# Милость преп. Серафима

Иван Сергеевич Шмелев

Ив. Шмелев


Милость преп. Серафима


Ив. Шмелев. Избранные рассказы

Издательство имени Чехова. Нью-Йорк, 1955


То, что произошло со мною в мае сего 1934 года, считаю настолько знаменательным, настолько поучительным и радостным, что не могу умолчать об этом. Мало того: внутренний голос говорит мне, что я должен, должен оповестить об этом верующих в Бога и даже неверующих, дабы и эти, неверующие, задумались... Чудесно слово Исайи: "О, вы, напоминающие о Господе! не умолкайте!" (Исайи, гл. 62, ст. 6).

Старая болезнь моя, впервые сказавшаяся в 1909--1910 гг., обострилась весной 23 г. Еще в Москве доктора, к которым я обращался, предполагали, кишечные мои боли надо объяснить неправильным режимом, -- "много работаете, едите наскоро, не жуя, много курите... очевидно, изобилие и крепость желудочного сока способствуют раздражению слизистой оболочки желудка и кишечника... Расстройство нервной системы также способствует выделению желудочного сока и мешает заживлению язвочек... Меньше курите, пейте больше молока, это пройдет, вы еще молоды, поборете болезнь". Отчасти они были правы. Правда, ни один не предложил исследования лучами Рентгена, ни один не предписал какого-нибудь лекарства... но, повторяю, отчасти они были правы: не определив точно моей болезни, они всё же указывали разумное: воздержание и некоторую диэту. Временами боли были едва терпимы, -- в области печени, -- но я опытом находил средства облегчать их: пил усиленно молоко, старался меньше курить, часто, днями, лежал и много ел. Поешь -- и боли утихали. Странная вещь: во время болей, продолжавшихся иногда по два и по три месяца, я прибавлялся в весе. Это меня успокаивало: ничего серьезного нет. Проходили годы, когда я не чувствовал знакомых и острых или, порой, "рвущих" болей, под печенью. В страшные годы большевизма, в Крыму, болей я не испытывал. Правда, тогда питание было скудное, да и куренье тоже. А может нервные потрясения глушили, давили боли физические? -- не знаю. Пять лет жизни во Франции, с 1923 по весну 28 г. я был почти здоров, если не считать мимолетных болей -- на 1-2 недели. Но ранней весной 1928 года начались такие острые боли, что пришлось обратиться к доктору. Впервые, за многие годы, один наш, русский, доктор в Париже, -- С. М. Серов расспросами и прощупываниями установил предположительно, что у меня язва 12-перстной кишки и настоял на исследовании лучами Рентгена. Исследование подтвердило: да, язва..., но она была, а теперь лишь "раздражение", причиняющее порой боли. Мне прописали лечение бисмутом -- ou nitrate de bismuth и указали пищевой режим. С той поры боли затихали на месяц, на два, и возобновлялись всё с большей силой. Я следовал режиму, не ел острого, пил больше молока, меньше курил, совершенно не пил вина, но боли стали появляться чаще, давали отсрочки всё короче. Наконец, дело дошло до того, что я редкий день не ложился на два-на три часа, чтобы найти знакомое облегчение болям. Но эти облегчения приходили всё реже. Доктора вновь исследовали меня лучами Рентгена, через 2 года, и вновь нашли, что язва была, а теперь -- так, ее последствия, воспаляется оставленная язвой в стенках 12-перстной кишки так называемая на медицинском языке "ниша". Что бы там ни было, но эта "ниша" не давала мне покою. Бывало, я хоть ночами не чувствовал болей, а тут боли начинали меня будить, заставляли вставать и пить теплое молоко. Я стал усиленно принимать "глинку" (caolin), чтобы так, сказать, "замазать", прикрыть язву или "нишу". Теперь уже не помогала и усиленная еда, напротив: через часа два после еды, когда пищевая кашица начинала поступать из желудка в кишечник, тут-то боли и начинали рвать и раздирать когтями, -- в правом боку, под печенью. Пропадала охота к работе, неделями я не присаживался к письменному столу, а лишь перекладывался с постели на диван, с дивана -- на постель. С горечью, с болью душевной, думал: "кончилась моя писательская работа... довольно, пора..." Только присядешь к столу, напишешь две-три строчки... -- они, боли! Там, где-то, меня гложет что-то... именно, гложет, сосет, потом начинает царапать, потом уже и рвать, когтями. На минуту -- другую я находил облегчение, когда выпьешь теплого молока. Полежишь с недельку в постели -- боли на недельку-другую затихают. Так я перемогался до весны 1934 года. Ранней весной я стал испытывать головокружения, слабость. Боли непрекращающиеся. Я стал худеть, заметно. Я ел самое легкое, (и, между прочим, бульон, чего, как раз и не следовало бы), курить почти бросил, давно не ел ничего колбасного, жирного, острого. Принимал всякие "спесиалите" против язв... -- никакого результата. Мне приходило в голову, что язва, может быть, перешла в нечто более опасное, неизлечимое. Начались и рвоты. Еда уже не облегчала, напротив: после приема пищи, через два часа, боли обострялись, начинало "стрелять" и "сверлить" в спине под правой лопаткой, будто там поселился злой жук сверлильщик. Я терял сон, терял аппетит: я уже боялся есть. Всю Страстную неделю были нестерпимые боли. Я люблю церковные песнопения Страстной, и с трудом доходил до церкви; преодолевая боли, стоял и слушал. Помню, в Великую Субботу, в отчаянии я думал: не придется поехать к Светлой Заутрене... Нет, преодолел боли, поехал, -- и боли дорогой кончились. Я отстоял без них Заутреню. Первый день Пасхи их не было, -- как чудо! Но со второго дня боли явились снова и уже не отпускали меня... до конца, до... чудесного, случившегося со мной. Весь апрель я метался, не зная, что же предпринять теперь. Мне стали советовать обратиться к французам-специалистам.

