и не найти. Твой кум обещал, -- говорит, -- царя то не во главе, а в голове. А русская пословица -- свой царь в голове-- и государь император -- две вещи, -- говорит, -- противоположные.

Я сразу сметил тут, что действительно -- обе эти вещи совсем не те, и с великого огорчения вторично напился вдрызг. Вот и все, мил человек. Да.

Ну, мужик теперича не тот... Нее-т... Он те, елехавоха, с царем-то так махнет, что... Да вот, например, я... Я бы давно в коммунисты записался, да срама боюсь: видишь, у меня какое брюхо-то, и нос сизый: чего доброго, начнут чистить и вычистят к свиньям, невзирая, что это от других, более неисповедимых случаев... Да и мужики тоже... Мужик у нас--самый собственник. Да я и сам чтобы супротив собственности никогда не пожелаю говорить самовольно. Фууу... до чего пиво крепкое. Аж пар пошел... Душно как чегой-то... Да ты пей, питеряк, не упомнил вторично, как тебя кликать-то. Пей, не морщись. И вот еще, упреждаю: чтобы про этот самый разговор наш ни гу-гу. Понял? В роде тайной дипломатии. Боюсь, брат. Вдруг дознаются. Особливо в периодическую печать ежели. К чёрту печать! Голову бревном за это проломлю. А ежели в суд подашь, в суде покажу, что все наврал я. Поди-ка, докажи... Кто в дураках-то останется? Да у меня, мол, и кума-то никакого нет, и Васютки-то не бывало отродясь. Поди-ка, докажи... Хе, чудак... мало ли тверезый человек нагородить тебе может всяких врак, раз он впоследствии выпивши. Вот и будешь ты, питеряк, в круглых дурнях!.. Курсив мой.

1922 г.


------------------------------------------------------------------------------


Текст издания: Торжество. Шутейные рассказы / Вяч. Шишков. -- 4-е изд. -- Москва: Недра, 1931 ("Мосполиграф", 16-я тип.). -- 145 с.; 21х15 см.