Обычный вес мой упал в середине апреля с 54 кило до 50. Я поехал к известному профессору -- французу Б., специалисту по болезням кишечника и печени. Он взвесил меня: 48 кило. Исследовал меня тщательно, всё расспросил, -- и выражение его лица не сказало мне ничего ободряющего. -- "Думаю что операция необходима... и как можно скорей... -- сказал он, -- вы можете еще вернуть себе здоровье, будете нормально питаться и работать. Но я должен вас исследовать со всех сторон, произвести все анализы, и тогда мы поговорим". Меня исследовали в парижском госпитале Т. Это было 3 мая. Слабый, я насилу добрался с женой до этого отдаленного госпиталя. Боли продолжались: что-то сидело во мне и грызло -- грызло, не переставая. Мне исследовали кровь, меня радиофотографировали всячески, было сделано 12 снимков желудка и кишечника, во всех положениях. Меня измучили: мне выворачивали внутренности, сильно нажимая деревянным шаром на пружине в области болей, подводили шар под желудок, завертывали желудок и там просвечивали -- снимали. Совершенно разбитый, я едва добрался до дому. Я уже не был в силах через три дня приехать в госпиталь, чтобы выслушать приговор профессора, как было условлено. Я лежал бессильный, в болях. Мало того этот барит или барий, который дают принимать внутрь перед просвечиванием, -- я должен был выпить этой "сметаны" большой кувшин! -- застрял во мне, и я чуть не помер через два дня. Срочно вызванный друг-доктор, Серов, опасался или заворота кишек или -- прободения. Температура поднялась до 39°. Молился ли я? Да, молился, маловерный... слабо, нетвердо, без жара... но молился. Я был в подавленности великой, я уже и не помышлял, что вернутся когда-нибудь хотя на краткий срок! -- дни без болей. Рвоты усиливались, боли тоже. Пришло письмо от профессора, где он заявлял, что операция необходима, что язва 12-перстной кишки в полном развитии, что уже захвачен и выход из желудка (пилер), что кишка деформировалась, что стенки желудка дряблы, спазмы и проч... -- ну, словом, я понял, что дело плохо.

Я просил -- только скорей режьте, всё равно... скорей только. А что дальше? Этого "дальше" для меня уже не существовало: дальше -- конец, конечно. Ну, после операции, -- месяцы, год жизни: уже не молод, я так ослаблен. Профессор прописал лекарства -- беладонну (по 10 кап. за едой), висмут, особого приготовления -- Tulasne, глинку -- "Gastrocaol", лепешечки, известковые, против кислотности... (Comprimées de carbonate de chaux, Adrian) и еще -- вспрыскиванья 12 ампул, под кожу (Laristine). -- "Это лечение -- я даю" -- писал он, -- "на 12 дней вам, чтобы немного вас подкрепить перед операцией, но думаю, что это лечение не будет действительным". Я начал принимать уже лекарства с 12, помню, мая. Принимать и молиться. Но какая моя молитва! Не то, чтобы я был неверующим, нет: но крепкой веры, прочной духовности не было, во мне, скажу со всей прямотой. Молился и Великомуч. Пантелеймону, и Преп. Серафиму. Молился и думал -- всё кончено. Сделал распоряжения, на случай. Не столько из глубокой душевной потребности, а скорее -- по православному обычаю, я попросил доброго и достойнейшего иеромонаха о. Мефодия, из Аньера, исповедать и приобщить меня. Он прибыл со Св. Дарами. Мы помолились, и он приобщил меня. Этот день был светлей других, и в этот день -- впервые, кажется, за этот месяц, не было у меня дневных болей. Это было 15 мая. Должен сказать, что еще до приема лекарства профессора, с 9-го мая кончились у меня позывы на рвоту. И, странное дело, -- появился аппетит. Я с наслаждением, помню, сжевал принесенную мне о. Мефодием просфору. Знаю, что обо мне в эти дни душевные друзья мои молились. Да вот же, эта просфорка, вынутая о. Мефодием!..

Меня должны были перевезти в клинику для операции.

Известный хирург -- по происхождению американец, друг русских, много лет работавший в России и в 1905 году покинувший ее, д-р Дю Б... затребовал все радиофотографии мои. Мой друг Р. привез эти снимки от проф. Б.... Я поглядел на них -- и ничего не мог понять: надо быть специалистом, чтобы увидеть на этих темных листах -- из целлулозы, что ли? -- что-нибудь явственное: там были только пятна, светотени, какие-то каналы... -- и всё же, эти пятна и тени сказали профессору, что "l'opération simpose", -- операция необходима. На каждом из 12 снимков сверху было написано тонким почерком, по-французски, белыми чернилами, словно мелом: "Jean Chmeleff pour professeur В..."

И вот мой друг повез эти снимки и еще два бывших у меня, старых, к хирургу Дю Б. Это было 17 или 18 мая. В эту ночь я опять кратко, но, может быть, горячей, чем обычно, мысленно взмолился... -- именно, взмолился, как бы в отчаянии, Преп. Серафиму: "Ты, Святой, Преподобный Серафим... можешь!.. верую, что Ты можешь!.." Только. Ночью были небольшие боли, но скоро успокоились, и я заснул. Заснул ли? Не могу сказать уверенно: может быть, это как бы предсонье было. И вот, я вижу... радиоснимки, те, стопку в 12 штук, и на первом -- остальных я не видел, -- всё тем же тонким почерком, уже не по-французски, а по-русски, меловыми чернилами, написано... Но не было уже ни "Jean Chmeleff", ни "pour professeur В..." А явственно-явственно ну, вот, как, сейчас вижу: "Св. Серафим". Только. Русскими буквами, и с сокращением "Св." И всё. Я тут же проснулся или пришел в себя. Болей не было. Спокойствие во мне было, будто свалилась тяжесть. Операция была уже нестрашна мне. Я позвал жену -- она дремала на соседней кровати, истомленная бессонными ночами, моими болями и своею душевной болью. Я сказал ей: вот, что я видел сейчас... Знаешь, а ведь Святой Серафим всех покрыл... и меня, и профессора... и нет нас, а только -- "Св. Серафим". Жене показалось это знаменательным. И мне -- тоже. Словом, мне стало легче, душевно легче. Я почувствовал, что Он, Святой, здесь, с нами... Это я так ясно почувствовал, будто Он был, действительно, тут. Никогда в жизни я так не чувствовал присутствие уже отшедших... Я как бы уже знал, что теперь, что бы ни случилось, всё будет хорошо, всё будет так, как нужно. И вот, неопределимое чувство как бы спокойной уверенности поселилось во мне: Он со мной, я под Его покровом, в Его опеке, и мне ничего не страшно. Такое чувство, как будто я знаю, что обо мне печется Могущественный, для Которого нет знаемых нами земных законов жизни: всё может теперь быть! Всё... -- до чудесного. Во мне укрепилась вера в мир иной, незнаемый нами, лишь чуемый, но -- существующий подлинно. Необыкновенное это чувство -- радостности! -- для маловеров! С ним, с иным миром неразрывны святые, праведники, подвижники: он им дает блаженное состояние души, радостность. А Преподобный Серафим... да он же -- сама радость. И отсвет радости этой, только отсвет, -- радостно осиял меня. Не скажу, чтобы это чувство радости проявлялось во мне открыто. Нет, оно было во мне, внутри меня, в душе моей, как мимолетное чувство, которое вот-вот исчезнет. Оно было во мне, как вспоминаемое радостное что-то, но что -- определить я не мог сознанием: так, радостное, укрывающее от меня черный провал -- мое отчаяние, которое меня давило. Теперь отчаяние ослабело, забывалось.

Дневные боли не приходили. Мне предстояла операция, я об этом думал с стесненным сердцем, -- и забывал: будто может случиться так, что и не будет никакой операции, а так... Может быть и будет даже, но так будет, что как-будто и не будет... Смутное, неопределимое такое чувство. Мне делали впрыскивание под кожу "ля-ристин'а" 12 ампул, я принимал назначенные лекарства, и не мог дождаться, когда же дадут мне есть. Аппетит, небывалый, давно забытый, овладел мною, словно я уже вполне здоров, только вот -- эта операция! я смотрел на исхудавшие мои руки... что сталось с ними! А ноги... -- кости! Я всё еще худею? и буду худеть? Но почему же так есть мне хочется? Значит, тело мое здорово, если так требует?..

22 мая меня повезли к хирургу Дю Б..., на его квартиру. Он слушает рассказ -- историю моей болезни, очень строго: не любит многословия. Велит прилечь и начинает исследовать: "больно?" -- нет... "а тут?.." -- нет. Захватывает жмет то место, где, бывало, скребло, точило: нет, не больно. Я думаю, зачем же операция? Хирург поглаживает мне бока и говорит, но уже ласково: "ну, хорошо-с". Просматривает доставленные ему еще вчера рентгеновские снимки. "Эти снимки мне ничего не говорят... ровно ничего... -- и подымает плечи, -- я ничего не вижу! я должен сам вас снова 'просветить на экране... Ваша болезнь... коварная! Ложитесь в наш госпиталь, и чем скорей -- тем лучше. "Странно" снимки! ничего не говорят "я ничего не вижу..." Но, ведь, говорили же они профессору Б.? и он видел!? Я вспомнил "сон": "Св. Серафим"! Он покрыл, "заместил" собою и меня, и профессора Б. Может быть закрыл и то, что видел профессор?.. и потому-то хирург Дю Б... не видит?.. 24 мая меня положили в лучший из госпиталей, в американский, где Дю Б. оперирует. Меня взвешивают: 45 к., опять падение! А, всё равно, только бы дали есть. Я один в светлой большой палате, -- в дальнем углу какой-то молодой американец. Я пью с жадностью молоко, прошу есть, но мне нельзя: завтра будут меня просвечивать. А пока делают анализы, выстукивают меня, выслушивают, разные доктора, смотрят снимки и -- ничего не видят?! Но там всё же "каналы" и светотени. Сестры на разных языках спрашивают, как я себя чувствую. Прекрасно, только дайте поскорей есть. Мне дозволяют молока, -- только молока. Я попиваю до полуночи, с наслаждением небывалым. Чудесное, необыкновенное молоко! Я -- один, мне грустно: за сколько лет, впервые, я один, -- и всё же, есть во мне какая то несознаваемая радость. Что же это такое... радостное во мне?.. Я начинаю разбираться в мыслях... да-а, "Св. Серафим"! Он и здесь, ведь! вовсе я не один... правда, тут всё американцы, француженки, шведки, швейцарка даже, -- чужие всё... но Он со мной. Поздно совсем входит сестра, русская! -- "Вы не один здесь", говорит она ласково -- "за вами следят добрые души", -- так и сказала "следят"! и "добрые... души"! "мы ведь вас хорошо знаем и любим". Правда?! -- спрашивает моя душа. Мне светлее. Кто же она, добрая душа, -- русская? Да, сестра, здесь служит, племянница В. Ф. Малинина. Я его знаю хорошо, москвич он, навещал меня в начале мая. Я рад ласковой сестре, душевной, нашей. Она говорит, что знает мои книги... "Неупиваемая чаша" -- всегда при ней. Я думаю: она так, чтобы утешить лаской меня, больного. Мне и светло, горестно: всё кончилось, какой же я теперь работник! Она уходит, но... нет, я не один, у меня здесь родные души, и Он, со мной, тоже наш, самый русский, из Сарова, курянин по рождению, мое прибежище -- моя надежда. Здесь, в этой -- чужой всему во мне -- Европе. Он всё видит, -- всё знает, и всё Он может. Уверенность, что Он со мной, что я в Его опеке, -- могущественнейшей опеке во мне, всё крепнет, влилась в меня и никогда не пропадет, я знаю. И оттого я хочу есть, и оттого не думаю, что скоро будут меня резать. С непривычки, мне одному мучительно тоскливо: жена придет ведь только завтра, на два часа всего. И всё же, мне это переносно, ибо не один я тут, а -- всё может случиться так, что..." Я боюсь додумывать: "что операция и не будет". Может... Он всё может! Утром меня снимают, долго смотрят через экран: сам хирург и специалист -- рентгеновец, оба люди немолодые. Гымкают, пожимают плечами. Нажимают -- не сильно пальцами, спрашивают -- больно? Ничего не больно... ибо всё может быть. Я опять пью "сметану". Мне говорят -- можете идти очень хорошо. Для них? поняли? нашли? всё ясно? Мне ничего не говорят.

На утро хирург Дю Б. говорит мне: "пока ничего не могу сказать... болезнь коварная..." Да что же это за "коварная" болезнь? Я хочу есть и есть. Об операции мне скажут -- дня через два. Мне начинает думаться, что дело плохо: стоит ли и делать операцию, -- потому и не говорят, -- не знают? Мне подают подносы с разной пищей, очень красиво приготовленной: американцы! Я удивляюсь: острые какие блюда, а бифштекс, с крепким бульоном даже, прямо, яд! Я сам назначаю себе диэту, и мне дают... Да, ведь здесь только оперируют... меня то привели сюда оперировать, а не лечить. Я плохо сплю, но болей нет и ночью, -- первая ночь, когда у меня нет болей!

Сегодня меня будут оперировать? Нет, пока. Приходит Дю Б. Говорит: -- "Ваша болезнь коварная..." Опять! -- "я не вижу необходимости в операции.... так и напишу профессору. Я не уверен, что операция даст лучшие результаты, чем те которые уже есть..." Он говорит по-русски, но очень медленно и очень грамматически правильно, старается. А я с бьющимся, с торжествующим сердцем, думаю: "покрыл и его". Да: Он, "Св. Серафим", покрыл... Это Он... -- "лучшие результаты". Лечение проф. Б.? Да лечение, полезное, но... Он покрыл. Я знаю: Он и лечению профессора Б. дал силу: ведь сам профессор ясно же написал, -- у меня цело его письмо! -- "в активность лечения не верю", -- а уж ему ли не знать, когда десятки тысяч больных прошли через его руки! -- "и потому считаю, что операция необходима". А вот хирург Дю Б. говорит -- не вижу повелительных оснований для операции. А он всё видит, всё знает и направляет так, как надо. Ибо Он в разряде ином, где наши все законы Ему яснее всех профессоров, и у Него другие, высшие законы, по которым можно законы наши так направлять, что "невозможное" становится возможным. Мне говорит дальше хирург Дю Б., что желудок хороший, что пилор -- выход из желудка, не затронут, что... Одним словом, я, пробыв в госпитале пять суток, выхожу из него, под руку с поддерживающей меня женой, слабый... кружится голова, но, Боже, как чудесно! какие великолепные каштаны, зеленые-зеленые, и какое ласковое, радостное небо... какой живой Париж, какие милые люди, как весело мчит автобус... и вот, дыра "метро", но и там, под землей, какие плакаты на стенах, какие краски! Только слабость... и ужасно есть хочется. А вот и моя квартира, мой "ремингтон", с которым я прощался, мой стол, забытые, покинутые письма, рукописи... Господи, неужели я еще буду писать?! Сена под окнами, внизу. Какая светлая она... теперь! Вон старичок идет, какой же милый старичок!.. А у меня нет Его, образа Его... Но Он же тут, всегда со мною, в сердце... -- Радость о Господе!

Я ем, лечусь, радуюсь, дышу. Через две недели мой вес 49 кило. Еще через две недели 51 кило. Болей нет.

Я уже не шатаюсь, ступаю твердо, занимаюсь даже... гимнастикой. Какая радость! -- Я могу думать даже, читать и отвечать на письма. Во мне родятся мысли, планы... рождается желание писать. Нет, я еще не конченный, я буду... Я молюсь, пробую молиться, благодарю... Страшусь и думать, что Он призрел меня, такого маловера. Но знаю: Он -- призрел.

Слава Господу! Слава Преподобному. Ходатаю: вот, уже семь месяцев прошло... я жил в горах, гулял, взбирался на высоту, -- ничего, болей -- ни разу! Правда, я очень осторожен, держу диэту, принимаю время от времени лекарства -- "глинку". Боюсь и думать, что исцелен. Но вот, с памятного дня, с 24 мая, с первого дня в госпитале, боли меня оставили. Совсем? может быть, вернутся? Но что бы ни было, я твердо знаю: Преподобный всех нас покрыл, всех отстранил, -- и с нами -- законы наши, земные... и стало возможным то непредвиденное, что повелело докторам внимательней всмотреться -- может быть втайне и вопрошать, что это? -- и удержаться от операции, которая "была необходима". Может быть, операция меня... -- не надо размышлять. По ощущениям своим я знаю: радостное со мной случилось. Если не говорю "чудо со мной случилось", так потому, что не считаю себя достойным чуда. Но внутренне-то, в глубине, я знаю, что чудо: Благостию Господней, Преподобного Серафима Милостию.


28 декабря 1934.

Париж.